Buch lesen: "Дальняя работа. Волга за спиной"

Глава 1. Приказ на берег

Промоина за откосом была сухая и глубокая по грудь. Пахло гарью, хотя на этом берегу гореть было нечему: горело за водой и доставало сюда. Песок выбили до твёрдости, следов в нём стояло столько, что отдельного следа уже не прочесть, и все они шли в одну сторону — вниз, к воде.

Илья сидел у стенки и держал карту на колене, не разворачивая. Мимо, поверху, давно шли люди. Их не считали и не строили; они шли, пока было куда идти, и останавливались там, где останавливались передние.

— Берестов. К ротному.

Ветров сказал это сверху, не спускаясь, и пошёл дальше по краю промоины: звал он не одного Илью.

Малинин ждал у обрыва. Он был выше всех, кто стоял рядом, и не садился; вниз он тоже не спустился. Из левого нагрудного кармана Малинин достал лист, сложенный вчетверо, развернул его до половины и дальше разворачивать не стал.

— С девятнадцати ноль-ноль дивизия числится в шестьдесят второй армии, — сказал он. — Переправа ночью.

— Полком? — спросил Ветров.

— К пяти ноль-ноль на той стороне — не меньше двух полков.

— Мы в этих двух?

— Нет.

Малинин сложил лист по прежним сгибам, убрал в карман и застегнул карман.

— Первыми идут не мы. Мы — когда очередь.

Снизу, от воды, доносилось железо: что-то тащили и роняли, потом тащили снова. Звук повторялся так часто, что на него уже не оборачивались.

— Кто нам к берегу придан? — спросил Ветров.

— Никто. — Малинин сказал это без нажима, как говорят о том, что от них не зависит. — Людей мне не добавят, места у воды не прибавится. Что есть, с тем и пойдёте.

— Задача моя?

— Участок — от промоины до воды. Время — с темнотой. Результат — люди в очереди и целые. — Малинин повёл ладонью поперёк, отсекая всё остальное. — Так и доложите. Другого мне не докладывайте.

Он посмотрел на Илью — коротко, как смотрят на исполнителя. Глаза у него были синие, и в уходящем свете они не потемнели вместе со всем прочим.

— Отделение ваше?

— Моё, товарищ старший лейтенант.

— Доведёте.

Малинин ушёл вдоль обрыва, не оглядываясь на них и не ускоряя шага. Ветров подождал, пока он отойдёт, и повернулся.

— Подымай людей. Ночью на ту сторону.

— Порядок какой?

— Такой: к воде и на ту сторону.

— Это не порядок, товарищ лейтенант.

Шрам над правой бровью у Ветрова был короткий и белый. Бровь поднялась, шрам остался на месте.

— Тогда назови сам. Исполнитель?

— Я.

— Срок?

— К полной темноте отделение под откосом, у второй промоины.

— Почему не раньше?

— Раньше — это стоять у воды. У воды нам стоять незачем.

— Точка сбора?

— Вторая промоина. Дам своим две приметы, чтобы нашли её без меня.

— Без тебя — это как?

— Это когда темно.

Ветров смотрел на него ещё немного, будто ждал, что Илья добавит про себя что-нибудь лишнее. Илья не добавил.

— А если у второй промоины будет занято?

— Тогда встану выше по откосу, приметы останутся те же. Промоина — сбор. Приметы к ней выводят.

— Кто ведёт голову?

— Я. Замыкает Зимин.

— Кто вас вызовет к воде?

— Не знаю. Поэтому людей соберу заранее, а к воде поведу только по команде.

— Отставшие будут?

— Постараюсь, чтобы не было.

— Не старайся. Скажи, что сделаешь.

— Отставший идёт к промоине по приметам и ждёт там. Забирать его буду я, а не взвод.

— Взвод и не пойдёт, — сказал Ветров. — Взводу некогда.

— Что взвод с этого имеет?

— Ночью вы нас не ищете, — сказал Илья. — И в проходе мы не стоим.

Ветров протянул руку. Илья отдал карту. Тот нашёл берег, повернул лист и загнул угол внутрь — всё, что было за водой, ушло под сгиб и легло изнанкой кверху.

— Сюда пока не смотри.

— Я и не смотрю.

— Смотришь. — Ветров вернул карту. — Все смотрят.

Ветров больше ничего не добавил. Он пошёл вдоль промоины дальше, а Илья остался с картой, у которой один угол теперь лежал не так, как остальные, и не давал ей складываться ровно. Илья прижал загнутый угол большим пальцем. Стоило отпустить, лист снова расходился на сгибе.

Илья раскрыл блокнот поперёк и записал подряд: участок, время, результат. Под ними — своё: вторая промоина, полная темнота, две приметы. Писать на колене было неудобно, буквы выходили крупнее, чем он хотел, и это было к лучшему: в темноте мелкое не читается.

Свет уходил быстро, и уходил он неровно — сначала со дна промоины, потом с песка, и дольше всего держался на воде.

* * *

Отделение сидело под откосом в отрытых наспех ямах, и ямы были плохие: неглубокие, с осыпающимся краем; Илья не стал их углублять, потому что углублять яму, из которой скоро выходить, — работа для спокойствия, а не для дела.

Винтовку он снял с плеча и положил поперёк колен; ремень был растянут. Под левой ключицей у Ильи оставался старый рубец, и ремень всё время находил его, будто был для этого сделан. Илья подтянул ремень, перекинул на другое плечо и проверил крепления. Затвор вынул, обтёр насухо и поставил обратно, слушая, как он идёт; ствол протёр, затем поднял винтовку к свету, которого уже почти не было, а по-настоящему проверял не глазом, а тем, как шла ветошь. Подсумки перевесил вперёд, чтобы не били по бедру на спуске.

Блокнот у него был маленький и раскрывался поперёк — так удобнее, когда пишешь стоя и держишь одной рукой. До этого дня в нём стояли только его отметки: цифры, слово, иногда стрелка — где промерено, где сошлось, где не сошлось и почему; он никому его не показывал, потому что записи делались для себя и понятны были ему одному.

Он перевернул страницу и провёл поперёк неё черту: слева — примета, справа — время.

Карту он складывал не пополам, а гармошкой, узкими полосами, чтобы наружу выходил один рабочий кусок, а остальное лежало под ним. Так приучали на дорожной съёмке в Белоруссии: развернуть целиком было негде, стола не было, было колено, и карта должна была открываться по частям; руки помнили порядок сгибов лучше, чем он сам.

Илья прошёл вдоль своих, считая не людей, а руки и ремни: что у кого на себе, что придётся нести вдвоём, кто уже перекладывал вещмешок и кто не перекладывал ни разу. Один сидел с размотанной обмоткой и мотал её заново, торопясь; Илья постоял над ним, пока тот не домотал и не перемотал ещё раз, ровно. Другой спал сидя, уронив голову на мешок, и его Илья тронул за плечо.

— Не сейчас.

— Я на минуту.

— Не сейчас.

Илья присел у края ям.

— Что на себе — то и пойдёт. Всё, что придерживаете руками, перевесить сейчас. На спуске руки нужны.

— Товарищ младший сержант, а на той стороне что?

— Не знаю.

— Совсем не знаете?

— Совсем. — Илья не стал смягчать ответ. — Знаю участок до воды. Дальше начнётся, когда начнётся.

Спросивший помолчал и перевесил флягу с левого боку на правый, хотя ему этого не говорили.

Он взял у ближнего винтовку, не спрашивая, открыл затвор и увидел в нём песок.

— Сейчас сделаю.

— Не сейчас. Сначала это, потом всё остальное.

Боец сел на дно ямы и стал протирать; Илья пошёл дальше, а на обратном пути посмотрел ещё раз — теперь затвор был чистый.

Бойцы взялись за вещмешок с общим имуществом с двух концов, как носят по ровному, но Илья их развёл.

— На узкой тропе вдвоём за один конец не возьмётесь. Понесёт один. Другой идёт сзади порожняком и на середине меняет.

— А где середина?

— Где скажу. Кто берёт первым?

Назвали не сразу, и он дождался, пока назовут сами, а не пока назначит он.

Михаил сидел с краю, вытягивал из-под обмотки отрезок проволоки и гнул его, глядя не на проволоку, а на воду. Кончик левого мизинца у него был сломан давно и сросся коротким, и проволоку он держал остальными пальцами; седина у висков в этом свете была заметнее, чем днём.

— Когда выходим? — спросил он.

— С темнотой.

— С какой темнотой? Когда стемнеет или когда скажут?

— Когда скажут.

— Тогда так и говори. — Михаил перегнул проволоку. — «С темнотой» — это не время. Это самочувствие.

— Сбор — к полной темноте. Выход — после команды.

— Вот теперь одно с другим не спутать. — Он повернул проволоку и посмотрел вдоль неё, как смотрят вдоль рейки. — А очередь у воды сколько стоит?

— Не знаю.

— Плохо. Стоять всегда дольше, чем идти.

Илья повернулся к ямам и подождал, пока замолчат.

— Слушать. Сбор — вторая промоина. Кто отстанет, ищет её по двум приметам, не по одной. Первая — кромка верха откоса там, где она становится ровной. Вторая — куст ниже, на срезе. У нужной промоины куст стоит прямо под концом ровной кромки.

— А если куст не под кромкой? — спросил кто-то из ямы.

— Значит, ты не там. Возвращаешься к верхней линии и ищешь куст заново.

— А если под ней?

— Стоишь. Дальше не идёшь и ждёшь.

— А если не видно ни кромки, ни куста?

— Тогда ты ушёл вниз. Поднимайся, пока не увидишь ровную кромку.

Он заставил повторить; сначала называли один куст, без верхней кромки, а в темноте одна примета выведет не туда. Повторяли, пока каждый не назвал обе и связь между ними.

— Записал? — спросил Михаил.

— Записал.

— Покажи.

Илья повернул блокнот к нему; Михаил прочитал короткую запись и ещё немного смотрел на страницу.

— Понял.

Он снова перегнул проволоку и убрал её обратно под обмотку.

— Это зачем?

— Затем же, зачем тебе бумага.

— У тебя не написано.

— У меня согнуто. Бумага мокнет.

— Мокнет — это ты про воду?

— Это я про воду.

Илья не стал спрашивать, откуда у него такая уверенность насчёт того, что будет на воде, и дописал под порядком выхода ещё строку, жирно подчеркнув: приметы знает Зимин.

Илья сказал в сторону ям, не повышая голоса:

— Если меня не будет, приметы у Зимина. Спрашивать у него.

Ему не ответили; кто-то в яме перевернул мешок другой стороной и лёг обратно.

* * *

До них дошла команда подходить к воде.

К проходу шли не одни они. Сверху, от дороги, спускались чужие — не спеша, но плотно, и чем ближе к воде, тем плотнее.

Проход был один и шёл вниз от сборной промоины к воде. Справа его закрывал обрыв, слева — отвал, а между ними тянулась узкая тропа, вытоптанная до глины. Куст-примета оставался у верхнего входа; у нижнего выхода отвал кончался, и дальше до воды лежала открытая полоса песка. Люди втягивались в проход сверху, а выходили внизу медленнее, чем входили.

Илья смотрел не на людей, а под них. Глина в проходе лежала неровно: у входа она была затёрта ровно, шагом, а ближе к середине начиналась толчея — набитая на месте, каблуками в одну ямку, вглубь, а не вперёд. Там вставали, и вставали не сегодня.

Он сверил набитую ямку в середине прохода с местом, где толпа застыла сейчас. Совпало.

Илья остановил своих у отвала и лёг рядом с Михаилом.

— Смотри на людей, — сказал Михаил. — Не на воду.

— Смотрю.

— Входят и встают. Наберётся столько, что не пройти, — и после этого прилетает.

— Через сколько после?

— Не через сколько. После.

— Ты по чему это взял?

— По стоянию. Считал не разрывы. Считал, сколько стоят перед тем, как прилетит. Разрывы врозь. Стояние всякий раз одно и то же.

Илья поднялся выше по откосу и лёг снова. Отсюда проход был виден весь — от куста у верхнего входа до конца отвала внизу; за ним открывалась песчаная полоса до уреза.

Он проверял не тропу, а то, откуда её видно с той стороны. Справа мешал обрыв, надёжно закрывавший её на всю длину. Слева стоял отвал, за ним — кусты. Открытым оставался один узкий створ, и приходился он ровно на то место, где люди вставали.

Одного положения ему было мало: с высоты всякая щель кажется шире, чем она есть. Илья спустился ниже отвала, лёг и посмотрел ту же тропу с другой точки. Створ не закрылся и не поехал в сторону. Он остался там же и той же ширины — значит, дело было не в том, откуда смотрит Илья, а в том, как стоят обрыв и отвал.

По месту выходило, что через узкий створ виден весь проход.

По времени — что огонь приходит не по часам. Илья лежал и считал про себя, не спрашивая Михаила, и ложилось неровно: то часто, то с долгим перерывом — дольше, чем требовалось для прохода. Если бы клали по часам, такого провала не было бы.

Он сполз обратно к отвалу и не стал выбирать из двух то, что удобнее. После нижнего выхода можно было держаться у самой воды, но узкое место всё равно приходилось проходить.

— После разрыва войдём все разом. Выйдем — низом, у самой воды, — сказал он.

— Низом — согласен. Разом — нет.

— Почему?

— Потому что ты идёшь по их часам. — Михаил показал согнутой проволокой на тропу. — У них не часы. На разъезде состав пропускают не по расписанию, а когда путь свободен. Освободился — пошёл следующий. Тут наоборот: набилось — и прилетело.

— А если я ошибаюсь и это просто пристреляно? Тогда часы есть.

— Тогда ты всё равно не должен стоять в проходе. — Михаил не отвёл проволоку. — Если там человек, не даём ему скопления. Если место пристреляно заранее, не ждём на нём следующего разрыва. В любом случае стоять нельзя.

Илья ещё раз посмотрел на створ. За ним, на той стороне, мог сидеть человек и смотреть сюда, а мог не сидеть никто, и тропа могла быть пристреляна заранее, и тогда кладут по ней на звук и на скопление. Отсюда это не проверялось ничем: с этого берега человека за створом не увидишь, а по разрывам его не отличишь от заранее записанного рубежа. Но и то и другое требовало от него одного и того же, и дальше он думать не стал.

— Идём небольшими группами, — сказал он. — Между группами — не бегом, а шагом. Чтобы задним было видно, куда делись передние.

— Голову кто?

— Ты.

Михаил повернул голову.

— Ты Ветрову другое сказал.

— Сказал.

— Скажешь заново?

— Сам скажу.

— Скажи сегодня. Не завтра.

— Скажу сегодня.

Михаил помолчал, затем убрал проволоку.

— А ты где?

— Последним. Затор разбивают сзади. Спереди он не разбивается — спереди его только уговаривают.

— Считать выходящих?

— Считай. Кто вышел — у тебя. Кто не вышел — у меня.

— А если не выйдет никто?

— Тогда ты стоишь за концом отвала у нижнего выхода и назад не идёшь. Назад пойду я один.

— Это ты сейчас придумал?

— Это я сейчас решил.

Илья записал поперёк страницы порядок групп — кто за кем — и прочёл вслух. Заставил повторить и это. Один назвал себя не с теми, и Илья прочёл ещё раз, медленнее, а потом переспросил его отдельно.

* * *

Тропа впереди начала пустеть.

Пошли, когда проход заметно поредел.

Михаил повёл переднюю группу через проход и встал за концом отвала у нижнего выхода, лицом назад.

Следующая группа вошла в проход.

Из-за отвала в тропу втянулись чужие — сразу много и плотно, потому что оттуда, откуда они шли, их тоже кто-то торопил. Тропа встала.

— Не стоять, — сказал Илья в спину переднему. — Идти.

Боец не пошёл. Впереди стояли, и идти было некуда.

Прилетело левее, в отвал. Песок ударил сбоку и сверху, набился за воротник, и в рот попала глина. Следом легло ближе, у самой тропы. Проход рассыпался: люди пошли назад и вверх, на откос, потому что вверх — это не туда, куда падает.

Один из его пошёл со всеми, назад и вверх.

Илья взял его за ремень и развернул к себе. Тот рванулся. Илья держал.

— Верх откоса и куст! — сказал он ему в ухо. — Сойдутся — стой!

Тот перестал рваться и пошёл вниз, к воде, спотыкаясь, но вниз.

Илья толкнул в спину следующего. Потом ещё одного. Потом чужого, который сел на тропе и не вставал: этого он поднял под мышки, вывел со сбитой тропы, дальше тот пошёл сам.

Тропа освободилась рывком: поднятый боец пошёл, за ним сдвинулись остальные.

Он вышел из прохода последним, миновал конец отвала и увёл оставшихся ниже, к полосе песка у самой воды. Вода шла рядом, вровень с песком, не давала никакого звука и от этого казалась ближе, чем была.

У нижнего выхода стоял Михаил.

— Все, — сказал он.

— Точно все?

— Все. Я считал выходящих.

— Пересчитай ещё раз. Я считал входящих.

Михаил пересчитал. Сошлось.

— Долго вышло, — сказал Илья.

— Долго. Разом было бы быстрее.

— Разом мы бы сейчас сидели наверху, на откосе.

Михаил посмотрел туда, где ещё сидели ушедшие вверх чужие, и ничего не ответил.

— Мешок?

— Мешок остался в проходе. Наш.

Возвращаться Илья не стал. Он сунул руку за отворот и нашёл карту там, где она и была, — сложенная гармошкой, углом внутрь. Угол был на месте. Блокнот лежал под ней, и его он тоже нашёл, не вынимая.

Двое сидели на песке. Тот, кого он разворачивал за ремень, стоял и смотрел на куст, будто ещё сверял.

— Совместились? — спросил Илья.

— Сошлись.

— Тогда садись.

От нижнего выхода к очереди вдоль уреза шли по одному. Очередь не двигалась, и было её не видно ни в начало, ни в конец: видно было только тех, кто ближе. Впереди уходили другие. Кто именно уходил, никто не называл, и спросить было не у кого.

В очереди не разговаривали. Всё, что можно было спросить, спрашивали в промоине; здесь стояли и ждали, когда позовут.

Кто-то впереди спросил, скоро ли. Ему не ответили — не потому, что не хотели, а потому, что отвечать было нечем. Вопрос прошёл по очереди назад, дошёл до них и дальше не пошёл.

Ветров нашёл их с той стороны, откуда его не ждали: он шёл вдоль очереди и считал головы.

— Докладывай.

— Участок пройден. Время — после полной темноты. Результат — отделение в очереди, целое.

— Всё?

— Вещмешок остался в проходе.

— Мешок — не участок, не время и не результат. — Ветров дошёл до конца их куска очереди и вернулся. — Голову вёл кто?

— Зимин.

— Ты говорил — ты.

— Говорил. Поменял перед проходом.

— Почему?

— Затор разбивают сзади.

Ветров не ответил сразу.

— В другой раз говори до того, как поменяешь.

— Не всегда выйдет.

— Тогда говори сразу после, а не когда я сам приду и спрошу. — Он кивнул на карман, где был блокнот. — Что там у тебя?

— Приметы. И порядок.

— На той стороне покажешь взводу. Не мне — взводу.

— Покажу.

Ветров пошёл дальше вдоль очереди, загибая на ходу угол своей карты внутрь; загибал он его не глядя, как застёгивают пуговицу.

Илья сел на песок и раскрыл блокнот. Страница была в песке. Он смахнул её ладонью, и обе приметы читались, только слово «куст» подтёрлось снизу; он обвёл его заново.

Ниже записал поперёк — коротко, крупно, как пишут то, что придётся читать в темноте и чужими руками: в проходе не стоять.

Потом повернул блокнот к Михаилу. Тот прочитал и кивнул, а спустя время достал проволоку и согнул её ещё раз.

Гарь здесь была гуще, чем в промоине, и держалась низко, у самой воды.

Впереди, у уреза, начали считать людей. Очередь подалась вперёд на шаг, и Илья перекинул ремень винтовки на плечо.

Глава 2. Переправа

Было пять часов, и ничего не изменилось.

Илья знал только то, что было сказано вчера: к пяти на той стороне должно быть не меньше двух полков. Кто успел туда к пяти, отсюда не проверялось. Их очередь стояла на прежнем месте, подавалась вперёд короткими рывками и снова стояла, и всё, что можно было из этого вывести, — что они не первые. Это он знал и вчера.

Свет прибывал снизу, от воды. Сначала стало видно урез, потом песок под ногами, потом тот берег проступил узкой полосой, как бумага под карандашом.

Очередь подавалась и стояла. Впереди уходили; кто именно, отсюда не разбиралось — видно было спины, потом воду, дальше ничего. Обратно не шёл никто, и это ничего не значило: возвращаться было незачем.

Илья считал промежутки между подачами очереди. Они выходили разными и не складывались ни в расписание, ни в обещание.

— Что берёшь? — спросил Михаил.

— Верх стены. Чёрный, правее светлого.

— Высоко.

— Потому и беру. Видно с любого места.

— В дыму с любого места ничего не видно. — Михаил вытянул из-под обмотки проволоку и положил её поперёк колена. — Дым идёт снизу и высокое съедает первым. Низ бери.

— Низ с воды не читается.

— С середины — нет. У берега только он и читается.

Илья посмотрел ещё раз. Чёрный верх стены стоял отдельно от всего и держался ровно; глаз ложился на него сам, без работы.

— Тогда две, — сказал он. — Верх стены — пока идём. Излом берега — когда подойдём.

— Излом какой?

— Где берег перестаёт быть ровным и уходит вниз. Другого такого на этом куске нет.

— Виден, пока по нему не положат.

— Под ним останется откос. Откос не убрать.

Михаил согнул проволоку и посмотрел вдоль неё, туда же.

Правее чёрного верха в стене стоял пролом. Он был светлее всего, что рядом: свет проходил насквозь, и было видно, что за ним есть ещё куда идти. Из воды к нему поднималась широкая пологая осыпь; лучшего подъёма на этом куске берега не было.

— Туда все и полезут, — сказал Михаил.

— И мы?

— Это ты скажешь.

— Скажу, когда подойдём.

Он повернулся к своим.

— Слушать. Ориентиров два. Первый — чёрный верх стены, вон он. Второй — излом берега, левее.

— Который левее? Там всё левее.

— Там, где ровное кончается и уходит вниз. Пока идём — держите верх. Не станет верха — держите излом.

— А если и излома не станет?

— Тогда держитесь того, кто рядом, и не лезьте на светлое.

Он велел показать пальцем. Справились не все и не сразу; несколько рук указали на светлое, потому что оно было заметнее всего. Илья поправил направление и заставил каждого удержать чёрный верх.

— Светлое — не наше. Повтори.

— Светлое — не наше.

— Теперь все.

Повторили вразнобой, но повторили.

— Сколько идти? — спросил Михаил.

— Не знаю.

— Плохо. Считать нечем.

— Считай от подачи до подачи. Пойдём — сравнишь с тем, что насчитал.

Михаил согнул проволоку и оставил её согнутой.

Илья раскрыл блокнот и провёл от края страницы линию к воде. Чёрный верх стены лёг у дальнего конца, излом берега — ниже, там, где линия упиралась в урез. Между отметками он оставил чистое место: с воды ещё предстояло понять, где одна перестанет работать и придётся переходить на другую. Рядом записал коротко: светлый пролом не брать.

Он показал страницу Михаилу. Тот приложил проволоку к двум отметкам и сделал сгиб между ними. Сгиб ничего не измерял и направления не хранил; Михаил пометил им только порядок работы: сперва верх стены, после его исчезновения — излом. Илья оставил места на странице, Михаил — последовательность на проволоке.

* * *

Позвали не по фамилии и не по подразделению — рукой, вдоль очереди, и очередь пошла. Кто-то впереди заторопился, и его придержали за плечо, и он перестал торопиться.

На посадку пошли все, до кого дошёл жест; состав уже никто не разбирал. Илья следил за плавучим настилом под ногами, за мокрыми местами и за тем, насколько близко окажется вода.

— Только на себе! — крикнули спереди. — В руках не нести!

Кричали не им и не для них, но относилось это ко всем.

Илья повернулся к своим.

— Что в руках — оставить здесь. Не бросать, а положить у откоса и запомнить где.

— А потом?

— Потом не будет. Забирать сюда никто не пойдёт.

Всё, что ещё не успели убрать на себя, легло на песок под откосом. Последний из замешкавшихся постоял над своей ношей и отошёл не сразу.

— Товарищ младший сержант, а если понадобится?

— Понадобится — обойдёмся.

— Оно ж целое.

— Пока целое. — Илья посмотрел на него и объяснять заново не стал. — Клади к откосу, запоминай место и иди.

Тот положил ношу, посмотрел на откос, перевёл взгляд к воде и вернулся к первой примете. Делал так, как ему говорили ночью. Илья это заметил и ничего не сказал.

— Зимин со мной, — сказал Илья. — Остальные — по вчерашнему порядку. Группа от группы не отходит. Если разведёт — держитесь того, кто рядом, а не того, кого ищете.

— А ориентир?

— Верх стены, чёрный. Правее него светлое — это не наше.

Он поднял голос для чужих, которые садились вместе с ними. Кто-то переспросил про светлое, и Илья ответил ему теми же словами.

Ударило где-то выше по берегу, за откосом, и в очереди присели все разом, а потом так же разом встали. Посадка от этого не остановилась и не ускорилась.

Следующий разрыв лёг ближе, правее посадки, у самого уреза. Очередь качнулась назад, и там, где она шла между откосом и водой, стало плотно.

Илья взял ближнего к себе за плечо и повернул его.

— Здесь не стоять. Проходи вперёд и садись.

— Там ещё не сели.

— Сядут. Проходи.

Он вывел своих из плотного места по очереди и вышел последним. То же самое он делал ночью, в проходе; здесь это заняло меньше времени, потому что место было короче.

Илья застегнул карман, где лежал блокнот, и переложил карту глубже, за отворот, углом внутрь.

Порядок, который он читал вслух на берегу, кончился почти сразу.

Сначала всё было как надо: свои сидели там, где он их посадил, Михаил был слева, чужие — впереди и сзади. Потом настил повело, кто-то переступил, чтобы удержаться, за ним двинулись остальные, и прежний порядок мест рассыпался.

Ударило по воде правее. Вода поднялась, опала и всей массой плеснула на настил. Стало мокро до колен. Кто-то поднялся.

— Сядь, — сказал Илья.

— Не могу.

— Сядь.

Тот сел. Илья держал его за ремень ещё немного, потом отпустил.

Чужие сидели вперемешку со своими, и разобрать, где кончаются одни и начинаются другие, было уже нельзя. Чужой спросил у Ильи, куда смотреть: на посадке голос Ильи звучал громче остальных.

— Чёрный верх стены.

— А светлое?

— Светлое не наше.

— Почему?

— Потому что туда пойдут все.

Чужой помедлил и повернулся к чёрному верху. Сидевшие рядом повернулись следом.

Илья держал в поле зрения только ближайших людей: дальше всё равно ничего не решал. Удерживал чёрный верх стены и Михаила; в эту минуту остального для него не было.

Верх стены стоял на месте. Потом его не стало.

Дым пошёл от берега низом, поднялся и одним движением закрыл всё выше линии воды, как задёргивают полог. Илья ждал просвета, но серое полотно не разошлось.

— Верха нет, — сказал он.

— Низ держи.

— Низ отсюда не читается.

Михаил промолчал. Возразить было нечем, и он это знал.

Некоторое время у Ильи не было ничего, и он не стал делать вид, что есть.

Потом он обернулся назад.

Тот берег, с которого шли, ещё читался: низкий, ровный, светлее воды, и на нём стояли откос и вырез промоины, из которой они вышли ночью. Илья выбрал вырез задней отметкой. Оборачиваясь через плечо, он каждый раз удерживал его прямо за собой. Пока задняя отметка держалась, передняя была не нужна.

— Ты назад смотришь, — сказал Михаил.

— Смотрю.

— А вперёд кто?

— Ты.

Михаил повернулся вперёд и больше не оборачивался.

Илья держал за спиной уже пройденный берег, Михаил искал впереди низкую отметку. Говорить требовалось, только если одна из привязок сместится, исчезнет или начнёт противоречить другой.

Держать заднюю отметку оказалось работой. Настил вело, и вырез промоины уходил у Ильи то вправо, то влево. С одного взгляда было не различить, сносит их или просто разворачивает.

Он взял вторым ориентиром ровный край откоса справа. Пока край ложился поперёк, всё было как надо. Когда он пошёл косо, Илья сказал об этом вслух.

— Ведёт.

— Куда?

— Вправо. К светлому.

Он сообщил о сносе Михаилу; сам повлиять на движение вперёд не мог. Оставалось замечать перемену, даже без возможности её исправить.

— Сильно ведёт?

— Пока нет. Скажу, когда станет сильно.

Опасным снос стал не сразу. Когда Илья назвал его таким, толку от предупреждения уже не было; Михаил только повернул голову вперёд и стал смотреть туда, где по его счёту должен был открыться берег. Берег показался позже, чем обещал счёт.

Ударило ближе, слева. Настил поднялся и опустился, вода прошла поверху, и что-то из-под руки Ильи плеснуло в воду. Он не стал искать. Блокнот был застёгнут. Карта лежала за отворотом. Он коротко проверил обе вещи ладонью и вернул руку на ремень.

* * *

Впереди, за спиной Михаила, из дыма вышла тёмная полоса и не пропала.

— Берег, — сказал Михаил. — Светлую осыпь вижу.

— Излом там?

— Самого пока не вижу. Осыпь вокруг темнее. Свежая осыпь — где обвалилось. Обваливается на изломе.

Илья проверил сам. Излом ещё не разбирался; светлое пятно под тёмным уже стояло левее широкого пролома, куда шли все.

Форма берега и цвет осыпи указывали в одно место. Спорить дальше было не о чем.

Берег стал приближаться быстро. Передний край настила просел, но до суши ещё оставалась вода.

— Бросай! — крикнули спереди. — Наверх не втащишь!

Илья не стал повторять за чужим голосом. Он сказал своё:

— Оружие и то, что застёгнуто. Всё, что осталось в руках, — в воду и вперёд, не назад.

С настила вошли в воду с ходу. Дно ушло сразу, потом вернулось. Вода поднялась до груди, и одежда стала тяжёлой, и от этого шаг сделался коротким и частым, как на осыпи. Винтовку он держал выше плеча и локтем прижимал ремень, чтобы не сползал.

Правее, у широкого светлого, из воды поднимались и шли вверх — там было мельче и там был подъём, и туда шли почти все, кто вышел рядом с ними.

— Не туда, — сказал Илья.

— Громче, — сказал Михаил.

— Не в пролом! — Он повернул голову назад, к своим. — Влево вдоль воды! Под откос!

Часть чужих всё-таки пошла вправо, к светлому. Останавливать их было нечем и некогда.

Слева, у самого откоса, кто-то оступился и ушёл с головой. Его подняли за ремень шедшие рядом, и он встал и пошёл дальше, держа винтовку так же высоко, как до падения.

— Не оборачиваться! Влево!

Дальше шли молча. Говорить в такой воде было незачем: своих слышно плохо, а чужих слышно всё равно не будет.

В пролом били повторно. Пока Илья шёл влево, подняло в самом проломе, потом на осыпи под ним. Промежуток оказался короче того, который Михаил считал у посадки.

— Считал? — спросил он Михаила, когда стало мельче.

— Считал.

— С посадкой сходится?

— Нет. Тут чаще.

— Тогда не расписание.

— Значит, смотрят.

— Или там просто виднее. Для нас разницы нет.

Под откосом было мельче и хуже: камень под ногой, вода до колена, идти боком. Зато сверху не было видно ничего, что там делается, и снизу тоже.

Он вышел на осыпь последним из тех, кого видел, и лёг на неё грудью, потому что стоять на ней было нельзя — она шла из-под ног вниз.

Ударило выше, в откос.

Сверху пошла земля.

* * *

Вода перестала быть слышной.

Она была рядом, подходила к камню и отходила. Звука не было. Было своё дыхание, слишком громкое и слишком близкое, будто оно шло из-под черепа.

Илья поднялся на колено. Осыпь под ним ползла.

— Наверх, — сказал он. — По одному.

Михаил повернулся и сказал что-то, и Илья увидел, как он это говорит, но не разобрал.

— Наверх. По одному.

— Ты уже сказал, — Михаил сказал это близко, в ухо, и на этот раз слова дошли. — Второй раз.

Илья кивнул. Полез за отворот, за блокнотом. Блокнота там не было. Он проверил ещё раз, потом вспомнил, что сам застегнул его в карман перед посадкой, и нашёл там, где положил. Руки повторили ненужную работу.

Наверху оказалась ступень: полоса, где осыпь кончалась и начиналась битая кладка. Дальше поднимался откос, и Илья туда не полез. То, что нужно было сделать, делалось здесь.

Они собирали тех, кто выходил.

Каждый дошедший сначала касался кладки рукой, будто проверял, держит ли она, потом искал знакомое лицо. Своих Илья принимал, едва узнавал у стены; чужим показывал общее место сбора. Отдельно держал в памяти тех, кого видел только на воде: пока человек сам не вышел или его не подтвердил Михаил, считать его дошедшим было нельзя. Мокрые следы на кирпиче смешивались сразу, и восстанавливать по ним чужой путь Илья не пытался.