Buch lesen: "Cтыдные женщины"

Глава

Дорога укрыта туманом, из него навстречу выскакивают белые тире разметки и редкие фары встречных машин. Дорога бежит, бежит, бежит и вдруг вываливается в пропасть. Я замираю в невесомости, сверкающая крошка пролетает сквозь моё лицо, удар, я слышу свой выдох, тишина.

Я лежу на асфальте, то тут, то там. Жёлтый пушистый свитер связывает тело и руки. Мои нейроны затихают. Остатки изображений разложены на разноцветные нити, которые колышутся водорослями в безвоздушном пространстве. Я хочу почувствовать страх — я помню, что так нужно, но моё сознание поражено покорностью: «Так тому и быть», — первая мысль. «Наконец-то», — вторая.

На автостраде, где я только что разбилась, колоском расступаются машины перед жёлтым телом скорой помощи. Мне кажется, что мне кажется, что моя рука — правая — сжимает телефон, в котором открыто белое окошко сообщений. Я хочу разобрать текст, но вижу только синий прямоугольник с несколькими серыми линиями. Я смотрю изо всех сил, но экран затухает.

***

И звуки вокруг меня тоже стихают: сирена скорой слышится так, будто я зажала ухо подушкой, а вторым прижалась к матрасу, потому что за стеной ругаются бабушка и мать. Я не слышу, что они говорят, но в голове бегут субтитры: «Да что ж ты за дура такая», «Ненавижу тебя, ненавижу», «Будь моя воля, пришибла бы!» Прабабушка лежит на кровати напротив и тоже делает вид, что спит.

С утром мы выходим в туалет — зелёный теремок с покатой крышей и чёрной дырой нужника. Разбухшая от влаги деревянная дорожка бежит к нему между зарослей нагло-красных помидоров. Это буйство красок противоречит идее сине-бело-жёлтого Севера. Любое добавление цвета в якутскую действительность выглядит как бунт. Мы смогли оплодотворить эту пустую землю.

Обычно по утрам на веранде бабушка разворачивает крепко спелёнутую в клетчатое одеяльце кастрюлю с опарой, ненадолго оставляет тесто дышать. Тогда его пышная бежевая плоть вылезает из-под крышки и пахнет молочным теплом. Сегодня тесто осело. Я заглядываю в кастрюлю: оно лежит на дне, его растянутые к стенкам лапы напоминают ягель. Бабушка вздыхает:

— Перегуляло.

Закрывает крышку и убирает кастрюлю под стол. Это значит, у теста будет второй шанс.

Вся веранда заставлена трёхлитровыми банками, как будто у неё простуда. Скоро мы будем солить помидоры, а в понедельник нарежем петуний и поедем в школу. Мы так делаем уже седьмой раз.

Я иду в туалет. Мать сидит тут же, на лавке, на вид мокрая и осевшая, как тесто. Бабушка кричит с крыльца в помидорные заросли, такие высокие, что в них меня почти не видно:

— Настя! Потом выпей молоко, я оставила на столе!

Мать поднимает на меня глаза, хмыкает, щёлкает языком, сплёвывает.

***

Путь мой стелется от остановки «девятки» у гаражей с рынком, по доскам, перекинутым через лужи фекалий Семнадцатого квартала, к оббитому морозами двухэтажному зданию. Светка стоит у входа в ПТУ в лакированной юбке опасной длины: сегодня на площади Ленина митинг в поддержку Ельцина, будет дискотека. У Светки есть лохматый бард, а по совместительству осветитель в Русском драмтеатре. Он встречает нас у площади, распахнутый как крест, загребает подмышки с обеих сторон, и мы, дискомфортно обнявшись, пробираемся поближе к сцене.

Летними ночами в Якутске полусветло, и в этом свете серая площадь со вспученными вечной мерзлотой горбами асфальта становится синей, и даже громадина Ленина, воздвигнутая на мерцающем красном граните, перекрашивается в блестящий чернильный цвет.

Этой светлой ночью мы танцуем. Бард берёт меня за талию, потом опускает руку ниже и крепко сжимает ягодицу, меня парализует.

— На, выпей.

Светка протягивает мне прозрачную бутылку, я делаю глоток, и жидкость раздирает горло.

— Пей, пей.

Она хохочет.

Мне становится тепло, всё мелькает: зубы барда, юбка Светки, чёрные спины, портрет Ельцина, острое дыхание, мои соски, нос в грудь. Чувствую боль, но терплю, Светка говорила, будет хорошо. Меня рвёт.

— Фу, блядь, дура. Сама убирать будешь.

Внизу возникает холодная липкая пустота.

***

— Тужься, тужься.

Я раскинута бабочкой на гинекологическом кресле, уже сутки как перестала реагировать на боль.

Раз в минуту меня расплющивает бесконечной коликой на кушетке, застеленной шершавой клеёнкой. Приходят сёстры и говорят:

— Кричи, кричи, зачем ты терпишь? Моя ты ласточка.

Но мне стыдно кричать, стыдно обнаружить себя здесь с этим огромным животом, стыдно существовать. Так что я скрываюсь в своей немоте и немощи.

Рядом со мной рожает женщина лет сорока. Она визжит гиеной, а в промежутках читает какую-то молитву. Когда она смолкает, мы слушаем мучительную перекличку рожениц, перемешанную с первыми криками младенцев.