Buch lesen: "ЧУЖОЙ ВЕК"

КНИГА 1: «ПРОКЛЯТЫЙ ХОЛМ»

ПРОЛОГ: «ИСЧЕЗНОВЕНИЕ»

Париж, Национальная библиотека Франции. Осень 2023 года.

В читальном зале пахло старой бумагой — тем особенным запахом, который не спутаешь ни с чем. Он въелся в стены, в ковры, в одежду посетителей. Он пах вечностью, тишиной и знанием, которое ждало своего часа. Алекс сидел за длинным дубовым столом в самом дальнем углу. Перед ним лежала раскрытая книга XIV века — потёртый кожаный переплёт, пожелтевшие страницы, выцветшие чернила. Он работал с этим манускриптом уже четвёртый час, и глаза начали слезиться от напряжения. Он потёр переносицу, откинулся на спинку стула и посмотрел в окно.

За стеклом — серое парижское небо, моросит дождь. Сентябрь в Париже всегда был серым, но сегодня особенно тоскливым. Капли стекали по стеклу, размывая очертания крыш, и Алекс подумал о том, что дождь идёт уже третий день, а завтра они с Мари поедут в Бретань. На выходные. Не отдыхать — они почти никогда не отдыхали, — а проверить одно место, которое он нашёл в старых картах. Холм у деревни Кемерк'h. Старая церковь Святого Петра, которая исчезла с карт в XVI веке.

Он перевёл взгляд на книгу. На 47-й странице — запись монаха, датированная 1587 годом:

«Приход Кемерк'эр был перенесён на новое место по указу епископа. Причина — неурожаи и болезни, поразившие старую землю. Церковь Святого Петра была разобрана по камням и перестроена на новом месте».

Алекс задумался. Неурожаи и болезни — обычное дело для XVI века. Но почему епископ решил, что перенос деревни поможет? И почему старая земля осталась пустовать? Обычно такие места заселяли снова, даже если они считались «плохими». Но Кемерк'h осталась пустошью. В XVII веке местный священник писал в дневнике:

«Старый холм у Кемерк'эр проклят. Кто входит туда — не возвращается. Говорят, там открываются врата в иной мир».

Алекс усмехнулся. Легенды. Он не верил в легенды. Но что-то в этой записи зацепило его.

Он открыл ноутбук и начал искать другие упоминания о Quimerc'h. Через час он нашёл ещё одну запись, датированную 1347 годом — время чумы, Столетней войны, голода. В хрониках монастыря Сен-Жермен-де-Пре было сказано:

«В год Господень 1347-й, когда чума пришла в Бретань, люди из Vieux Bourg de Quimerc ' h покинули свои дома. Некоторые говорили, что холм, где стояла церковь, стал чёрным, и из земли шёл дым. Говорили, что это знак, что Господь оставил эти места. Епископ благословил перенос прихода на новое место, но старый холм так и остался пустым. Говорят, что те, кто пытался вернуться, исчезали без следа».

Алекс замер. 1347 год. Чума. Столетняя война. И — исчезновения. Он подумал о том, что это могло быть связано с чем-то реальным. Может быть, там были старые шахты, которые обвалились, и люди проваливались в них? Может быть, болото, которое засасывало тех, кто подходил слишком близко? Но никто не проверял. Никто не искал.

Он закрыл ноутбук и на мгновение задержал взгляд на старом пергаменте. Четыре записи. Четыре века. И одно и то же место, где люди исчезали, не оставляя следов.

Он чувствовал, что это место — не просто точка на карте. Там что-то было. Что-то реальное, что ждало своего часа. Может быть, геологический разлом. Может быть, магнитная аномалия. Может быть, что-то, чего наука ещё не объяснила.

Он не верил в проклятия. Но он верил в факты. А факты говорили: в XIV веке люди исчезали на этом холме. И он хотел знать — почему.

Он посмотрел на часы — 17:30.

Мари обещала прийти через час. Он улыбнулся. Мысль о ней прогнала усталость.

Он представил, как она войдёт в зал — рыжая, небрежно заколовшая волосы на затылке, с карандашом за ухом, который то и дело выпадает, и она ловко подхватывает его, не глядя. Как она хмурится над записями, что-то исправляет, снова хмурится. Как она посмотрит на него и улыбнётся, и весь серый день станет светлее.

Он вспомнил, как они встретились — два года назад, в этом же зале, за этим же столом. Она сидела за соседним столом, и он не мог отвести взгляда. Он хотел подойти, но не знал, что сказать. Он сидел и смотрел на неё десять минут, пытаясь придумать повод. Она подняла голову и заметила его взгляд.

— Вы что-то ищете? — спросила она с лёгкой улыбкой.

Он смутился, но взял себя в руки.

— Я ищу карту XIV века. Вы не видели?

— Какую именно? У нас их триста штук.

— С Бретанью. Побережье.

— Я работаю с такими. Можете посмотреть, если хотите.

Он подошёл к её столу. Она отодвинулась, давая ему место, и он почувствовал её запах — что-то цветочное, лёгкое, совсем не книжное.

— Я Мари, — сказала она.

— Алекс.

Они проговорили три часа. О картах, о книгах, о XIV веке, о том, как она боится пауков и любит красное вино. Когда она сказала, что ей пора, он понял, что не хочет отпускать её.

— Я могу проводить вас до метро, — сказал он.

— Можно.

Они вышли из библиотеки. Шёл дождь. Она стояла под козырьком, смотрела на мокрую улицу и говорила:

— Я бы хотела, чтобы вы пригласили меня ещё раз.

— Я приглашаю.

— Когда?

— Завтра. В кафе на улице Ришельё. Там подают лучший горячий шоколад в Париже.

— Тогда я приду.

На следующий день она пришла. И через день. И через неделю. Через месяц она осталась у него ночевать впервые. Через три месяца он понял, что не может без неё. Через год он понял, что любит ее.

Он помнил ту ночь — первую, когда она осталась. Помнил, как она стояла у окна его маленькой студии, глядя на огни Парижа. На ней была его рубашка — слишком большая, она сползала с плеча. Он подошёл сзади, обнял её, прижался губами к её шее. Она выдохнула — не слова, а просто звук, от которого у него перехватило дыхание.

— Я не хочу уходить, — сказала она.

— Тогда не уходи, — ответил он.

Она развернулась к нему. В её глазах было что-то такое, что он не мог назвать. Но он чувствовал это всем телом.

— Ты слишком много думаешь, — прошептала она. — Просто будь со мной. Прямо сейчас.

Он потерял счёт времени. Была только она. Её руки на его спине, её губы — мягкие, требовательные, изучающие его так, будто она всю жизнь ждала этого момента. Когда всё стихло, она лежала рядом с ним, её голова покоилась у него на плече, и он чувствовал её дыхание — ровное, спокойное.

— Ты сделал меня счастливой, — сказала она тихо.

— Я ещё не начал, — ответил он.

Она засмеялась и прижалась к нему крепче.

Они ходили в маленькие кафе на Монмартре, где подавали горячий шоколад в чашках с толстыми стенками. Она заказывала круассан и всегда отламывала ему кусочек. Она рисовала на салфетках смешные картинки — и он хранил их, аккуратно складывая в конверт.

Она оставалась у него почти каждую ночь. У неё всегда была с собой зубная щётка, сменная футболка и книга, которую она читала перед сном. Она говорила, что не может заснуть без книги. Он говорил, что не может заснуть без неё.

Однажды она сказала:

— Алекс, ты когда-нибудь думал о том, что мы могли бы жить вместе?

Он замер.

— Я думал.

— И что?

— Я думаю, что хочу этого.

— Тогда живи со мной, — она улыбнулась.

Он обнял её и подумал: «Я хочу, чтобы она была моей женой».

Эти воспоминания согревали его даже сейчас, в сыром парижском читальном зале. Он улыбнулся, закрыл ноутбук и начал собирать вещи. Завтра они поедут в Бретань. Завтра он покажет ей холм, который нашёл на старых картах.

Они ехали три часа. Она включила музыку — что-то французское, лёгкое, что он никогда не слушал бы один. Но когда она пела в такт, он улыбался и не обращал внимания на дождь за окном.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Сейчас — да.

— А что будет, когда мы приедем?

— Буду счастлив дальше.

Она засмеялась.

— Я люблю тебя, Алекс.

Он повернул голову и встретил её взгляд.

— Я тоже люблю тебя, Мари.

Отель оказался маленьким, с белыми стенами и голубыми ставнями. Комната была крошечной — кровать, окно с видом на море, ванная, в которой можно было повернуться только боком. Но они смотрели на всё это и не видели недостатков.

— Как здесь уютно, — сказала Мари, бросая сумку на кровать и подходя к окну. Ветер с моря трепал занавески, и она на мгновение замерла, глядя, как волны разбиваются о берег.

Он подошёл к ней сзади. Обнял. Положил подбородок ей на плечо.

— Ты хотела у моря, — сказал он.

— Я хотела тебя, — поправила она.

Он медленно развернул её к себе. В свете уличного фонаря её глаза казались янтарными, и она смотрела на него с той же нежностью, с которой смотрела в библиотеке, когда они встретились.

— Ты думаешь, мы можем быть счастливы? — спросила она.

— Я в этом уверен, — ответил он.

Они стояли у окна, не отрываясь друг от друга, пока волны бились о берег и ветер хлопал ставнями. Потом он подхватил её на руки — она ахнула и засмеялась, когда он бросил её на кровать.

— Что если мы останемся здесь? Навсегда? — сказала она.

— Я не против.

— Ты серьёзно?

— Я серьёзно, Мари.

Она приподнялась и посмотрела на него.

— У нас будет дом у моря, — сказала она. — И дети. И библиотека, где мы будем сидеть вместе.

— И ты будешь рисовать карты для меня, — добавил он.

— А ты будешь рассказывать мне истории о XIV веке.

— Я буду рассказывать тебе истории о нас.

Она поцеловала его в грудь.

— Тогда я согласна.

Он засмеялся.

— На что?

— На всё.

Утром они стояли на вершине холма у Vieux Bourg de Quimerc'h. Ветер дул с моря, холодный, солёный. Внизу — пустошь. Трава, камни, ничего больше. За ней, на юго-западе, угадывался залив Дуарнене, и горизонт тонул в серой дымке.

Алекс достал планшет, открыл записи. Он показывал Мари карту, старые хроники, рисунки монахов.

— Здесь была церковь Святого Петра, — сказал он.

— И что с ней случилось?

— Её разобрали по камням. Перенесли в другое место. Но старый холм остался.

— Почему?

— Говорят, что он проклят. Что люди исчезали здесь.

Она улыбнулась.

— Ты веришь в это?

— Я не верю в проклятия. Но я хочу узнать, что случилось.

Она села на траву. Алекс сел рядом.

— Мы поженимся, — сказала она.

— Я помню.

— Ты не передумал?

— Нет. Ты уже моя жена. Просто мы не подписали бумаги.

Она рассмеялась.

— Алекс, — сказала она тихо, — если бы мы жили в XIV веке, что бы ты делал?

— Я бы строил дом для тебя, — ответил он. — И защищал бы тебя.

— А если бы тебя не было?

— Я бы нашёл тебя.

Она сжала его руку.

— Ты всегда находишь меня.

Они сидели молча, глядя на море, на чаек, на закат.

— Я принесу чай, — сказала она.

— Хорошо.

Она встала, поцеловала его в макушку и спустилась вниз.

Алекс остался один. Он смотрел на море, на закат, на пустошь. Ему казалось, что он чувствует что-то странное — как будто земля под ним дышит. Как будто время замерло.

Он достал планшет, чтобы записать свои впечатления. Руки дрожали.

«Я чувствую, что это место — особенное. Я не знаю, что это. Может быть, магнитная аномалия. Может быть, просто совпадение. Но я чувствую, что должен быть здесь. Ветра почти нет, хотя на море шторм. Земля под ногами... она дрожит. Едва заметно, но дрожит. Я не знаю, что это значит».

Он поднял голову. Закат был красивым — оранжевый, розовый, золотой. Он улыбнулся, представив, как расскажет Мари о своих ощущениях. Она скажет, что он слишком много думает. Она скажет, что он должен просто наслаждаться моментом.

Он закрыл глаза на секунду. Холодный ветер дул в лицо. Он думал о Мари. Об их будущем. О доме у моря.

Он открыл глаза — и замер.

Вокруг — лес. Не тот, что он видел минуту назад. Другой. Деревья выше. Гуще. Воздух холоднее, с запахом дыма и гнилой листвы.

Он встал. Руки дрожали. Планшета рядом не было.

Он позвал Мари — тишина.

Он не понимал, что произошло. Он не знал, где он.

Сердце колотилось где-то в горле. Он оглянулся — холм исчез. Вместо него — только лес, дикий, первобытный, без единого следа человеческой жизни. Ни тропы, ни столба, ни обрывка провода.

— Мари?! — закричал он, и голос его сорвался. — Мари, ты здесь?!

Тишина. Только ветер в кронах, капли воды, падающие с листьев, и его собственное дыхание — частое, прерывистое.

Он сделал шаг. Ветка хрустнула под ногой. Лес молчал.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Это сон. Это не может быть реальностью. Он просто устал, переработал, у него галлюцинация. Он сейчас закроет глаза, откроет — и снова будет холм, Мари с чаем, закат.

Он закрыл глаза. Открыл.

Лес не исчез.

— Я не верю в проклятия, — прошептал он в пустоту. — Я не верю в проклятия.

Но земля под ногами дрожала. И он знал: это не его воображение.

Внизу, на холме, Мари поднималась с двумя кружками чая.

— Алекс, я принесла... — начала она, но замерла.

Алекса не было.

Планшет лежал на траве — там, где он сидел минуту назад. Она подошла, подняла его. Экран был включён. На нём — его последняя заметка:

«Я чувствую, что это место — особенное. Я не знаю, что это. Может быть, магнитная аномалия. Может быть, просто совпадение. Но я чувствую, что должен быть здесь. Ветра почти нет, хотя на море шторм. Земля под ногами... она дрожит. Едва заметно, но дрожит. Я не знаю, что это значит».

Мари смотрела на экран. Она перечитывала строчку за строчкой. Она видела, что он писал это — здесь, на этом холме, минуту назад. А потом — исчез.

Она опустилась на колени. Чай пролился на траву.

Она смотрела на пустошь, на море, на закат.

Она не знала, где он. Но она знала: он жив.

И она будет искать.

ГЛАВА1: «ЧУЖИЕ ГОЛОСА»

Холод не просто вернулся — он вонзился в тело сотней ледяных игл.

Это был не тот мягкий, свежий бриз с пролива Ла-Манш, который пару часов назад трепал волосы Алекса в Пемполе. Этот холод пах прелой, полусгнившей листвой, сырым торфом и тяжелой, застоявшейся влагой, от которой на губах оставался солоноватый привкус.

Алекс открыл глаза. Первым, что он увидел, был смыкающийся над головой тяжелый, мертвенный купол из ветвей. Всполохи серого дневного света с трудом пробивались сквозь переплетенные кроны исполинских дубов и ясеней. Он лежал на боку, уткнувшись лицом в пук сырого мха, и чувствовал, как холодная земля вытягивает тепло из его тела.

— Мари?.. — Голос прозвучал глухо, хрипло, будто связки задеревенели.

Ответа не последовало. В лесу стояла оглушительная, давящая тишина. Ни гула автомобильных моторов с трассы N12, ни далекого шума летящих самолетов, ни даже привычного свиста птиц. Только редкое, тяжелое падение капель воды с верхушек деревьев на пожухлую траву.

Алекс сел, преодолевая тошноту и резкую, пульсирующую боль в затылке. Пальцы касались синтетической ткани его синей ветровки. На нем все еще были прочные трекинговые ботинки, джинсы и плотный свитер. На запястье левой руки тихо тикали наручные часы. Циферблат показывал 14:20.

Но вокруг не было ни парковки, ни асфальтированной тропы, ни информационного щита с логотипом Французского института археологии.

Память возвращалась толчками, подобно вспышкам старой кинопленки. Библиотека Сорбонны. Старый, рассыпающийся в пыль манускрипт XVI века. Пожелтевший пергамент, на котором латинская скоропись выводила забытое название: Kermerch — Кемерк'эр. Поселение, исчезнувшее с карт после Столетней войны и Моровой язвы. И короткая, странная приписка на полях: «Холм сей проклят и извергает нечестие. Иже ступит на него в час тумана — отвратит лик свой от века сего и вовек не возвратится».

Алекс тогда лишь усмехнулся. Для него, молодого историка-медиевиста, специализирующегося на аграрной экономике XIV века, это была просто красивая легенда, фольклорный мусор, коим изобиловали бретонские предания. Они с Мари — его Мари, с её смеющимися зелёными глазами и вечной привычкой завязывать непослушные каштановые волосы в небрежный узел — решили совместить научную разведку с небольшим уикендом.

Он помнил, как они поднимались на холм. Заросшие вереском валы, странная, почти правильная овальная форма вершины. Помнил, как воздух неожиданно стал густым и плотным, словно кисель. Потом начался гул. Низкий, вибрирующий гул, от которого заломило зубы, а земля под подошвами ботинок будто поплыла, превратившись в зыбучий песок.

Мари пошла вниз, к их «Пежо», чтобы принести из багажника термос с горячим чаем. «Я быстро, Алекс! Не уходи без меня!» — её голос ещё звучал у него в ушах.

Вспышки не было. Не было ни грома, ни молний. Просто весь мир на секунду потерял резкость, словно в объективе старого фотоаппарата крутанули кольцо фокуса, а затем земля ушла из-под ног.

Алекс поднялся. Его ноги подгибались, а в голове всё ещё стоял этот мерзкий, ультразвуковой писк.

— Мари! — закричал он во весь голос, поворачиваясь во все стороны. — Мари, ты где?! Это не смешно!

Лес ответил лишь равнодушным капанием воды.

Он сделал несколько шагов, спотыкаясь об огромные, поросшие лишайником корни. Этот лес казался неправильным. В современной Бретани не существовало таких диких, необработанных массивов. Каждая роща, каждый лесопарк во Франции были подмерены, расчерчены просеками, зажаты между частными владениями и шоссе. Здесь же гигантские деревья стояли так плотно, а подлесок из терновника и валежника был настолько непроходим, что казалось, сюда не ступала нога человека с эпохи друидов.

Спустя минут пятнадцать бесцельного метания по буеракам до его слуха донесся звук.

Это был не шум мотора. Не гул пролетающего пассажирского лайнера. Это был треск сухой древесины, глухие человеческие голоса и тонкая, еле заметная струйка сизого дыма, поднимавшаяся над кронами деревьев метрах в трёхстах к востоку.

— Слава богу... — выдохнул Алекс, вытирая пот со лба. — Какая-то ферма. Или туземный лагерь...

Он ломанулся сквозь кустарник, не обращая внимания на ветки, цеплявшиеся за куртку. Через пять минут подлесок резко обрывался, и Алекс выскочил на край небольшого холма.

И замер.

То, что открылось его взору, не имело ничего общего с французской деревней XXI века. Не было ни аккуратных каменных домов под черепицей, ни асфальта, ни линий электропередач, ни спутниковых тарелок.

Пред ним лежало поселение. Оно состояло из пары десятков приземистых, кривых построек, сложенных из неотёсанного, тёмного булыжника и грубых брёвен, скрепленных подсохшей глиной. Крыши были низкими, тяжелыми, крытыми толстым слоем соломы, поверх которой разросся зелёный дёрн и сорняки. Из дыр в соломе — никаких дымоходов здесь не было — валил вонючий, едкий дым, стелющийся по земле.

Деревню окружал низкий, перекошенный плетень из ивовых прутьев. А между домами простиралось единое месиво из грязи, навоза, соломы и помоев, в котором по колено увязали свиньи.

В воздухе стояла оглушительная, бьющая в нос смесь запахов: навоз, сгоревший жир, сырая шерсть, нечистоты и мокрая солома.

— Что это... — пробормотал Алекс, чувствуя, как внутри разрастается холодный, липкий страх. — Исторический парк? Реконструкторы?

В этот момент на пороге ближайшей лачуги появилась фигура.

Это была женщина. На ней было длинное, мешковатое платье из грубой, неотбелённой шерсти грязно-серого цвета, перехваченное на талии простой бечевкой. На голове — засаленный холщовый чепец, полностью скрывавший волосы. В руках она держала тяжелую деревянную бадью. Лицо её было тёмным от копоти, загара и въевшейся грязи, с глубокими, сухими морщинами вокруг рта.

Алекс сделал шаг вперёд, выходя из тени деревьев.

— Здравствуйте! — крикнул он по-французски, пытаясь придать голосу максимально дружелюбный тон. — Вы меня понимаете? Помогите, пожалуйста, я потерялся! Pardonnez-moi, madame!

Женщина замерла. Поворот её головы был резким, как у испуганного животного.

Её глаза — выцветшие, желтоватые — расширились от ужаса. Взгляд скользнул по ярко-синей куртке Алекса, по его странным ботинкам с блестящими металлическими люверсами, по его стриженым волосам и аккуратной бороде.

Для неё он не был человеком. Он был чудовищем. Порождением тумана.

Бадья с оглушительным стуком выпала из её измождённых рук, выплеснув вонючие помои прямо в грязь. Женщина издала дикий, гортанный, абсолютно нечеловеческий крик, схватила за шиворот чумазого, босоногого ребенка, крутившегося у порога, и буквально задом влетела в темноту своего жилища, с грохотом задвинув изнутри тяжелый деревянный засов.

— Эй! Погодите! — Алекс побежал вниз по склону, увязая ботинками в липкой грязи. — Я не причиню вам вреда!

Но крик женщины уже подхватила вся деревня.

Двери лачуг начали распахиваться с треском. Из тёмных, прокуренных нутровищ построек начали выскакивать люди. Мужчины — согнутые, жилистые, в рваных суконных кафтанах и поршнях из сыромятной кожи, женщины, прижимавшие к себе напуганных детей.

И у каждого мужчины в руках было оружие.

Это были не мечи и не арбалеты. Это были тяжелые деревянные вилы с окованными железом зубьями, массивные цепы для молотьбы зерна, дубовые дубины и косы, переделанные в примитивные пики.

Они окружили его в считанные секунды. Насмерть перепуганная, а потому смертельно опасная толпа полуголодных людей зажала Алекса между глубокой лужей навоза и перекошенным плетнём.

— Послушайте! — Алекс поднял руки вверх ладонями вперёд, демонстративно показывая, что у него ничего нет. Руки мелко дрожали. — Я без оружия! Je suis seul! Позовите кого-нибудь, кто говорит по-французски!

Толпа ответила глухим, угрожающим рыком.

До ушей Алекса долетали слова, но это был не французский язык. Это была смесь резких, лающих, щелкающих звуков, изобилующая твердыми согласными. Кельтская речь. Древний бретонский диалект, который Алекс знал лишь по сухим лингвистическим монографиям и фрагментам средневековых текстов.

Вперёд вышел высокий, широкоплечий мужчина лет сорока. На нём был засаленный кожаный фартук поверх сермяжной рубахи, а в руках он сжимал тяжелый, потемневший от времени топор для рубки дров. Его лицо, заросшее густой чёрной бородой, выражало дикую, первобытную ярость.

— Айзер! — выплюнул он, указывая лезвием топора прямо в грудь Алексу. — Дигваер! Дьявол!

— Нам нужен... нам нужен кто-то разумный, — заговорил Алекс, чувствуя, как ледяной пот стекает по спине под курткой. — Пожалуйста. Я учёный. Из Парижа... De Paris!

Мужчины сжали кольцо. Расстояние между лезвием топора и грудью Алекса сократилось до полуметра. В глазах этих людей не было ни грамма любопытства. Там был только животный, панический страх перед непонятным чужаком, одетым в «бесовские» цвета, который пришёл со стороны проклятого холма.

А в XIV веке страх перед нечистой силой лечился только одним способом.

— Убейте его! — визгливо закричал кто-то из задних рядов на бретонском. — Он с холма! Сжечь колдуна, пока он не навёл порчу на скот!

Бородач с топором замахнулся. Мышцы на его жиловатых руках натянулись. Алекс инстинктивно зажмурился, сжавшись в комок. В голове пронеслась безумная, дикая мысль: «Боже мой, я умру здесь. Навоз, вилы и топор. Меня забьют как собаку крестьяне в Средневековье».

Но вместо удара топора он почувствовал, как что-то тяжёлое с силой врезалось ему в спину. Это была вила. Удар сбил его с ног, и он упал лицом в грязь, захлебнувшись холодной вонючей жижей. Кто-то навалился сверху, прижимая его к земле. Он услышал крики, брань, почувствовал, как грубые руки рвут его одежду.

— Куртка! Снимите её! — кричал кто-то на бретонском.

— Проверьте, нет ли под ней чешуи!

Его вывернули, перевернули, швырнули на спину. Алекс открыл глаза и увидел над собой лица — злые, испуганные, с безумным блеском в глазах. Кто-то схватил его за ворот куртки и рванул. Синтетическая ткань затрещала, но не поддалась.

— Режьте её!

Чей-то нож скользнул по груди, разрезая молнию. Куртка распахнулась, и крестьяне с криками разочарования и ужаса увидели под ней обычный свитер и джинсы.

— Снимайте всё! До гола!

Алекс попытался сопротивляться, но его держали четверо. Чьи-то руки рвали одежду, сдирали свитер, расстёгивали ремень, стягивали джинсы. Он кричал, задыхался, но никто не слушал. В какой-то момент чей-то тяжёлый кулак врезался ему в лицо. Голова мотнулась в сторону, и он почувствовал, как по губам и подбородку потекла тёплая, солёная кровь.

— Проверьте, нет ли на нём клейма!

Его снова перевернули, шаря по спине, по ногам, по рёбрам. Алекс чувствовал, как его тело избивают, ощупывают, как грубые пальцы раздирают кожу. Ему казалось, что это никогда не кончится.

— Он человек! — крикнул кто-то. — Под одеждой — обычная кожа!

— Но откуда у него такая одежда?

— Он с холма!

— Убейте его!

Кто-то занёс ногу для удара. Алекс зажмурился, ожидая, что сейчас его раздавят. Но удара не последовало.

Вместо этого раздался громкий, властный голос, перекрывший шум толпы:

— Отставить! Пошли вон!

Толпа качнулась назад. Алекс, дрожащий, голый, мокрый от грязи и крови, попытался подняться на локтях. Он видел, как крестьяне расступаются перед высоким стариком с длинной седой бородой и сучковатым посохом в руке.

Из глубокой тени между двумя полуразвалившимися лачугами медленно вышел Этьен.

Он был высок, хотя годы и тяжёлый труд согнули его спину. Длинная, абсолютно седая борода спускалась почти до пеньковой верёвки, выполнявшей роль пояса. Старик был одет в длинную тунику из грубой, тёмно-коричневой шерсти. Его лицо напоминало потрескавшуюся дубовую кору — смуглое, изрезанное глубокими морщинами. Но глаза — светлые, выцветшие, практически серые — смотрели на мир с пугающей цепкостью.

Он повернулся к крестьянам и заговорил на бретонском — резко, гортанно, с командными нотками:

— Назад, Мартин!

Бородач с топором заколебался. Его руки дрожали, но опустить оружие он не решался.

— Он с проклятого холма, Этьен! — рявкнул он. — Он вышел из тумана! Взгляни на его обличье! На нём была шкура невиданных зверей, синяя как яд! Он нашлёт мор на скот! Он сглазит хлеб!

— Сложить костёр прямо здесь, пока солнце не село! — закричал кто-то из толпы.

Этьен не повысил голоса. Он говорил спокойно, почти с жалостью:

— Твой отец был дураком, Мартин, и ты унаследовал его уши. Взгляни на него внимательнее. Разве духи кровоточат? Разве бесы трясутся от холода, как сухие листья на ветру?

Он поднял свой посох и кончиком сухой древесины указал на лицо Алекса. Алекс почувствовал, как по щеке стекает струйка крови. Кто-то из крестьян разбил ему нос, и теперь кровь смешивалась с грязью на его лице.

Этьен сделал ещё два шага вперёд и остановился прямо перед Алексом. Он наклонился и подобрал с земли то, что осталось от его куртки — кусок ярко-синей синтетической ткани. Он повертел её в руках, внимательно осмотрел швы, пластиковую молнию.

— Что это? — тихо спросил он на бретонском.

— Это его одежда, Этьен! — крикнул Мартин. — Мы сняли её с него! Она не из кожи! Она из чего-то другого, чего мы не знаем!

Этьен поднял глаза на Алекса. В его взгляде читалось сложное выражение — недоверие, любопытство и что-то ещё, что Алекс не мог понять.

Затем старик произнёс на ломаной, но вполне внятной латыни с тяжёлым галльским акцентом:

— Quis es tu? Unde venis? — Кто ты? Откуда пришёл?

Алекс застыл. Сборная латынь, которую он годами штудировал в Сорбонне, внезапно превратилась из мёртвого языка в единственный мост между жизнью и смертью.

— Ego... Ego Alex, — заговорил он, с трудом подбирая слова и пытаясь заглушить дрожь в голосе. — Non sum daemon. Homo sum...

Он запнулся, не зная, как сказать «из будущего».

— De... de futuro? — неуверенно произнёс он. — Ex anno duo milia et viginti tres.

Этьен нахмурился:

— Duo milia?

— Sic, — кивнул Алекс. — Post Christum natum.

Старик долго молчал, всматриваясь в лицо Алекса. Затем он поднял голову и обвёл взглядом крестьян.

— Он говорит на языке Святой Церкви, — сказал он по-бретонски. — Вы хотите пролить кровь того, кто говорит на латыни? Барон де Монфор повесит вас всех на воротах замка, если узнает, что вы забили до смерти посланника!

Имя барона подействовало как холодный душ. Крестьяне переглянулись. Страх перед местным феодалом был осязаемее и страшнее, чем страх перед лесной нечистью.

— Заприте его в хлеву до утра, — сказал Этьен. — Он останется под замком до рассвета. Если он колдун — мы увидим, что будет с ним ночью. Если он человек — он доживёт до утра.

Мартин хотел возразить, но Этьен посмотрел на него так, что староста проглотил слова.

Двое крестьян схватили Алекса за руки и поволокли к покосившемуся строению в конце деревни. Алекс не сопротивлялся. Он был слишком слаб, слишком разбит и слишком напуган. Он позволил увести себя, чувствуя, как холодный воздух обжигает обнажённую кожу.

Хлев оказался маленьким, тёмным, пахнущим навозом, сырой соломой и старой гнилью. Крестьяне швырнули его на пол, и дверь с грохотом захлопнулась. Тяжёлый деревянный засов с лязгом задвинулся.

Алекс остался один в темноте. Голый, мокрый, избитый, дрожащий от холода.

Он лежал на сырой соломе и чувствовал, как боль разливается по всему телу — ноющая боль в рёбрах, пульсирующая боль в разбитом носу, тупая боль в скуле, которая начала опухать. Он прикоснулся пальцами к лицу и почувствовал влажную, липкую кровь.

Он не знал, что будет дальше. Он знал только одно: он должен выжить.

Ночь прошла медленно. Алекс не спал. Он зарылся в сено, пытаясь согреться, и слушал, как за стенами хлева стихают голоса крестьян. Где-то в углу возились крысы, ветер завывал в щелях, и холод пробирал до самых костей.

Он думал о Мари. О том, что она, возможно, ищет его. О том, что она никогда не узнает, что с ним случилось. Он думал о своей квартире в Париже, о книгах, о компьютере, о привычной, безопасной жизни.

Здесь не было ничего безопасного.

К утру он перестал чувствовать холод. Он просто существовал в какой-то серой, полубессознательной зоне между сном и явью, когда дверь скрипнула и в проёме возник чей-то силуэт.

— Tu vivis, — раздался голос Этьена. — Veni mecum. — Ты жив. Идём со мной.

Алекс с трудом поднялся. Ноги затекли, тело болело, голова кружилась. Он шагнул к двери, шатаясь, и Этьен подхватил его под руку.

— Veni, — повторил старик. — Cito. — Идём. Быстро.

Он повёл Алекса через деревню к своей избе. Крестьяне, уже проснувшиеся, провожали их взглядами, полными страха и недоверия, но никто не остановил их.

В избе Этьена было тепло и пахло сушёными травами. Старик усадил Алекса на скамью у очага, накрыл его грубым шерстяным одеялом и дал ему глиняную кружку с тёплой водой.

Алекс пил жадными глотками, чувствуя, как жизнь возвращается в его замёрзшее тело.

В этот момент в дверь постучали. Кто-то из крестьян просунул в щель узел с остатками одежды Алекса — порванная куртка, разрезанные джинсы, разбитые часы, искорёженные ботинки. Этьен молча поднял всё это, осмотрел, а затем бросил в очаг.

Ткань и пластик зашипели, задымились, распространяя едкий, химический запах. Алекс смотрел, как его вещи сгорают, и чувствовал, как рвётся последняя нить, связывающая его с домом.

Но одна вещь не сгорела. Этьен поднял с пола складной нож, который выпал из кармана джинсов. Он осмотрел его со всех сторон — чёрная пластиковая рукоятка, стальное лезвие, странный механизм. Затем он положил нож на сундук и закрыл крышку.