Buch lesen: "Чужой муж из зеркала."

Глава1

Снег в Заречье скрипел так, словно под подошвами ломались тысячи крошечных костей. Мороз впивался в щеки, щипал нос, забирался под воротник моего старенького пуховика, но Вере было все нипочем. Она шла впереди, как ледокол, распахивая полы дорогой дубленки — подарка отца на восемнадцатилетие. Даже в темноте Сочельника мех отливал соболем, и мне на секунду стало завидно. Не шубе, нет. А этой ее уверенности, с которой она перешагивала через сугробы, точно знала: мир расступится.

— Ну, чего застряли? — Вера обернулась, блеснув глазами в свете единственного на всю улицу фонаря. — Или струсили, подруженьки?

— Холодно, Вер, — простучала зубами Аня, семеня следом. Она куталась в вязаный шарф так, что видны были только испуганные глаза. — Может, ну ее, эту Матрену? Мама говорит, грех это — в зеркала ночью пялиться.

— Грех — это прожить жизнь дурой и не знать, что тебя ждет, — отрезала Вера. — Лиза, ты-то чего плетешься? Самая смелая вроде была.

Я поправила шапку, чувствуя, как ледяной ветер пробирается к самой спине. Смелая? Да не была я смелой. Я была счастливой. А счастливым гадания не нужны, у них и так все ясно.

— Я просто не понимаю, зачем нам это, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Мы с Антоном документы в пед подаем летом. Заявление в ЗАГС — после выпускного. Что мне там зеркало покажет? Того же Антона?

Вера остановилась. Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, от которого мне стало неуютнее, чем от мороза. В этом взгляде было что-то липкое, темное, чего я раньше в подруге не замечала. Или не хотела замечать.

— А ты так уверена, Ветлугина? — усмехнулась она, и пар изо рта вырвался белым облачком. — Жизнь — штука длинная. Сегодня он твой, завтра — чужой. Вдруг ты сейчас греешь место для другой?

Меня кольнуло. Зло так кольнуло, под ребра.

— Глупости не говори, — буркнула я, обходя ее. — Антон меня любит. Мы с первого класса вместе.

— Вот и проверим, — Вера подхватила меня под локоть, сжимая крепко, почти до боли. — Идем. Матрена денег не берет, только продукты. Анька пакет собрала?

— Собрала, — пискнула Аня. — Тушенку, сахар и чай индийский.

Дом бабки Матрены стоял на самом отшибе, у леса. Казалось, поселок выплюнул эту избу, чтобы не портить себе вид. Окна были темными, ставни перекошенными, а труба дымила так неохотно, словно дом сам себя согревать не хотел. Собаки в округе заливались лаем, но у самой Матрены было тихо. Мертвая тишина.

Мы поднялись на крыльцо. Доски под ногами застонали. Я потянулась к дверной ручке, но дверь распахнулась сама. На пороге стояла старуха. Маленькая, сухая, как ветка, в темном платке, надвинутом на самые брови.

— Пришли все-таки, — прокаркала она вместо приветствия. Голос у нее был скрипучий, как тот снег на улице. — Чего встали? Стужу пускаете. Заходите, раз судьбу пытать надумали.

Внутри пахло не пирогами и хвоей, как у нас дома, а воском, пылью и сушеной полынью. Запах был густой, тяжелый, он сразу осел в горле горечью. В углу, под потолком, иконы были завешаны темной тряпкой. От этого стало совсем жутко. Бабушка говорила, что иконы прячут, когда в доме покойник или когда творят что-то недоброе.

Матрена забрала у Ани пакет, даже не заглянув внутрь, и кивнула на дверь в заднюю комнату.

— По одной пойдете. Вдвоем нельзя — судьбу перепутаете. Свечу зажжете, в зеркало глядите, пока не увидите. Как увидите — сразу задувайте и «Чур меня!» говорите. Замешкаетесь — беда будет. Зеркало — оно ведь не только показывает, оно и забрать может.

— Что забрать? — шепотом спросила Аня.

— Душу, милая. Или счастье. У кого что есть, — Матрена усмехнулась беззубым ртом. — Ну, кто первая?

Мы переглянулись. Вера демонстративно сняла дубленку, оставшись в обтягивающем свитере, который подчеркивал высокую грудь. Она достала из кармана помаду и, глядя в маленькое зеркальце в прихожей, начала подкрашивать губы. В полумраке избы это выглядело дико.

— Иди ты, Ань, — скомандовала Вера. — Ты у нас самая безобидная. Тебе бояться нечего.

Аня вздохнула, перекрестилась украдкой и юркнула в темную комнату.

Мы остались в сенях. Вера прислонилась к косяку, разглядывая свой маникюр.

— Зря ты так уверена в своем Антоше, Лиз, — вдруг сказала она, не поднимая глаз. — Парни, они ведь как волки. Их кормить надо. А ты его чем кормишь? Мечтами о педагогическом? Скучно это.

— Нам не скучно, — я скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь. — У нас любовь, Вер. Настоящая. Тебе не понять, ты все деньгами меряешь.

Вера подняла голову. В свете тусклой лампочки ее глаза блеснули хищно.

— Любовь, — протянула она, словно пробовала слово на вкус и нашла его кислым. — Любовь — это когда ты готова глотку перегрызть за свое. А ты, Лизка, травоядная. Отберут у тебя кусок — ты и не заметишь.

Я хотела ответить резко, но тут дверь скрипнула, и выскочила Аня. Щеки у нее горели, глаза были круглые, как блюдца. Она хихикала — нервно, тоненько.

— Ну? — Вера шагнула к ней. — Кого видела?

— Ой, девки... — Аня замахала руками. — Страшно-то как! Свеча трещит, тени пляшут... Я уж думала, все, конец. А потом смотрю — муть какая-то расходится, и лицо. Вроде Ваня наш, тракторист. Борода такая рыжая. Или не Ваня... Но похож!

— Тракторист, — фыркнула Вера. — Ну, каждому свое. Давай, Лизка, твоя очередь. Иди, посмотри на своего суженого. Может, там вовсе и не Красильников, а сторож школьный?

Я зло зыркнула на нее и шагнула в темноту.

В комнате было холодно, гораздо холоднее, чем в сенях. Стол стоял посредине, накрытый черной скатертью. На нем — две толстые свечи и зеркало. Старинное, в тяжелой бронзовой раме, потемневшей от времени. Стекло было мутным, словно подернутым пленкой жира или тумана.

Я села на табурет. Дерево скрипнуло подо мной так громко, что я вздрогнула. Дрожащими руками чиркнула спичкой. Огонек заметался, выхватывая из темноты мое собственное отражение — бледное лицо, испуганные глаза, выбившаяся из-под шапки русая прядь.

— Не бойся, — прошептала я сама себе. — Там Антон. Только Антон. Больше некому.

Я набрала в грудь воздуха и начала шептать, как учила Матрена:

— Суженый-ряженый, приди ко мне наряженый... Суженый-ряженый, покажись...

Пламя свечи дернулось, хотя сквозняка не было. Оно вытянулось в длинную струну, и в комнате запахло гарью. Я впилась взглядом в мутную глубину стекла.

Сначала там была только темнота. Густая, вязкая. Потом по стеклу словно рябь пошла, как по воде от брошенного камня. Сердце ухнуло куда-то в желудок.

«Антон, Антон, Антон», — мысленно звала я, представляя его широкую улыбку, ямочку на левой щеке, теплые карие глаза.

Муть в зеркале начала рассеиваться. Я подалась вперед, почти касаясь носом холодного стекла. И замерла.

Из зеркала на меня смотрел мужчина.

Но это был не Антон.

У того, в зеркале, волосы были темнее, почти черные, зачесанные назад. Лицо — более узкое, резкое, с высокими скулами. И глаза... Глубокие, темные, полные такой вселенской тоски, что меня пробрало морозом до костей. Он был старше Антона, серьезнее. На шее у него был намотан какой-то объемный шарф, а воротник пальто поднят.

Он смотрел прямо на меня. Не улыбался. Смотрел так, словно прощался. Или просил о помощи.

— Нет... — выдохнула я. — Это не он. Уходи.

Образ не исчезал. Мужчина в зеркале чуть наклонил голову, и мне показалось, что его губы шевельнулись, беззвучно произнося мое имя.

Панический ужас накрыл меня с головой. Это ошибка. Этого не может быть. Мой суженый — Антон! Мы с первого класса за одной партой, мы клялись! Это зеркало врет! Или это чертовщина какая-то!

Я дернулась назад, опрокидывая стул. Он с грохотом упал на пол. Я дунула на свечу так сильно, что воск брызнул на скатерть.

— Чур меня! Чур!

Темнота сомкнулась мгновенно. Но перед глазами все еще стояло это чужое, незнакомое и пугающе притягательное лицо. Почему оно показалось мне смутно знакомым? Словно я видела его во сне... Или увижу через сто лет.

Я вылетела из комнаты, едва не снеся косяк плечом.

В сенях было тихо. Аня и Вера уставились на меня.

— Ты чего такая белая? — спросила Аня, делая шаг назад. — Привидение увидела?

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я не могла сказать им правду. Вера засмеет. Скажет, что я неудачница, что Антон меня бросит. Нет. Не бывать этому.

— Никого я не видела, — выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ерунда это все. Темно просто, померещилось что-то, тень от свечи.

— Тень? — Вера прищурилась. Она подошла ко мне вплотную, заглядывая в лицо. От нее пахло дорогими духами — сладкими, душными. — Врешь, Ветлугина. У тебя глаза как у побитой собаки. Что, не пришел твой Антоша?

— Пришел! — соврала я, глядя ей прямо в переносицу. — Он это был. Просто... исказилось все. Стекло кривое.

Вера хмыкнула, но допытываться не стала. Она поправила волосы, расстегнула верхнюю пуговицу на блузке под дубленкой — словно на свидание шла, а не к бабке в каморку.

— Ну, теперь моя очередь. Подвинься.

Она вошла в комнату уверенно, по-хозяйски прикрыв за собой дверь.

Мы с Аней остались ждать. Минуты тянулись, как резина. В избе было тихо, только ветер выл в печной трубе, да половицы иногда поскрипывали, словно кто-то невидимый ходил по кругу.

Мне все еще было страшно. Тот образ из зеркала... Он не выходил у меня из головы. Кто это? Почему он? Неужели бабка права, и судьбу не обманешь? Нет, бред. Просто игра воображения. Я перенервничала.

Прошло пять минут. Десять.

— Чего она там застряла? — шепнула Аня, переминаясь с ноги на ногу. — Уснула, что ли?

Вдруг из-за двери донесся звук. Не крик, не плач. Смех. Тихий, горловой, торжествующий смех. У меня мурашки побежали по спине.

Дверь распахнулась. Вера вышла.

Она выглядела... странно. Щеки пунцовые, глаза блестят лихорадочным, каким-то безумным блеском, дыхание сбитое, грудь ходит ходуном. Она словно пробежала марафон или... только что целовалась.

— Ну? — не выдержала я.

Вера медленно обвела нас взглядом, остановилась на мне и улыбнулась. Это была не добрая улыбка подруги. Это был оскал победительницы, которая только что сорвала джекпот.

— Видела, — выдохнула она хрипло. — Ясно видела. Как живого.

— Кого? — пискнула Аня.

Вера шагнула ко мне, сокращая дистанцию до минимума.

— Антона, — сказала она четко, разделяя слоги. — Красильникова Антона Сергеевича.

Земля качнулась у меня под ногами.

— Врешь, — прошептала я. — Он мой. Ты врешь, чтобы позлить меня.

— Зеркало не врет, Лиза, — Вера склонила голову набок, и в ее глазах я увидела свое жалкое отражение. — Он стоял прямо передо мной. Улыбался. И знаешь что? Он протягивал мне кольцо. Золотое, с камушком. Точно такое, о каком я мечтала.

— Замолчи! — крикнула я. — Этого не может быть! Он любит меня! Мы женимся летом!

— Женитесь? — Вера рассмеялась, и этот звук резанул по ушам больнее ножа. — Ой, наивная ты, Лизка. Простушка. Ну поженитесь, если дойдете. Только в зеркале-то я была, а не ты. Значит, судьба его ко мне приведет. Рано или поздно.

— Пойдем отсюда, — я схватила Аню за рукав, чувствуя, что еще секунда — и я расплачусь или ударю Веру. — Она ненормальная.

Я выскочила на крыльцо, жадно глотая ледяной воздух. Он обжигал легкие, но это было лучше, чем душный запах Вериных духов и старого воска.

Мы шли обратно по темной улице молча. Метель усилилась, снег бил в лицо колючей крупой. Я шла быстро, почти бежала, пытаясь убежать от того, что увидела, и от того, что услышала.

В кармане звякнул телефон. Я выхватила его как спасательный круг.

Сообщение от Антона:

«Спишь, моя хорошая? А я все о тебе думаю. Скорее бы завтра. Люблю тебя больше жизни».

Слезы брызнули из глаз, горячие, соленые. Я прижала телефон к груди. Вот она, правда! Вот! Он любит меня. Пишет мне. А Вера... Вера просто завидует. Она всегда завидовала, что у нее есть все — деньги, шмотки, поездки, а любви нет. А у меня есть Антон.

Я немного успокоилась. «Дура я, — подумала. — Повелась на бредни старой бабки и злой подруги. Чужое лицо привиделось с перепугу, а Вера просто наврала».

Мы дошли до развилки. Аня юркнула в свой переулок, буркнув быстрое «Пока». Мы с Верой остались вдвоем. Мой дом был через два двора.

— Ты не верь, — сказала я, не оборачиваясь. — У нас с ним все серьезно.

Вера догнала меня у самой калитки. Ветер трепал ее расстегнутую шубу, но она, казалось, не чувствовала холода. Ее лицо в свете фонаря было бледным и красивым, пугающе красивым.

Она схватила меня за руку выше локтя. Хватка была железной.

— Читай свои смски, Лиза, — прошептала она мне прямо в ухо, перекрывая вой ветра. — Радуйся пока. Строй планы. Покупай фату.

Она наклонилась еще ближе, и ее горячее дыхание обожгло мне мочку уха:

— Только помни: суженый из зеркала всегда приходит за своим. И если он был там, со мной... значит, ты просто временная. Наслаждайся, подруга. Пока я не решила забрать свое.

Она резко отпустила меня и, развернувшись, пошла прочь, цокая каблуками по наледи, уверенная и прямая, как стрела.

Я осталась стоять у калитки, сжимая в руке телефон с признанием в любви, но внутри меня разрасталась черная, липкая пустота. Впервые в жизни мне показалось, что зима никогда не кончится.

Глава 2

Май в Заречье выдался сумасшедшим. Он ворвался в поселок не постепенно, а рухнул с неба ослепительным солнцем, заставив все цвести одновременно. Яблони, вишни, черемуха — все смешалось в белую пену, от которой кружилась голова. Воздух был таким густым и сладким, что его хотелось есть ложкой, как бабушкино варенье.

Мы с Антоном сидели на нашем месте у реки, под старой ивой, ветви которой купались в воде. Школьные учебники по истории и литературе валялись рядом на траве, забытые и ненужные. До экзаменов оставалась всего неделя, но в такие дни думать о датах правления царей было преступлением против молодости.

Антон лежал на спине, закинув руки за голову, и щурился на солнце. Лучи пробивались сквозь листву, рисуя на его лице подвижные узоры. Я смотрела на него и не могла надышаться. Мой. Родной до каждой родинки, до крошечного шрамика на подбородке, который остался после того, как он в третьем классе упал с велосипеда, пытаясь меня впечатлить.

— Лиз, — позвал он лениво, не открывая глаз. — А представь, через месяц мы уже студенты. Общага, большой город, трамваи звенят... Страшно?

Я сорвала травинку и пощекотала ему нос. Он смешно сморщился, чихнул и перехватил мою руку, прижимая ладонь к губам.

— С тобой — нет, — честно ответила я. — Главное, чтобы стипендии хватало. А то будем сидеть на одних макаронах.

— На макаронах с тушенкой, — поправил он важно. — Я, между прочим, летом подработку найду. Грузчиком или курьером. Ты у меня голодать не будешь, Ветлугина. Платье тебе купим. Красивое, как у артистки.

Я улыбнулась, но сердце кольнуло. Тема денег всегда висела между нами тонкой, но прочной паутиной. Моя мама работала медсестрой в поселковой амбулатории, папа работал сторожем,ему были противопоказаны нагрузки...сердце...да и спина подводила.. Мы жили от зарплаты до зарплаты, штопая старое и перелицовывая вещи. Семья Антона жила чуть лучше, но беда пришла и к ним.

Антон сел, стряхивая с волос лепестки яблони. Улыбка сползла с его лица, и я увидела тени под его глазами, которые раньше не замечала за блеском солнца. Он выглядел уставшим, повзрослевшим не по годам.

— Отец вчера опять скорую вызывал, — сказал он тихо, глядя на воду. — Сердце. Врач говорит, нужна операция в области. Квоту ждать полгода, а платно... Сам понимаешь. Мать плачет по ночам, думает, я не слышу.

Я прижалась к его плечу, чувствуя себя бесполезной. Я могла целовать его, могла писать за него сочинения, могла любить до дрожи, но я не могла дать ему денег.

— Все образуется, Тош, — прошептала я, понимая, как глупо это звучит. — Сергей Петрович сильный. Он справится.

Антон накрыл мою ладонь своей — большой, теплой, шершавой от работы в огороде.

— Справится, — эхом отозвался он. — Ладно, хватит о грустном. У нас выпускной на носу. Ты вальс репетировала? А то отдавишь мне ноги, придется в пед на костылях поступать.

Он попытался пошутить, но смех вышел вымученным. Я потянулась к нему, чтобы поцеловать, стереть эту тревожную складку меж бровей, но звук мотора разорвал тишину.

К берегу, поднимая облака пыли, подкатила блестящая красная иномарка. В нашем поселке такую машину знали все — «Тойота» Сергея Светлакова, местного фермера и по совместительству «короля» Заречья.

Дверца распахнулась, и из машины выпорхнула Вера.

Она была как экзотическая птица, залетевшая в наш курятник. Яркий сарафан, обнажающий загорелые плечи, модные солнечные очки на пол-лица, волосы, уложенные волосок к волоску, словно она не по пыльной дороге ехала, а только что вышла из салона.

— Привет, голубки! — крикнула она, снимая очки. — А я смотрю, вас в школе нет, дай, думаю, проверю ваше любовное гнездышко. Не ошиблась!

Она подошла к нам, покачивая бедрами. От нее пахло чем-то сладким и дорогим — ванилью и деньгами. Я невольно одернула свое простенькое ситцевое платье, которое еще утром казалось мне милым, а теперь выглядело как тряпка для пыли.

— Привет, Вер, — Антон поднялся, отряхивая брюки. — Ты чего на колесах? Отец дал?

— А то! — Вера крутанула на пальце ключи с брелоком в виде золотой туфельки. — Сказал: «Дочка, ты школу заканчиваешь, привыкай к хорошей жизни». Права-то у меня уже есть, осталось только опыт накатать. Прокатить вас с ветерком?

— Спасибо, мы пешком, — быстро сказала я, вставая рядом с Антоном и беря его под руку. Жест вышел собственническим, но мне было плевать. — Нам тут недалеко.

Вера окинула меня быстрым, оценивающим взглядом. В ее глазах не было злости, только снисходительная жалость, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

— Ой, Лизка, совсем забыла! — она хлопнула себя по лбу. — Я тут заказ из города получила, косметику. Тональник брала, «Ланком», дорогущий. А тон не подошел, представляешь? Слишком светлый для меня, я ж смуглая. А тебе в самый раз будет, ты у нас бледненькая, как моль... ой, то есть, как аристократка.

Она нырнула в салон машины и достала фирменный пакет. Протянула мне.

— Бери. Жалко, если пропадет. А тебе на выпускной пригодится, замажешь синяки под глазами. Ты ж ночами зубришь, наверное?

Я стояла, не шевелясь. Щеки залило краской. Это была подачка. Откровенная, наглая подачка, завернутая в фантик заботы.

— Мне не нужно, Вера, — сказала я твердо. — У меня есть косметика.

— Да ладно тебе, не ломайся! — Вера насильно впихнула мне пакет в руки. — Это подарок. От чистого сердца. Тош, ну скажи ей! Чего она как дикая?

Антон посмотрел на меня с укоризной.

— Лиз, ну правда. Вера же хочет как лучше. Бери, вещь хорошая, наверное. Спасибо, Вер.

Я сжала зубы так, что челюсть свело. Антон не видел яда. Он видел красивую обертку. Для него Вера была подругой детства, дочкой папиного друга, успешной и доброй. А я в его глазах сейчас выглядела неблагодарной гордячкой.

Пришлось взять пакет. Пальцы обожгло холодом глянцевой бумаги.

— Спасибо, — выдавила я.

Вера просияла. Она добилась своего — унизила и облагодетельствовала одновременно. Но это было только начало. Она повернулась к Антону, и выражение ее лица мгновенно изменилось. Исчезла легкомысленность, появилась деловая серьезность и искреннее (или мастерски сыгранное) участие.

— Антош, я слышала, Сергею Петровичу совсем плохо? Мама моя говорила, в больницу его вчера возили.

Антон сразу поник, плечи опустились.

— Да, Вер. Сердце прихватило. Врачи говорят, надо в областной центр везти, обследовать, а там очередь...

Вера кивнула, словно ожидала этого ответа. Она снова полезла в машину, на этот раз в бардачок, и достала плотный белый конверт.

— Вот, — она протянула его Антону. — Папа вчера в город звонил, у него там друг, профессор кардиологии, завотделением. Это направление на госпитализацию, без очереди. И вот еще...

Она достала небольшую коробочку с лекарством.

— Это таблетки, импортные. Их в наших аптеках днем с огнем не сыщешь. Папа для себя берет, но он поделился. Сказал: «Передай Антону, пусть отца на ноги ставит».

Антон замер. Он смотрел на конверт и лекарство как на святыню и проклятие одновременно. Его руки дрогнули. Он понимал, что это стоит денег. Больших денег. И огромных связей, которых у его семьи не было.

— Вер... я не могу, — пробормотал он хрипло. — Это же дорого. Мы не сможем сейчас отдать...

— Ты дурак, Красильников? — Вера шагнула к нему и сама вложила конверт в его руку, накрыв своими пальцами. Ее маникюр был безупречен — алый лак, как капли крови. — Какие деньги? Мы же свои люди. Соседи. Друзья. Папа обидится, если не возьмешь. Для него здоровье друга важнее бумажек. Бери, говорю! Иначе я сама к твоей матери поеду и отдам.

Антон сглотнул ком в горле. Он посмотрел на меня, ища поддержки, но я отвела взгляд. Что я могла сказать? «Не бери, пусть твой отец умирает, зато мы гордые»? Нет. Я не имела права.

— Спасибо, Вера, — сказал он тихо. — Я... я отработаю. Летом. Скажи отцу, я все верну.

— Ой, брось, — отмахнулась она легко, но я заметила, как торжествующе блеснули ее глаза. — Потом сочтемся. Главное — батю лечи.

Она задержала свою руку на его ладони на секунду дольше, чем требовалось. Я видела это. Видела, как ее пальцы скользнули по его запястью. Это был знак. Метка. «Теперь ты мой должник».

— Ладно, полетела я, — Вера тряхнула волосами. — Дела, маникюр, примерка платья... Кстати, Лиз, ты платье-то купила? Или мама опять шьет?

— Шьет, — ответила я сухо.

— Ну, тоже неплохо. Винтаж, ручная работа, — хихикнула она, садясь в машину. — Пока, пупсики! До встречи на балу!

«Тойота» взревела и сорвалась с места, оставив нас в облаке пыли.

Мы остались стоять у дороги. В руке у меня был пакет с ненужным тональным кремом, у Антона — спасение для отца. Солнце все так же светило, птицы пели, но мир вокруг словно потускнел. Вера купила нас. Обоих. Меня — косметикой, Антона — жизнью отца. И мы оба промолчали.

Вечером я стояла перед старым трельяжем в своей комнате. Мама только что закончила подшивать подол моего выпускного платья. Оно было нежно-голубым, из легкого шифона, который мама чудом достала через знакомых. Простое, летящее, скромное.

— Ну как, Лизонька? — спросила мама, стоя на коленях с булавками во рту. — Нравится?

— Очень, мам, — сказала я, но голос прозвучал тускло.

Я смотрела на свое отражение. Девочка в голубом. Милая, чистая. Но рядом с Верой в ее дорогих шелках я буду выглядеть как служанка. Я ненавидела себя за эти мысли, за эту мелочную зависть, но она грызла меня изнутри.

Солнце садилось, и комната погружалась в сумерки. Тени от шкафа и штор вытянулись, стали густыми.

Я засмотрелась в зеркало, поправляя лямку. И вдруг моргнула.

На долю секунды, на один краткий миг, мне показалось, что мое отражение изменилось. Голубое платье потемнело, став черным, траурным. А за моим плечом, в глубине коридора, отраженного в стекле, возник темный силуэт. Высокий мужчина в пальто с поднятым воротником. Тот самый, из рождественского гадания.

Сердце пропустило удар. Я резко обернулась.

Сзади никого не было. Только манекен с маминым халатом и кошка, спящая на кресле.

— Ты чего, дочка? — испуганно спросила мама, поднимаясь. — Лица на тебе нет.

— Показалось, — выдохнула я, потирая виски. — Голова закружилась. Душно.

Я снова посмотрела в зеркало. Там была только я. Обычная Лиза. Но холодок страха пополз по спине. Слова Веры, сказанные тогда, зимой, всплыли в памяти: «Ты просто греешь мне место».

За два дня до выпускного небо над Заречьем нахмурилось. Воздух стал тяжелым, предгрозовым. Мы с Антоном стояли у моей калитки. Он пришел проститься перед поездкой в город — вез отца в больницу с тем самым направлением от Веры.

— Ты как вернешься, сразу позвони, — попросила я, теребя пуговицу на его рубашке.

— Конечно. Я к выпускному успею, не волнуйся. Батю положу, мать с ним останется, а я назад.

Он выглядел спокойнее, чем раньше. Помощь Веры дала ему надежду. Но меня это только злило.

— Тош, — начала я осторожно. — Ты только будь осторожнее с Верой.

Он нахмурился.

— В смысле?

— Ну... она не просто так помогает. Ты же понимаешь. Она нас покупает, Антон. Она хочет, чтобы ты был ей обязан.

Антон отстранился, убирая мою руку со своей груди. В его глазах мелькнуло раздражение. Впервые за все время он посмотрел на меня с холодом.

— Лиз, не начинай, а? Опять ты за свое. Она моего отца спасает! Ты хочешь, чтобы я гордость показывал, пока батя загибается? «Нет, Вера, заберите ваши лекарства, моя Лиза ревнует»? Так, что ли?

— Я не ревную! — вспыхнула я. — Я просто вижу то, чего ты не видишь. Она как паук, плетет сети!

— Она друг, Лиза! — голос Антона стал жестким. — Друг, который помог в беде. А ты... ты просто эгоистка сейчас. Думаешь только о своих обидах детских.

Это было как пощечина. Антон назвал меня эгоисткой. Меня, которая ночами молилась за его отца.

— Ладно, — сказала я тихо, отступая на шаг. — Езжай. Удачи.

Он вздохнул, провел рукой по волосам. Видно было, что он уже жалеет о резкости, но гордость мешала ему извиниться.

— Я приеду, поговорим, — буркнул он. — Пока.

Он ушел, не поцеловав меня. Даже не оглянулся. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в сумерках.

В кармане звякнул телефон. Я достала его, ожидая извинений от Антона. Но это был не он.

Сообщение от Веры:

«Платье у тебя милое, Лиз. Видела, как твоя мама ткань на рынке покупала. Жаль будет, если на выпускном что-то пойдет не так. Спокойной ночи, подруга».

Телефон выпал из моих рук в траву. Я стояла и смотрела на темный экран, чувствуя, как внутри разрастается ледяной ком. Это была угроза. Открытая, наглая угроза. Вера не собиралась отступать. Она объявила войну, и ее первым трофеем стал Антон, сам того не ведая.

Где-то вдалеке громыхнул гром, раскатываясь над поселком. Завтра будет буря. И я не знала, сможем ли мы ее пережить.