Buch lesen: "7 рассказов о любви"

Глава

Донской казак Иван

1920 год, ноябрь. Белая армия покидала Крым, красные предложили им сдаться, но они отказались, и теперь их легендарные, но так и не сломленные полки, подчиняясь приказу, грузились на пароходы по всему побережью, чтобы уйти за кордон. Вместе с ними уходило и огромное количество беженцев: женщины, дети, старики…

На переполненных палубах они стояли плечом к плечу в невероятной тесноте. Все молчали, лишь изредка где-то вспыхивали глухие рыдания и тут же замолкали. Все смотрели в сторону берега, а он всё удалялся и удалялся, а потом исчез… навсегда.

Мимо кораблей пролетали чайки и пронзительно кричали, словно жалея и переживая за людей, у одних из которых в глазах застыли отчаяние и боль утраченного, тоска несбывшихся надежд, у других — память бесчисленных атак, гибель друзей и горечь от того, что всё напрасно…

Прежняя Россия уплывала, чтобы уже никогда не вернуться…

Донской корпус генерала Абрамова эвакуировался из Керчи, последним на палубу отходящего корабля, на ходу поправляя винтовку, бегом влетел сурового вида казак из команды прикрытия, Иван Облакатов. Он устроился на самом краю кормы и, как и все, долго, не отрываясь, смотрел в сторону уходящего берега… Когда достигли Константинополя, то корниловцев, марковцев, дроздовцев разместили на полуострове Галлиполи, кубанских казаков — на греческом острове Лемнос, а донских казаков — в маленьких турецких селениях Чилингир, Санджак-Тепе, Чаталджи. Все эти места находились во французской зоне оккупации бывшей Турецкой империи. Донским казакам предоставили совершенно не приспособленные для проживания полуразрушенные бараки, землянки, заброшенные овчарни; вокруг грязь, неприглядная скудная земля да чахлый кустарник на холмах, но умелые руки казаков и присущее им упорство неузнаваемо преобразили окрестность, сделав её пригодной и для жилья, и для службы.

Даже на чужбине они сумели сохранить дисциплину, порядок, силу духа и земляческую спаянность. Как в старые времена, возобновили занятия строевой и боевой подготовкой, словесностью и законом Божьим, организовали обучение ремёслам, курсы для офицеров, самодеятельный театр.

Но что-то требовалось ещё, что-то для души, тоскующей по Родине, так появился ставший потом знаменитым на весь мир Донской казачий хор. Он пел по вечерам, завораживая мощью и красотой голосов. Когда же раздавались первые слова гимна «Всколыхнулся, взволновался православный Тихий Дон», то зрители, несколько тысяч казаков, вставали и как один, в едином порыве, начинали петь вместе с хо-

ром, и тогда, разрывая темноту ночи, песня неслась неудержимой лавой по всем долинам, ущельям, горам, словно русские на самом деле взяли Босфор и Дарданеллы…

Прошло полгода, армия сохраняла боеспособность и готова была снова воевать, шли разговоры о переброске на западный фронт или кораблями на Дальний Восток, однако ничего не происходило.

И только природа совершала свой неизменный круговорот: на смену холодным, злым ветрам пришла весна, и даже эта скудная земля стала оживать, покрываясь редкими островками зелени.

Несмотря на то общее, что объединяло казаков, у каждого из них в глубине души таилось что-то своё, сокровенное, о чём не говорилось вслух, но что в любой момент, неожиданно, могло напомнить о себе.

В один из погожих, весенних дней Иван Облакатов, тот самый казак, что последним вбежал в Керчи на отходящий корабль, стоял на плацу и смотрел, как по голубому небу куда- то плыли белоснежные облака. Потом он заметил на большой высоте орла, орёл немного покружил, покружил и полетел на север. «На Дон», — почему-то подумал Иван, и внезапно внутри него, пронзая сердечной болью, с неодолимой силой, мучительно и сладко зазвучало только одно-единственное на свете слово: «Дон, Дон, Дон…» — и стремительно, как будто рухнула невидимая плотина, нахлынули волной, переполняя всего, лица родных, запахи трав, лугов, крики птиц, плеск воды, жар объятий, туман полей…

И в этот момент война длиною в шесть лет для бесстрашного казака, не раз смотревшего в лицо смерти, Ивана Облакатова, закончилась, как будто что-то оборвалось внутри. Потом он всё так же много раз маршировал по плацу, проносился галопом или рысью в конном строю, всё так же рука выхватывала шашку, но война, так долго составлявшая смысл и суть его жизни, ушла от него навсегда, растворилась тогда в необъятном голубом небе…

Вскоре казакам пришёл приказ перебрасываться на остров Лемнос. Казаки возмутились, слишком много труда вложили они здесь, и вдруг перебираться на какой-то остров Лемнос, да ещё в худшие условия.

На время всё затихло, но однажды с рассветом к казачьему лагерю подъехали грузовики, оттуда стали выпрыгивать присланные французским командованием чернокожие сенегальцы с винтовками наперевес и избивать прикладами первых же оказавшихся на их пути казаков, завязались ожесточённые стычки. Первым казакам пришлось нелегко, появились раненые. Иван Облакатов отчаянно дрался сразу с пятью сенегальцами, но силы были неравны, под ударами прикладов поплыла под ногами земля, ещё немного — и рухнет на землю, но со всех сторон уже бежали на помощь братья…

— Оружие не брать! — охрипшими голосами непрерывно кричали казачьи офицеры, успев выставить дополнительную охрану вокруг оружейных комнат. Развернулось настоящее сражение, казаки дрались лопатами и кольями против сенегальцев, вооружённых винтовками и штыками. Грозные сенегальцы, наводившие на всех ужас, всё-таки не выдержали и стали разбегаться в разные стороны. Лишь небольшой их части удалось встать кольцом вокруг французских офицеров, ощетинившись поднятыми винтовками, ждали только приказа, а напротив них — стена казаков. Щёлкнули затворы — ни один казак даже не шелохнулся. Было видно, сенегальцы растеряны, не ожидали они такого отпора. Французский офицер, командовавший сенегальцами, стал размахивать какой-то бумагой, началась яростная перепалка на французском языке между казачьими офицерами и французскими… Наконец страсти улеглись, сенегальцы опустили винтовки, подобрали десятки своих раненых, погрузились в грузовики и уехали…

На следующий день все казаки были построены на плацу. К ним вышел прибывший из штаба, с виду хмурый и недовольный, генерал Абрамов. Он прошёл вдоль всего строя, пристально и сурово всматриваясь в казаков, ведь он знал каждого из них, и хотя сейчас ему приходилось отчитывать их, на самом деле он любил и гордился ими. Вернувшись на своё место, он зачитал личное обращение главнокомандующего Врангеля, призывавшего донцов успокоиться и принять к исполнению перевод на остров Лемнос. Инцидент удалось погасить, казаки покинули свой лагерь и из Константинополя на кораблях прибыли на остров Лемнос.

Остров Лемнос — голый, плоский остров в Эгейском море, почти без растительности. Кубанские казаки, размещённые здесь раньше, радушно встретили донцов. «Вместе не пропадём», — слышалось со всех сторон.

Донцы развернули большие, непромокаемые под дождём палатки. Жизнь снова налаживалась, но тоска по родине становилась всё сильнее и сильнее…

Весной большевики объявили амнистию рядовым солдатам и казакам, желающим вернуться на Родину. Новость об этом быстро дошла до острова, вызвав брожение среди казаков.

— Нельзя возвращаться, — раздавались одни голоса, — вся борьба ещё впереди.

— Какая борьба, — раздавались другие голоса, — никакой борьбы уже не будет, нас предали, возвращаться надо, хватит воевать.

— Обещаниям их поверили, в рай большевистский захотели.

— А здесь что мы делать будем?

Так раскололось впервые нерушимое казачье единство, не удержалось…

К Ивану Облакатову подошёл земляк, родом из одной с ним станицы, всегда удалой и весёлый, а сейчас задумчивый Фёдор Гладков:

— Иван, что скажешь про амнистию?

— Возвращаться буду, не могу я здесь, а там, — Иван махнул рукой, — будь что будет… Опустил голову Фёдор:

— Тебе можно, ты кровь только в бою проливал. А на мне кровь всякая, мне от них пощады не будет, сразу в расход пустят.

В августе 1921 года французы подогнали к Лемносу турецкий корабль «Ак Дениз», навели пушки миноносца, высадили своих солдат, чтобы никто не мог воспрепятствовать, и те казаки, кто решил вернуться, один за другим, опустив головы и стараясь не смотреть по сторонам, поднимались на палубу корабля, а им вслед неслись насмешки, оскорбления и даже проклятия…

Корабль начал медленно отходить, полоска воды с каждым мгновением расширялась всё больше и больше… Повисла тишина, и тут ктото крикнул из толпы на причале: «Иван, увидишь мать мою, отца, передай, что жив я, здоров и кланяюсь им!» И тогда неожиданно разом закричал, застонал разными голосами Тихий Дон, закричали все его станицы, города, хутора: «Увидишь… передай отцу, матери, сестре, детям моим, жене… передай… передай… передай…»

В этот миг что-то произошло в воздухе, как будто в нём, искрясь и треща, вспыхнула мощная вольтова дуга и соединила их снова напоследок в единое целое. «Простите нас, братцы!» — кричали с корабля и кланялись, а потом они запели песню… и её печальные звуки, постепенно стихая, ещё долго доносились до берега…

Сколько плыли, Иван не помнил, он всё время спал, проснулся, когда предрассветная мгла уже рассеялась и показался Новороссийск. На душе было неспокойно — как-то встретят? Над городом висело серое низкое небо, на молу почти никого, лишь несколько рабочих у бакенов да часовые по краям. Пришвартовались в полной тишине, из ближнего небольшого здания вышли трое в форме и поднялись на корабль.

Разговаривали сухо и лаконично: «Судно не покидать, вызывать будем по списку».

Когда Иван зашёл в комнату, там находилось двое в чёрных кожанках. Один, лет тридцати, бритоголовый, с глубоко запавшими глазами на узком черепе, сидел за большим длинным столом, другой, совсем молодой, почти мальчишка, — в сторонке за маленьким столиком, на котором стояла пишущая машинка «Ундервуд».

Бритоголовому сразу не понравился этот сероглазый, заросший густой русой бородой казак. Бросив на Ивана колючий, жёсткий взгляд, он начал задавать вопросы, делая пометки карандашом. «Фамилия, имя, отчество, дата и место рождения…» — вопросов было много. Так дошли до войн: сначала германской, потом гражданской: когда призывался, в каких частях служил, в каких боях участвовал…

— Январь 1920-го, служил в 4-м Донском корпусе.

— Где? — переспросил бритоголовый, не поднимая головы.

— В 4-м Донском корпусе, — повторил Иван и увидел, как пальцы бритоголового с силой сжали карандаш и тот разломился пополам.

— Значит, ты был тогда под Батайском?

— Был.

— Ах ты, гад белый! — неожиданно закричал бритоголовый, резко вскинув голову, и его два зрачка, как два револьверных дула, уставились на Ивана. — Отвечай, сколько наших ты там положил?!

Он встал из-за стола и стал размахивать правой рукой с револьвером, левая же висела как плеть. «Похоже, перебита саблей, — со знанием дела отметил про себя Иван, — пусть машет своим револьвером, пусть кричит, пусть угрожает, всё стерплю, только б доехать, добрести, доползти до родной станицы, а там… хоть дым коромыслом…»

Чекист заглянул в глаза казака, он хотел увидеть в них страх, а увидел спокойные, немигающие, будто ушедшие в себя глаза на непроницаемом лице, и от этого он рассвирепел ещё больше:

— Да я тебя, сволочь белая, в расход сейчас пущу!

Мальчишка у дверей опрометью бросился в коридор.

Через несколько секунд дверь распахнулась, и в проёме двери показался огромного роста мужчина с крупными чертами лица:

— « Николай, — обратился он к бритоголовому, — выйди на минуту, поговорить надо.

— Ты что делаешь, Николай, тебе партия ответственное дело доверила. А ты? Задача-то какая? Надо, чтобы как можно больше белых вернулось обратно, а ты сразу за револьвер, так нельзя.

— Он был под Батайском, мне руку как раз там и перебили саблей, а сколько наших там полегло — не счесть. Не выдержал, сорвался… — А что за казак, какой он?

— Кремень, не юлит, не кается, не просит.

— Ничего, потерпи, мы ещё разберёмся с каждым… Ты всё понял?

— Понял.

— Ну, иди.

Бритоголовый вернулся в комнату, задал ещё несколько второстепенных вопросов и отпустил Ивана. Через неделю, после карантина, Иван получил документ под названием «Вид на жительство» c отметкой «за службу в Белой армии суду и наказанию не подлежит».

Ранним утром Иван сошёл с поезда на ближайшей к родной станице железнодорожной станции. И хотя до станицы было далеко, он решил идти пешком.

Знойное лето этого года выжгло степь дотла. Он шёл по выжженной земле, но он знал, что наступит весна и вся степь расцветёт, заиграет ярким, потрясающим многоцветьем, и тогда лучше и красивее этой земли в мире не будет.

Когда он поднялся по склону высокого холма на самый верх, то с минуту стоял, не шелохнувшись… внизу, как и прежде, раскинулась родная станица, серебристой лентой протекал Тихий Дон. Затем он не спеша снял с плеча вещмешок, трижды перекрестился, опустился на колени и поцеловал землю…

«Иван, Иван вернулся!» — молва неслась от хаты к хате, неслась быстрей, чем шёл Иван, быстрей, чем выскакивали к плетням бабы и старики, быстрей, чем бежали следом дети, и как вкопанная остановилась у хаты Ивана…

Во дворе Иван увидел мальчика лет семи. «Как вырос он без меня», — с удивлением подумал Иван. Мальчик внимательно смотрел на него, ещё не решаясь признать, но догадка уже коснулась его маленького сердца. Дверь хаты распахнулась, оттуда выбежала молодая женщина, она упала, быстро встала и бросилась на шею Ивану…

— Как ждала я тебя, как верила, что ты вернёшься!

Ночь любви пронеслась как пламя, Иван безмятежно спал, а Дарья лежала со слезами на глазах и никак не могла успокоиться, всё не веря в своё счастье. Ей хотелось поведать Ивану многое из того, что пришлось пережить, но слова эти беззвучно проплывали мимо, как уже прошедшая печаль, и теперь на смену слезам по её лицу пробегала улыбка счастья.

А для Ивана началась мирная жизнь, никогда он так много и с удовольствием не работал, всё спорилось в его руках: пахал землю, косил сено для лошадей и скота, завёл бычков и коров, занялся рыболовством и пчеловодством, в дом пришёл достаток. Что ещё нужно человеку, пришедшему с войны…

Но нашлись люди, которым это не нравилось, Иван был как укор им, горлопанам и бездельникам, к тому же — бывший белый. Вот и поступил донос, куда следует…

Однажды вечером, когда Иван во дворе готовил сети для предстоящей рыбалки, его окликнул кум Фрол: — Иван, поговорить надо… — Давай, заходи.

Фрол зашёл, оглянулся, точно опасаясь кого-то, и тихо заговорил:

— Иван, сегодня в райцентр ездил, племянника своего там встретил, Егора, ты его знаешь. Он сейчас в милиции служит, так вот он сказал: «Завтра к вам в станицу из Ростова приедут Ивана Облакатова вместе с семьёй брать. Передай, пусть уходят».

Иван молчал, продолжая возиться с сетью.

— Ну, я пойду, — помявшись, сказал Фрол. Иван встал, подошёл к куму:

— Спасибо, что сказал, — и пожал ему руку.

Значит, приедут завтра, времени в обрез. Уехать? Куда уехать, всё равно найдут, да и уходить больше никуда не хочу, хватит.

Всю ночь Иван почти не спал, ему было жаль Дарьюшку, помощницу ему во всём, ему было жаль сына…

Утром Иван вместе с сыном пошёл к свояку Акиму, живущему на другом краю станицы.

— Что-то ты, Иван, давно не заглядывал, — добродушно улыбаясь в пшеничные усы, встретил его свояк, — чем обязан?

— Дело есть у меня, Аким.

— Говори, какое.

— Иди, Лёшка, поиграй с ребятами, — отпустил сына Иван. — Донос на меня поступил в органы, сегодня приедут забирать. Что дальше будет — не знаю, но хорошего ничего не жду. Дарью могут тоже забрать, а вот Лёшка… — Иван отвернулся в сторону. — Просьба у меня к тебе есть одна, свояк, сделай доброе дело, возьми его под свою фамилию, пусть хоть так сохранится славный казачий род Облакатовых.

— Иван, — голос свояка дрогнул, — да разве я не человек, разве я не казак, разве я могу тебе в такую минуту отказать? За Лёшку не переживай, как за своим сыном пригляжу.

— Прости, если что не так было.

— И ты прости.

Иван подозвал сына: «Лёшка, мне сегодня с мамой надо будет по делам в город поехать, останешься у дяди Акима, слушай его и не балуй». Он обнял сына, потрепал по шевелюре и ушёл не оборачиваясь…

Дарья развешивала во дворе бельё.

— Что ты так смотришь на меня, Иван? — ласково и удивлённо спросила Дарья.

— Любуюсь тобой, Дарьюшка, какая ты у меня красивая.

Он вошёл в дом, сел за стол и задумался: «Лёшку я пристроил, Дарью без меня брать не будут, можно и уйти, но если меня найдут, если я им где-нибудь попадусь, то всё окажется напрасным». О себе он уже не думал, он думал только о том, как отвести беду от Дарьи и Лёшки.

Он вышел во двор и направился к сараю. В сарае он достал из погреба большую канистру керосина, обильно полил большую копну сена и всё вокруг, тщательно запер дверь, набросив изнутри засов.

Он был спокоен. Всё, что было нужно, он сделал, все расчёты на земле произвёл, решение принял… Он услышал во дворе какой-то шум и в щель между досками увидел, как во двор входят незнакомые люди, а во главе их — тот самый следователь, бритоголовый, что допрашивал его в Новороссийске.

«Нашёл-таки меня, — усмехнулся Иван, — в плен захотел взять».

***

Январь 1920 года. Четвёртые сутки под Батайском шло грандиозное сражение: с огромного пространства была уже оттеснена в сторону и красная, и белая пехота, уже перестала стрелять артиллерия и тех, и других, боясь попасть в своих, и только непрерывно вводимые кавалерийские соединения продолжали вести невероятный бой…

Донские казаки находились в резерве. Эскадрон, где служил Иван, располагался в ложбине у одного из хуторов. Из-за низко висевшего тумана аэропланы красных не летали и потому не вели воздушную разведку, что позволило незаметно рассредоточить крупные силы донцов по разным местам.

Вести приходили неутешительные: разбита офицерская бригада Барбовича, разбиты многие другие кавалерийские подразделения белых, кубанские казаки ввели в бой последний свой резерв.

Уже несколько раз батюшка с кадилом, кропя водой, обходил казаков, уже несколько раз есаул Скакунов бросался к протянутой прямо в поле телефонной линии, ожидая приказа, а его все не было.

Напряжение нарастало.

— Господин есаул, когда выступим, как бы поздно не стало, — неслось со всех сторон.

Наконец в воздух взвились сигнальные ракеты, замелькали сигнальные флажки…

И как маленькие шарики ртути, стремительно как степной пожар, все подразделения донских казаков стали сливаться в единый строй, земля задрожала от гула и топота тысяч лошадей…

***

Последнее, что вспомнил Иван, как 2-й и 4-й Донские корпуса, соединившись в одну огромную массу, со страшной, нечеловеческой силой ударили по красным, уже торжествующим победу…

И тут же деревянный сарай вспыхнул ярким пламенем…