Buch lesen: "Геологи"
Человек полагает предел тьме итщательно разыскивает камень вомраке и тени смертной. Вырываютрудокопный колодезь в местах,забытых ногою, спускаются вглубь,висят и зыблются вдали от людей
Из экспериментальных учебных материалов Школы дальней геологии и прикладной геологоразведки. Выдержка из очень древней книги
Глава 1
«Я не знаю, кто будет это читать. Возможно, никто. Возможно, тот, кого пришлют сюда после меня, – и тогда, пожалуйста, не пропустите. Хотя я понимаю, что просьба «не пропустите» от анонимного автора на мятой бумаге звучит примерно так же убедительно, как форма ГР-2 «Гарантия результата, предварительная», то есть как документ, существующий главным образом для моральной поддержки в бездне документооборота.
Объект существует. Приборы его видят. Данные воспроизводятся. Всё, что я написал в рапортах, правда, и всё, что я написал в рапортах, составляет ничтожную долю правды, потому что правда не влезает в форму. А форма единственное, что принимает Регистрационный отдел, а Регистрационный отдел, в свою очередь, единственное, что принимает Школа, и я начинаю подозревать, что этот закольцованный междусобойчик неслучаен.
На втором курсе нам читали раздел о том, что слово нельзя воспринимать исключительно как способ передачи информации. Что у слова, как у звуковой волны, есть частота, и что порода на некоторых частотах откликается, как откликается кристаллическая решётка на резонансную вибрацию: не разрушается, а перестраивается. Меняет внутреннюю ориентацию. Начинает помнить то, что забыла. Начинает отвечать. Говорить.
В последствии раздел изъяли без объяснений, что в Школе означает: объяснение опаснее самого раздела. Я вспоминаю сейчас и думаю: может быть, весь этот документооборот, все эти формы, приложения, рекурсивные инструкции, всё это гигантское, многослойное, абсурдное сооружение из мёртвых казённых слов существует ровно для одного: чтобы живое слово, правильное слово, то, от которого порода вздрагивает и вспоминает, никогда не было произнесено случайно без ведома Школы? В Школе вообще можно составить целый словарь запретных слов, известных всем, но никто их не произносит. Это как семейные секреты на юбилее: все в курсе, что дядя Гена сидел, но торт едят молча.
Иногда мне кажется, что Школа знала об этом объекте задолго до моей экспедиции. Задолго до моего рождения. Возможно, задолго до того, как появилось слово «задолго». Школьные здания сложены из камня, который не поддаётся классификации, и на вопрос о возрасте этого камня мне ответили молчанием. Молчание в Школе всегда очень информативно и красноречиво.
Первое: объект старше планеты. Это не гипотеза, а фактические данные. Я их проверял до тех пор, пока не кончились способы проверки. Было некомфортно, потому что каждый новый способ подтверждал одно и то же, а подтверждение невозможного с каждым разом становится страшнее.
Второе: объект знает, что я здесь. Я понимаю, как это звучит. Я геолог со стажем, я заполнил больше форм, чем прочитал книг, и выпил больше транзитного кофе, чем имел право по медицинским нормам. Я не склонен к метафорам. Это не метафора. Ночью, когда я ложусь, я чувствую, как что-то внизу, медленно, очень медленно поворачивается в мою сторону. Не телом. У того, что там лежит, нет тела в нашем понимании. Чем-то другим. Вниманием без глаз, но с направлением. Я заполнил на это ощущение форму ФНО-7 «Фиксация необъяснимых ощущений». Там три поля. Ни одно не подошло под формулировку «жутко до усрачки». Четвёртое поле заблокировано. Я начинаю думать, что заблокировали его не потому что ответ опасен для читающего, а потому что опасен для того, кто пишет.
Третье: это не моя планета. Я понял не сразу. Объект ждёт, но не меня. Когда ты не тот, кого ждут, ты это чувствуешь не враждебностью, нет. Вежливым, бесконечно терпеливым безразличием, от которого внутри становится тихо и пусто, как в комнате, где только что вынесли всю мебель. Ты стоишь в правильном месте и стучишь правильным стуком, а за дверью слушают и не открывают. И ты понимаешь: она ждёт другие руки. Школа, подозреваю, тоже это понимает. Школа, подозреваю, понимала это до того, как меня сюда отправила. Просто в Школе проверяют не догадкой, а людьми. Присылают одного, другого, третьего, и смотрят, кто подойдёт, с тем нечеловеческим терпением, которое считает десятилетия за мгновения.
Я ухожу. Не потому что боюсь. Хотя боюсь тоже. Кто говорит, что не боится того, что старше звёзд и умеет наблюдать, тот либо врёт, либо не заполнял форму ФНО-7 в том состоянии ужаса, когда волосы встают дыбом не только на голове.
Финансово-учётный отдел, разумеется, рассматривает мой досрочный уход как нарушение, влекущее пересчёт ресурсного зачёта. «Объект под толщей планетарной породы, древний и внимательный» в графу «смягчающие обстоятельства» не вбить. Впрочем, в эту графу ничего не вбить. Я проверял.
Тот, кто придёт после. Если форма не вмещает то, что ты видишь, запиши в поле «примечания». Поле «примечания» единственная честная графа во всём документе.
И ещё. Не бури в центре. Начни с края. Это не инструкция. Это просьба от того, кто начал с центра и до сих пор просыпается от ощущения, что кто-то огромный и доисторический смотрит из-под породы и вроде бы улыбается. Вроде бы. Это «вроде бы» хуже всего».
Примечание архивариуса: «Обнаружено при повторной ревизии хранилища № 7, между списанными формами за позапрошлый год и коробкой с образцами, которую никто не вскрывал. Конверт открыт. Внутри один лист, рукописный, без даты, без подписи. Бумага стандартная, казённая, ГЖ-4. Чернила выцвели неравномерно: начало написано твёрдо, конец торопливее. В двух местах бумага продавлена, как будто автор останавливался и долго держал ручку на одной точке, не решаясь продолжить. Или решаясь не продолжить, что ещё тяжелее. Классификация документа: отсутствует. Форма для классификации документов, не поддающихся классификации, не разработана, что, вероятно, является единственным разумным решением за всю историю документооборота. Впрочем, «за всю историю документооборота Школы» – это выражение мало кто произносит с уверенностью, потому что «вся история» предполагает начало, а в случае со Школой начала никто не помнит. Документ не зарегистрирован. Автор не установлен. По косвенным данным, геолог-исполнитель экспедиции № 3 на объект К-7791 (Тихая). Экспедиция завершена досрочно. Геолог покинул Школу. Форма выходного интервью подготовлена, но не заполнена. В графе «степень удовлетворённости условиями труда по шкале от 1 до 5» карандашом нарисована смеющаяся фекалия. Документ подшит к материалам планирования следующей экспедиции на объект К-7791. Имя назначенного геолога-исполнителя: в обработке».
Глава 2
Керн – это то, что остаётся, когда вынимаешь из планеты тонкий цилиндр породы и смотришь на срез.
По-хорошему это просто геологический образец. Цилиндр диаметром десять сантиметров, длиной метр. Его описывают, классифицируют, вносят в журнал по форме ГЖ-4 («Журнал кернохранилища, полевой, с Приложением А»). Потом кладут в ящик. Всё.
Геолог смотрит на керн иначе.
Геолог смотрит на срез и видит время, но не метафорически, а буквально, кончиками пальцев. Каждый слой это отрезок, который уже случился и никуда не денется: просто лёг, спрессовался и стал твёрдым. Миллион лет назад здесь было море. Потом не было. Потом снова что-то было, другое, неназываемое, оставившее по себе только давление и тёмную полосу в породе. Планета помнит всё, что с ней происходило. Молча, без заявлений, без жалоб: просто хранит. А если долго держать керн в руках и не шевелиться, начинает казаться, что память эта не совсем пассивная. Что она на тебя смотрит в ответ.
Алекс держал керн в руках и думал о том, что ему пора заполнять форму.
Форма называлась ГО-7/А, «Описание образца, первичное, полевое, со схемой обозначений согласно Приложению Г», и в поле «характер текстуры» нужно было выбрать из восемнадцати вариантов, ни один из которых не подходил к тому, что Алекс сейчас держал. Порода была правильная, слоистый метаморфит, ничего особенного. Но в ней было что-то, что не выражалось ни одним из вариантов и что Алекс чувствовал руками сквозь перчатку. Что-то плотное и долгое, что лежало здесь до того, как у «здесь» появилось название. И что-то ещё, едва уловимое, на самой границе ощущения: пульс. Не буквальный, конечно. Не физический. Но ритмичный, глубокий, идущий откуда-то снизу, из-под породы, как сердцебиение чего-то спящего и огромного.
– Записывай, – сказал Чур.
Алекс посмотрел на него, потом на срез, потом снова на Чура, потому что иногда, чтобы убедиться, что реальность устроена именно так, как тебе кажется, нужно посмотреть дважды.
– Не подходит ни один из восемнадцати вариантов. Я начинаю подозревать, что их специально сделали много, чтобы появилась иллюзия выбора.
– Выбери ближайший. Форма не должна быть точной, Алекс. Форма должна быть заполненной. Это две совершенно разные задачи. А если бы Школа хотела точности, она бы не печатала приложения шрифтом четвёртого размера.
Алекс указал: «параллельно-полосчатая со следами рекристаллизации». Это было неточно, но форма была заполнена, а значит, мироздание пребывало в равновесии, по крайней мере в части, контролируемой Регистрационным отделом.
Потом он ещё раз посмотрел на срез. Планета была старой. Настолько старой, что некоторые слои в керне выглядели не просто древними, а чужими, как будто залегали из другого времени.
Он потянулся за следующим образцом.
– Алекс, – сказал Чур тихо, и в его голосе было что-то, от чего рука Алекса остановилась сама, прежде чем он успел подумать почему. – Этот положи отдельно. Не спрашивай пока. Просто положи.
Алекс положил. В поле «примечания» написал: «образец требует дополнительного исследования». Потом подумал и заменил на «характер включений не определён». Потом подумал ещё, и вернул первоначальную формулировку. Вторая была точнее, но точность иногда привлекает внимание ненужных людей. К тому же, если написать «характер включений не определён», по регламенту полагалось заполнить ещё и форму НВ-9/Щ «Уведомление о наличии неопределённости в полевом описании, с указанием степени неопределённости по шкале от 1 до 7 и обоснованием невозможности определения в свободном стиле, но не более четырёх строк». Алекс однажды попробовал описать неопределённость в четырёх строках. Получилось пять. Пятую строку вернули с пометкой «превышение допустимого объёма».
Чур тихо сказал:
– Правильно. Неопределённость в Школе разрешена только в дозировках, не мешающих отчётности. Всё, что длиннее четырёх строк, уже считается покушением на порядок.
Над хребтом всходило местное солнце. Тусклое, оловянное. Тихая молчала, как всегда.
Но в этот раз молчание было другим. Плотнее. Внимательнее. Как будто планета прислушивалась к тому, что делают эти двое наверху, с терпением, вызывающим зависть у любого архивариуса.
Что-то внизу, глубоко под породой, ждало. Давно.
ШКОЛА ДАЛЬНЕЙ ГЕОЛОГИИ И ПРИКЛАДНОЙ ГЕОЛОГОРАЗВЕДКИ
Экспериментальные учебные материалы. Первый год
Курс «Введение в полевую практику»
Раздел 2.3: Первые часы на объекте. О тишине как рабочем инструменте
Когда транспорт уходит, наступает тишина.
Это утверждение очевидно и при этом неполно. Тишина после ухода транспорта не является просто отсутствием звука. Она является первым профессиональным инструментом геолога на новом объекте и единственным, который не требует калибровки, не ломается и не нуждается в техническом обслуживании.
Каждая планета молчит по-своему.
Это положение не поддаётся формализации и потому не включено в аттестационные билеты. Тем не менее геолог, умеющий слушать тишину объекта, получает за первые пять минут больше, чем за первые два часа приборного обследования: не данных, а ориентации, понимания того, с чем именно он имеет дело.
Практическая рекомендация: прежде чем разворачивать оборудование, остановитесь. Просто зафиксируйте качество тишины такой, какая она есть.
Если тишина кажется вам обычной, это хороший знак. Если она кажется вам направленной, запишите это в журнал, в поле «примечания», со звёздочкой. Если вам кажется, что тишина на вас смотрит, запишите это тоже. С двумя звёздочками. И не оставайтесь на этом месте после захода солнца.
Что делать с этой записью дальше, станет понятно позже.
Примечание архивариуса: «данный раздел изъят из учебных материалов в [дата изъята] и переведён в категорию «дополнительные материалы для самостоятельного изучения». Причина изъятия: в графе «обоснование» стоит прочерк. Последнее предложение о двух звёздочках вписано от руки после изъятия, неустановленным лицом».
На полях, детским почерком, простым карандашом: «тихо-тихо, тише-тише, кто молчит, тот лучше слышит. ты стоишь, а под землёй кто-то дышит тишиной. не дыханье, что-то гуще, что-то старше, что-то глуше, что-то, что не знает слов, но запомнило твой зов. ты уйдёшь, оно запомнит. ты вернёшься, оно вспомнит. тише, тише, тише, мыши. звёздочку поставь в журнал. две поставь и стой на месте. три поставь и ты пропал».
Глава 3
Транспорт ушёл.
Это всегда происходило одинаково: сорок семь минут на выгрузку, потом люк, потом двигатели, и через полминуты ты на планете один. Точнее, не один, но один из людей, а это было состояние, к которому Алекс за четырнадцать лет так и не привык до конца. Каждый раз в момент, когда двигатели затихали и оставалась только планета, внутри что-то вздрагивало. По регламенту в этот момент следовало заполнить форму ЭС-1/П «Психоэмоциональное состояние геолога при высадке, первичное, с указанием преобладающего аффекта», но Алекс ни разу этого не сделал, потому что из предложенных вариантов аффекта («спокойствие», «сосредоточенность», «умеренная тревога», «патриотический подъём») ни один не описывал того, что он на самом деле чувствовал. Не страх, не тревога. Что-то ближе к тому, как вздрагивает стрелка компаса, прежде чем определить направление.
Планета называлась К-7791.
В отделе разведки планетам давали названия по темпераменту, так же, как механики называют машины: не по модели, а по характеру. К-7791 звали Тихая. Почему, в регистрационных документах не объяснялось. Прозвища появлялись сами, как плесень: без видимых причин и с трудом поддаваясь выведению.
Тихая выглядела как планета, и это само по себе уже было хорошим знаком. За четырнадцать лет Алекс успел поработать на трёх планетах, не похожих на планеты.
Одна представляла собой газовый гигант со включениями, которые теоретически можно было назвать корой, если очень хотелось, и если у тебя было направление от отдела нестандартной классификации (срок рассмотрения обращения в отдел составлял до шести месяцев, что само по себе было ответом на вопрос, насколько поощряли в Школе нестандартную классификацию).
Вторая была настолько геологически мертва, что Алекс начал подозревать: кто-то уже всё выгреб до него и не внёс в реестр. Опасный схематоз, за который по уставу полагалось увольнение по статье, но доказать было невозможно, потому что подавать заявки из экспедиции через транспорт, ходящий дважды в год по погоде, было делом примерно таким же результативным, как доить козла.
Третья. Про третью лучше не вспоминать, и Алекс старательно не вспоминал, хотя третья, кажется, сама вспоминала о нём. Иногда по ночам он просыпался липким от пота с ощущением, что она, вся целиком, со своими разломами и тёмной водой на дне, смотрит на него сквозь чёрный космос с тем бесстрастным любопытством, с каким геолог смотрит на образец, только наоборот.
Здешняя была настоящей. С поверхностью, с горизонтом, с нормальной гравитацией, которая не пыталась тебя расплющить или, наоборот, отпустить в небо, как воздушный шарик. Небо цвета оловянного Серого-7 с тенденцией к Серому-8 при повышении влажности. Под ногами мелкозернистый тёмный грунт с запахом, описываемым специалистами по химическому анализу атмосфер как «пирит плюс органика неустановленного происхождения», а Алекс как «пахнет, будто кто-то забыл смыть за собой в общественном туалете». Всё это полагалось зафиксировать в форме ПВО-3 «Первичная визуально-обонятельная оценка объекта, полевая, с приложением таблицы запахов по классификатору ОЗ-16». Классификатор ОЗ-16 содержал сто двадцать категорий запахов, включая «горелая проводка, вариант Б» и «органика неустановленная, не вызывающая немедленного отвращения». Категории «общественный туалет» в классификаторе не было, что говорило не столько о классификаторе, сколько о составивших его людях.
– Средства мягкой гигиены, как я понимаю, планетой не предусмотрены, – сказал Чур, не оглядываясь.
Алекс повернул голову.
– Ты сейчас о чём?
– О запахе, – сказал Чур. – И, шире, о жизни: туалетной бумаги нет, но может предложить отличную наждачную.
– Ну что, – сказал Чур, не оглядываясь, – красиво?
Он сидел на одном из ящиков с оборудованием и смотрел в сторону далёкого хребта, размытого, тёмно-фиолетового, похожего на плохо пропечатанную гравюру. Сидел как всегда: компактно подобравшись так, что силуэт получался на удивление округлым и самодостаточным, как у вещи, занимающей ровно столько места, сколько нужно, и ни сантиметром больше. Чур умел быть неподвижным так основательно, будто неподвижность была не отсутствием движения, а его особым, высшим видом.
– Красиво, – согласился Алекс. – Но инструкция 18/4 требует не «восхититься», а «произвести визуальную оценку». Визуально оцениваю положительно. Можем работать.
– Ты всегда так оцениваешь красоту? В рапорте тоже: «визуально положительно, рекомендовано к дальнейшему использованию»? Какой-нибудь закат посмотрит на тебя с обидой. Или жена, если ты когда-нибудь заведёшь жену, что при твоём графике, конечно, потребует заполнения формы, которую тебе никто не пришлёт.
– С красивым я разговариваю в рапорте, графа «общее впечатление об объекте», не более трёх строк, без прилагательных. Регистрационный отдел режет прилагательные. Они считают, что прилагательные это не научный стиль, а излишество, вроде цветных иллюстраций в инструкции по пожарной безопасности.
Чур повернулся и немигающе посмотрел своими янтарными глазами. Зрачок, суженный сейчас до вертикальной щели, придавал взгляду осуждающий характер.
– Регистрационный отдел, – произнёс Чур с интонацией, содержащей целый трактат об устройстве мироздания, причём большинство глав были посвящены его принципиальному несовершенству, – это великое достижение человеческой цивилизации. Они умудрились создать структуру, единственная функция которой мешать, и убедили всех, что без неё нельзя. Это требует таланта, Алекс. Злого, но несомненного. Я в своей жизни видел много паразитических организмов, и ни один из них не догадался зарегистрировать себя как государственную необходимость.
Провожая звук отходящего транспорта Чур едва заметно повёл ушами, машинально проверив источник, убедившись, что он не интересен, и вернувшись к созерцанию хребта с видом существа, занятого единственным важным делом во вселенной.
Алекс достал планшет.
– Начнём с акта приёма-передачи.
Акт приёма-передачи объекта геологической разведки по форме ГРШ-7 представлял собой документ в двадцать три страницы, все поправки к которому были одновременно обязательны к исполнению и засекречены. Это являлось либо парадоксом, либо изощрённой формой административного садизма; Алекс склонялся ко второму, хотя не исключал, что в Школе где-то сидит человек, способный к тому и другому сразу, и гордится этим. Среди приложений было одно, требующее приложить копию самого акта, подписанного до того, как акт будет заполнен. Инструкция, таким образом, имела рекурсивную структуру и теоретически никогда не могла быть завершена. Этого никто не замечал, потому что никто не дочитывал до этого места, что, по всей видимости, и было целью. Отдельным украшением была форма ПЗФ-1 «Подтверждение заполнения формы» – её полагалось заполнять после каждого заполненного документа. О том, нужно ли заполнять ПЗФ-1 на саму ПЗФ-1, инструкция молчала, и это молчание было, пожалуй, единственным проявлением милосердия во всём документе.
– Пункт первый, – начал Алекс. – «Геолог-исполнитель принял объект разведки в состоянии, соответствующем описанию в Техническом задании номер…» Какой у нас номер ТЗ?
– ТЗ-44902-К/77/прим, – сказал Чур, не глядя в бумаги.
Алекс посмотрел на него с тем выражением, с которым смотрел уже три года, смесью привычного изумления и привычного смирения.
– Откуда ты помнишь номер ТЗ? Ты ведь даже не открывал папку. Я видел. Ты на ней спал.
– Я помню много вещей. Сон это тоже способ работы с информацией. Не самый признанный в академических кругах, зато я во время работы не храплю. В отличие от тебя, если мы уж взялись за критику рабочих привычек.
– Я не храплю.
– Ты не слышишь, как храпишь. А это уже разные утверждения. Вопрос закрыт.
По официальным данным предварительной разведки, проведённой зондом-автоматом серии «Слепец-12» (судя по названию серии, разработчики были людьми честными и прямолинейными), планета была земного типа: диаметр чуть больше, плотность выше стандартной, атмосфера пригодная с поправкой на фильтры. Биосфера «отсутствует или незначительна», причём формулировка «незначительна» в случае «Слепца-12» оставляла пространство для фантазии, потому что зонд этой серии не замечал биосферу в семидесяти трёх процентах случаев. Статистика, которую отдел контроля качества старательно прятал, но она всё равно просачивалась в виде слухов, анекдотов и поминальных тостов на профессиональных пьянках.
Потенциал по основным группам ресурсов: предположительно высокий. Именно это слово, «предположительно», и отправило сюда Алекса с Чуром. Школа не бросала людей на «предположительно», если не имела оснований считать, что за ним стоит что-то серьёзное.
– «Состояние объекта соответствует описанию в ТЗ», – напечатал Алекс. – Ну, а оно соответствует?
Чур неторопливо спрыгнул с ящика, легко, без звука, не глядя вниз, как спрыгивают с высоты те, кто точно знает, где земля и в каком она настроении. Подошёл к ближайшему камню и понюхал его. Прямо так: нос к камню, глаза закрыты, несколько секунд полной тишины. Алекс ждал. Диагностика по запаху существовала и давала результаты, но у Чура это выглядело не как экспертная процедура, а как нечто глубоко личное, почти интимное, и Алекс каждый раз деликатно отводил глаза, как от человека, застигнутого за справлением нужды или за чтением чужого письма.
– Соответствует, – сказал Чур наконец, отойдя от камня с выражением лёгкого разочарования, будто ожидал от первого знакомства большего. – С оговоркой.
– Какой?
– Старше, чем даёт оценка. Зонд посчитал то, что мог посчитать, а остальное оставил за рамками. Это не вина зонда, это ограничение метода. Как если бы ты пытался определить возраст моря по волнам на поверхности. Пиши «соответствует».
Алекс написал «соответствует». Спорить с Чуром по вопросам пород было примерно так же продуктивно, как спорить с геоморфологическим справочником, и примерно так же приятно.
Замкнутые круги существовали в документации Школы повсюду, и Алекс давно подозревал, что это не случайность, а система. Кто-то очень давно строил эти петли намеренно, с тщательностью, которая могла принадлежать феноменальному бюрократу, человеку с очень специфическим чувством юмора или чему-то, что жило в стенах Школы задолго до людей и находило в документообороте ту же мрачную красоту, какую геолог находит в складчатых разломах.
– Ты обедал? – спросил Чур, пока Алекс разбирал первый ящик с модулями лагеря.
– Нет. После лагеря.
Чур посмотрел на него с видом хирурга, наблюдающего, как пациент сам зашивает себе ногу и уверен, что делает это правильно. Он умел создавать вокруг своего молчания такое пространство, где чужая позиция становилась неудобной сама по себе, без единого произнесённого слова. Это было эффективнее любого аргумента.
– Инструкция, – сказал Чур наконец, презрительно моргнув, – написана людьми, которые никогда не бывали ни на одной из планет. Я подозреваю, что они вообще никогда не бывали нигде, кроме рабочей столовки и совещаний по понедельникам. Всё, что написано про обеденный перерыв «после завершения первичного развёртывания», тому доказательство. Первичное развёртывание занимает восемь часов. Живые существа так не делают. Даже я так не делаю, а у меня, как ты можешь заметить, несколько иные отношения с голодом и вообще с физической реальностью.
– Тебе когда последний раз давали премию за соблюдение инструкций? – добавил он после паузы.
Молчание. Молчание было красноречивее любой премии. Молчание вообще было базовым языком Школы, полезнее иностранных.
Алекс продолжал рыться в ящике.
– Ты сейчас не работаешь, – сказал Чур. – Ты иммитируешь бурную деятельность.
Алекс не поднял головы.
– Это называется подготовка.
– Нет, – сказал Чур. – Это называется суета в декоративных количествах.
Он помолчал.
– Поешь. Потом лагерь. Планета подождёт. Она уже ждала несколько миллиардов лет, ей несложно.
Паёк был стандартным: набор № 7 «Геолог-полевой, базовый», содержащий калории, белки, жиры и углеводы в количествах, теоретически обеспечивавших нормальную жизнедеятельность, но так, чтобы ни одна из этих жизнедеятельностей не приносила удовольствия. Разработчики пайка, судя по результату, считали, что геолог, испытывающий радость от еды, это геолог, растрачивающий ценный ресурс организма на что попало. Примерно тот же принцип, по которому в казармах красят стены: чтобы не отвлекались на красоту. Паёк № 7 пах, примерно, как инструкция по развёртыванию модуля и обладал вкусом «жёванный картон». К слову, развёртываемый модуль в инструкции назывался «зоной краткосрочного восстановления», что в переводе на человеческий означало: здесь вы сможете полежать, пока планета решает, ломать вас сразу или растянуть удовольствие. Приём пищи, разумеется, тоже подлежал документированию: форма РП-6/Д «Рацион полевой, дневной, с указанием номера набора, времени приёма и субъективной оценки по пятибалльной шкале». Графу «субъективная оценка» геологи традиционно оставляли пустой, потому что оценки ниже единицы шкала не предусматривала, а врать без особого повода в официальном документе не позволяла профессиональная выучка.
Чур паёк не ел. Он сидел на камне в отдалении, компактный и неподвижный, и смотрел на горизонт с видом существа, у которого с горизонтом давние личные отношения, не требующие пищи, объяснений или инструкции. Алекс на первых месяцах их совместной работы пытался разобраться: может, паёк не нравится? «Не голоден». Ты вообще ешь? «По-другому». Что значит по-другому? И вот тут Чур смотрел на него так, что Алекс понимал: тема закрыта, и не потому что ответа нет, а потому что ответ потребовал бы перестроить несколько фундаментальных представлений о мире, а обеденный перерыв для этого коротковат, а ужин будет через восемь часов, потому что инструкция. Формально Алексу следовало заполнить на Чура форму НППН-4. Он не заполнил, потому что в графе «причина отклонения» подходящего варианта не существовало и существовать не могло.
Алекс жевал паёк и смотрел на хребет. Тёмный, с зубчатым профилем, означающим в геологическом смысле либо молодые складчатые структуры, либо что-то более древнее, подвергшееся значительной переработке. Профиль был неправильным. Слегка. Не так, чтобы сразу заметить, а так, чтобы смотреть и чувствовать: что-то здесь не то. Как лицо человека, которое знакомо, но откуда, вспомнить не получается. И чем дольше Алекс смотрел, тем настойчивее становилось ощущение, что хребет смотрит в ответ. Не глазами, конечно, у хребтов нет глаз. Но чем-то, что было хуже, потому что у глаз хотя бы есть направление, а это было отовсюду.
– Что ты видишь? – спросил Чур тихо, так тихо, будто боялся спугнуть.
– Хребет, складчатый, предположительно. Нужны образцы. И ещё что-то не так с профилем, но я не могу сформулировать.
Чур кивнул одним коротким, совсем маленьким движением и снова уставился на горизонт. Жёлтые глаза сощурились, вертикальные зрачки почти исчезли.
– Это хорошо, – сказал он наконец, и в голосе его была та странная нежность, которую Алекс слышал у него крайне редко, поэтому она каждый раз заставала врасплох, как снег летом или честный ответ от Финансово-учётного отдела. – Это очень хорошо, что ты видишь.
Чур встал одним лёгким, абсолютно бесшумным движением, которое на каменистом грунте звучало так же, как на мягком ковре, то есть никак, и пошёл к ящикам.
Алекс доел паёк и пошёл собирать лагерь. Инструкция: шаг первый, шаг второй… К шестьдесят первому он дойдёт часов через пять, если не случится ничего, что потребует заполнения дополнительной формы. А на планетах, как показывал опыт, что-нибудь такое случалось всегда. Вселенная любила геологов примерно так же, как налоговая инспекция любила бизнес: пристально, неутомимо и с постоянно растущим перечнем требований. Уже на третьем шаге инструкции требовалось заполнить форму МР-11/К «Монтаж модуля, контрольная, с поэтапной фиксацией и подписью ответственного лица на каждом этапе». Ответственным лицом был Алекс. Подписывал тоже Алекс. Проверял подпись тоже Алекс. Система контроля, таким образом, замыкалась на одном человеке, что делало её столь же надёжной, сколь бессмысленной, но обеспечивало полную занятость этого человека, а занятость, как известно, лучшее средство от мыслей о долге.
ШКОЛА ДАЛЬНЕЙ ГЕОЛОГИИ И ПРИКЛАДНОЙ ГЕОЛОГОРАЗВЕДКИ
Экспериментальные учебные материалы. Первый год
Курс «Финансовые обязательства геолога»
Раздел 1: Структура долга. Что это такое и почему это не то, о чём вы думаете
