Девушка покинула свои покои через час: в диванной комнате её уже с нетерпением ждали её мужчины.
– Ну что там? Что ты увидела?
Она устало рухнула напротив и уронила голову на руки: «Это более чем неправдоподобно. Его отравили. Травили медленно, не сразу, даже не подозревая, что человек и без того был уже на грани. У него останавливались почки и какой-то месяц, и он умер бы естественной смертью, но кто-то стал ускорять этот процесс приблизительно за неделю. То есть его готовили заранее к этой миссии, чтобы он передал тебе послание и сразу же умер. Как он дотянул с такими дозами до города – я просто поражена. Я знакома с этим ядом, но у нас этот порошок скорее редкость, чем обыденность. В последний раз его мне показывала Тина, когда я была подростком. Погодите, кажется, я о нём даже читала где-то, но где? Теперь ваши версии, я как целитель уже вынесла свой вердикт. – Она пытливо посмотрела на мужчин.
– Император таки боялся огласки? – Потёр устало виски губернатор.
– Что-то тут не так. Император лично распорядился доставить письмо тебе. Где была гарантия, что он успеет? Что-то не вяжется, – Пожал плечами Антоний.
– Тут я готов согласиться с тобой немедленно. Император тут не участвовал.
– Тогда его сын или его команда?
– А им какой смысл? – Удивилась девушка.
– Пока ничего не знаю, – Растерянно покачал головой Клавдий. – Чушь какая-то. Ладно, я прикажу сейчас же слугам забрать тело и похоронить, – Он бросил на низкий столик свиток от императора, и девушка тут же взяла его в руки, чтобы почувствовать запах.
– У этого яда какой-то особенный запах, он истощает человека, и он начинает есть больше и больше, а сил не прибавляется, а тем временем организм не способен бороться с быстро наступающим истощением. У меня будет время осмотреть как нашего императора, так и тех, кто прибудет с Октавианом-Флавием.
Юстиниана находилась во дворике, где они с Антонием проводили соревнования. Девушка стреляла из лука точно в мишень стрелу за стрелой и чувствовала, что она не может совладать с собой. Её охватила депрессия.
– Ты очень предсказуемая, моя девочка, – Послышался ласковый голос Клавдия. – Если тобой овладевает отчаяние – ты можешь часами стоять и пускать стрелы.
– Слава богам, стрел у нас хватает, – Буркнула Юстиниана. – Он умер внезапно, и я не могла ни чем ему помочь. Ненавижу это состояние, когда умирают люди, а я бессильна.
– Ну чем ты могла бы помочь, скажи мне на милость. Чем? Если судьба его была предрешена.
– Если в этом все тонкости политики, то я только и буду, что коллекционировать трупы, успевая гадать, где и когда, и при каких обстоятельствах ему приготовили вход на небеса. Это не дар, а наказание с полу взгляда понимать, что в душе того или иного. А души, собственно говоря, у всех одинаковы.
Дядя подошёл к племяннице и взял нежно её за плечи.
– Просто не надо задумываться о том, что невозможно изменить в жизни.
– Жизнь всего лишь миг и прожить её надо ярко, – Голос Октавиана-Флавия неожиданно застал их врасплох, и юноша ловко выстрелил из своего лука в мишень, присоединив свою стрелу к стрелам Юстинианы.
– Ты? – Девушка замерла на месте от восторга, а потом бросилась на шею к возлюбленному.
– Как видишь, я, готов пасть к твоим ногам и возложить к твоим ногам все мои победы! – Воскликнул он радостно, и подхватив на руки Юстиниану стал кружить её с небывалой силой.
Девушка припала к груди возмужавшего юноши. Он действительно изменился, в римском одеянии с пурпурным плащом поверху он был уже немножко другим.
– Sen sahra cöllerinde bir gül olsan, seni kurutmamak icin gözyaslarimla sulardım seni (Если бы ты была розой в пустыне, я бы поливал тебя слезами, чтобы ты не засохла. – Страстно пролепетал юноша.
– Eger bu dünyada seni kimse sevmiyorsa bilki ben ölmüsüm (Если в этом мире тебя никто не любит, знай, что я умерла, – Ответила она ему с пылкостью, нежно обнимая.
– Seni sevdigim kadar yasasaydim, ölümsüzlügün adini ask koyardim (Если бы я жил столько, сколько люблю тебя, я бы бессмертием назвала любовью)
– Vur kalbime hanceri, yüregim parcalansin. fazla derine inme, cünkü orda sen varsin (Вонзи в мое сердце кинжал, пусть мое сердце разорвется, но глубоко не надо, потому что в моем сердце есть ты)
– Seni seviyorum diyen dillere degil, senin icin aglayan gözlere inan (Поверь не языку, который говорит «я тебя люблю», а глазам, которые плачут о тебе)
– Kalbimde 3 cicek yetistirdim. sevmek, sevilmek ve beklemek. sen bunlardan ikisini kopardin, bana sadece biri kaldi; beklemek (В моем сердце я вырастил 3 цветка – любить, быть любимым и ждать. Ты сорвала 2 из них, мне остался один – ждать)
– Birgün bana gülen gözlerle soracaksın, ben mi, dünya mı diye, ben dünya diyeceğim ve sen çekip gideceksin ama bilmeyeceksin ki tüm dünyanın sen olduğunu. (Однажды ты посмотришь на меня и спросишь, смеясь, «я или мир», я скажу мир, и ты уйдешь, но не узнаешь, что весь мой мир – это ты)
Это было своеобразное приветствие, вместо слов любви, ибо каждый был без памяти влюблён в поэмы мавров.
Дядя стоял огорошенный этим потоком стихотворений, а потом медленно повернулся и удалился из дворика.
В эту ночь они остались в доме губернатора: оба сидели на шкуре тигра, забросанного подушками у огня, пили вино и не могли наговориться.
Она слушала о его жизни в Сирии, подобно прекрасную сказку, наслаждаясь каждой историей, позабыв о горестном вчерашнем дне.
Ей вспомнилось её детство и их драки до крови. Теперь это выглядело комично – тогда – всё серьёзно и главное клятва – никогда не стать его женой. Они были так, в сущности, одинаковы с ним: любовь к оружию и к искусству, к наукам, только что не дышали в унисон.
Ей так хотелось поделиться с ним о последних новостях, рассказать обо всём, что тут произошло, но тут её что-то остановило: кто он стал, в сущности, за это всё время? А ведь он был один из тех, кто пришёл в этот город и никто не знает истинной причины их появления. Нет, она не станет ему доверять. По крайне мере пока.
Влияние дяди начинало действовать как магнит. Она инстинктивно становилась более и более осторожной. Девушка решила больше слушать его, чтобы понять скрытый мотив их миссии с друзьями.
Ей было необходима внутренняя сила, которую бы дала любовь, чтобы она смогла понять, что она с ним сможет преодолеть всё. Даже если её жизнь будет идти самой терновой тропой, что он будет её обезболивающим, её опиумом, но разве будет она счастлива, испытав горькие разочарования? Никогда. В ней опять просыпалась та самая взбалмошная 12 летняя девчонка, которая заявляла, что мужчинам не стоит доверять.
– Я должен тебе кое-что рассказать, – Начал неожиданно он. – Я всё смотрел на жизнь в Сирии сквозь розовый туман. Всё сказочно, волшебно, и сладко. Мы всегда зачитывались с тобой любовными поэмами, но их жизнь совершенно противоположна реальности. Я никогда не забуду один случай. Там в Сирии я был приглашён на приём к брату султана. Неожиданно ко мне в ноги упала белая женщина, она стала молить меня о защите, но тут его схватили двое солдат и поволокли из сада. У меня была долгая аудиенция, и когда я вышел опять в сад, то чувствовал, что просто валюсь с ног, когда неожиданно я увидел то, от чего ужас сковал меня полностью. Я не мог ступить и шага: у фонтана валялось ещё живое, но уже без кожи тело той самой женщины. Они содрали с живого человека! Ты понимаешь?
Юстиниана онемела от ужаса.
– Я даже не заметил, как за спиной появился брат султана и стал проливать горестные слёзы: «Я любил её, а она была холодна ко мне. Она разбила в дребезги мои чувства, пытаясь покончить собой. Она пренебрегала моей любовью. Я сделал её смерть лёгкой и безболезненной: перед казнью она приняла слишком много опиума, чтобы чувствовать что-либо» – Он подошёл к валяющемуся телу и перерезал ей горло, обливаясь горькими слезами. Меня рвало всю дорогу. Я уже не мог любить эту страну на столько, на сколько, любил её до этого момента. Я понял, что испытываю жуткое отвращение уже ко всему, что связано с ними, даже с поэзией. Она больше меня не вдохновляет, она меня раздражает и заставляет испытывать дрожь, как в лихорадке, не более того! Но мне придётся туда вернуться и от этого в моих жилах вскипает кровь от презрения!
Девушка подошла к нему и нежно обняла его, уткнувшись лицом в его плечо.
– Если мне придётся опять падать в грязь или мои руки будут испачканы в крови я должен знать, что ты будешь всегда чистой водой, которая омоет моё тело, и я очищусь от всей нечисти, которая по всюду, в каждом уголке и этот настоящий мир творит из нас чудовищ. Я уже чудовище, но мне нужна, ты чтобы понимать, что ещё что-то остаётся в нашей жизни святым.
– Пойдём, ложись и постарайся уснуть. – Она поправила подушки и заставила его удобно лечь и закрыть глаза, – Ни о чём не думай. Просто усни. Здоровый сон принесёт облегчение твоей души и телу. – Gonlumde tek sen varsin askima bir baharsin, kalbimdeki aynaya bir de baktim sen varsin
(В моей душе только ты, ты весна моей любви, я посмотрела в зеркало своего сердца и увидела тебя), – Шепнула она ему ласково и нежно поцеловала в щёку.
Он уснул молниеносно, как маленький мальчик, которому нужно тепло и забота матери.
Юстиниана сидела рядом и смотрела в огонь. Он не знал, что она часть этого грязного мира, по крайней мере, она уже приближена к этому, она уже разделяет тайну прибытия императора. Это означает, что всё может быть и руки его уже запачканы даже, что касалось, смерти несчастного Луция.
Юстиниана тихонько покинула залу, где остался спать Октавиан-Флавий, и войдя в гостиную увидела, что у камина находился дядя. Он сидел к ней спиной лицом к огню. Девушка подошла к нему по ближе, и остановилась на расстоянии несколько шагов.
– Я был уверен, что ты покинешь его в эту ночь. Я слишком хорошо тебя знаю. Ты не из тех женщин, что бросаются в омут с головой напрочь позабыв о здравом рассудке. Вижу, что он сильнее у тебя всего на свете.
– Uzakliklar küçük sevgileri yok eder büyükleri ise yüceltir tipki rüzgarin mumu söndürüp atesi yükselttigi gibi… Askimiz kara bulutlarla kapliysa eger..yagmurun yagmasini bekle çünkü her yagmurdan sonra gökkusagi çikar. (Расстояния губят маленькую любовь, а большую делают сильнее, как ветер тушит свечку, но раздувает костер. Если нашу любовь накрыли тучи, подожди, пока пойдет дождь.. Потому что после дождя появляется радуга). Эти слова уже не имеют никакого смысла.
– Больно видеть тебя разочарованной, – Дядя поправил горящие поленья в камине и тяжело вздохнул.
– Bir bakışın manası, hiç bir lisanda yoktur, Bir bakış bazen şifa, bazen zehirli bir oktur, Bir bakış bir aşığa neler neler anlatır, Bir bakış bir aşığı senelerce ağlatır…
(Нельзя описать смысл взгляда, взгляд бывает и лекарством, и отравленной стрелой, взгляд может столько рассказать влюбленному, но может и заставить плакать годами…) – Цитировала она дальше. – Что-то изменилось в его глазах. Они полны ужаса и дикости, подобно видят всюду опасность и он готов броситься в любую минуту, только бы спасти жизнь любой ценой. Он уже не тот Октавиан-Флавий. Я не вижу жизни в его глазах. Он готов пожертвовать всем, лишь бы завтра встретить ещё один рассвет. Это не тот юноша, которого я помню, с которым мы сидели у костра вечерами, поделив одну лепёшку на двоих, когда лошади уставали от сумасшедших скачек, на перегонки, а потом спали, обняв друг друга, укрывшись шкурами, боясь замёрзнуть до утра. Мы выпускали кучу стрел, а потом до драки спорили, чьих стрел больше попало в цель. Это не тот парень, с кем мы дрались мечами в садах, оставляя после себя лишь жалкие клочья от ухоженных цветов, а потом прятались от сумасшедших от злости садовника и наших матерей, часами просиживая у тебя в доме. Ну, конечно же ты это помнишь. Мы зачитывались стихами мавров о любви, а потом сумасшедшие от эмоций и чувств целовались до потери сознания. Это всё уже в прошлом. Ни один стих не способен больше сотворить чудеса.
– Ты хочешь сказать, что всё остыло?
– Мы просто перестали быть детьми. Взрослая жизнь внесла свои коррективы. Он запуган.
Клавдий бросил сухую щепку в огонь и блаженно произнёс: «Всегда очарован, когда смотрю на пылающий огонь: он способен заворожить, согреть или сжечь дотла. Всё зависит, как мы это можем принять».
Юстиниана заломила руки и медленно стала прохаживаться по залу. Это было личное пространство покойной жены Клавдия Селезии.
– Она скупала всегда только лучшие работы мастеров. В нашем доме стали быстро появляться от малой до великой фигурки из слоновой кости, белого и чёрного мрамора. Селезия распорядилась всё это расставить в трёх залах и выделить отдельно каждое произведение, дабы не затмевать друг друга своей красотой и неповторимостью. Это вечное столкновение между великими и малыми, бедными и богатыми, и даже супругами. Когда они начинают затмевать друг друга, порождая злобу, зависть и желание быть первыми. Это случилось и с твоим возлюбленным: либо он попытался кого-то затмить, либо стал частью опасной интриги и теперь вместо того, чтобы владеть ситуацией – он не пытается согреться у огня, а боится сгореть в нём.
Селезия умерла так и не осознав, что своей красотой и величием, умом и умением подать себя она выставила себя вперёд, забыв о том, что я остался далеко позади. В нашем доме бывали известные поэты и музыканты, праздники были пышными и красочными, и всюду она блистала, была первой, а я уходил всё дальше и дальше в тень. Только её имя было на устах, а моё предавалось забвению. Я уже не грелся в лучах её любви, а понимал, что способен сгореть в этом огне живьём и я понял, что это уже не любовь.
Юстиниана повернула к нему голову и застыла в немом вопросе. Клавдий так и подбрасывал ветки в огонь, продолжая смотреть в одну точку.
Неожиданно из открывшихся ниш под самым потолком с четырёх углов посыпался песок, прямо в открытую нишу на полу, и тут же всё закрылось немедленно.
– Что это было? – Испугалась Юстиниана.
– У нас гости, – Засуетился хозяин дома. – Кто-то только что вошёл в дом.
– В такой час?
– Это может значит только одно: в такую пору может пожаловать только император.
Они оставались в зале Селезии. Наступало гнетущее молчание – никто не входил.
– Я предупредил слуг, чтобы впускали каждого, кто будет стучаться в мой дом ночью, но что же он медлит?
Гость действительно медлил с появлением. Он уже заставлял нервничать обоих, находившихся в зале, однако когда он появился – оба застыли на месте: перед ними стоял худой, измождённый человек в простой накидке. Его потухшие глаза и болезненные черты лица уже не выражали властного и волевого владыку великой империей. Он угасал, как свеча от императора Августа не осталось ничего, кроме оболочки, болезненного тела и состояния полного бессилия.
Позади него стоял незнакомец, в длинном дорожном плаще, с большим капюшоном, закрывавшим его лицо полностью.
Он сделал шаг на встречу хозяину дома, однако неожиданно его ноги подкосились, и он повалился без чувств на пол, сразу у ног хозяина дома.
Юстиниана бросилась к бесчувственному императору и крикнула на весь дом: «Срочно несите его во внутренний дворик! Несите одеяла, тазы, всё! Его отравили! Снимите с него, всю одежду и бросьте здесь!»
Слуги засуетились как мыши, волоча бесчувственное, измождённое тело мужчины во дворик, который показал прошлой ночью Клавдий. То, что приказала делать с ним Юстиниана – было чудовищно. Несчастного волочили на спине, заставляли пить так много воды, как только было возможно влить в него, а потом его рвало, так что не хватало уже сил это пережить, а он должен был, чтобы остаться в живых.
– Я сделала всё, что могла, – Юстиниана вышла из дворика и устало прислонилась у колонны. – Теперь остаётся только ждать.
Он уснул. Ночь близилась к концу. Возле императора оставались только несколько слуг из окружения Клавдия.
Хозяин дома подошёл к племяннице и по-отечески обнял её за плечи. Каждый из присутствующих уже понимал, что опасность уже миновала, если он ещё жив.
Никто из них не видел, что вдали стоял проснувшийся Октавиан-Флавий и наблюдал за происходившим очень внимательно.
Неожиданно он отшвырнул с ненавистью что-то, что держал в своих руках и заплакал как ребёнок, громко и надрывисто к большому удивлению Антония, задержавшемуся на небольшом расстоянии от посла. Он нашёл валяющееся в пыли сорванный с груди кулон Юстинианы.
Nicin acitir sevdan inletir gece gündüz yarim.. Kime desem kime sorsam sevdami belalim.. Gözlerinki beni benlikten cikaran sevdigim.. Dolanirim cennet mi cehennem mi diyarim.. (Почему твоя любовь приносит боль, заставляет стонать днем и ночью, любимая? Кому я скажу о своей любви, любимая? Твои глаза сводят меня с ума. Я не знаю, где мое место – в Аду или в Раю.) – Шептал он сквозь горькие слёзы.
Во внутреннем дворике царил полумрак. В удобных креслах на против горящего огня сидели Октавиан-Флафий, и сын императора Тир. Это был дом посла Сирии, в котором оставался жить только его отец.
Мать оставила дом несколько лет назад, пока сына не было дома. Она развелась с мужем и вышла замуж за одного из состоятельных сенаторов Рима. Провинция больше не была её горизонтом, как и раздельная спальня с её мужем, который устал наказывать всех, кто покидал её постель утром.
Отец ушёл отдыхать, а молодые люди оставались на месте, соблюдая молчание.
Горящие факелы, размещённые по разным сторонам галереи отображали на лицах двоих юношей только горестные раздумья, которые могли много сказать, не говоря при этом ни слова.
Восток научил Октавина-Флавия держать свои чувства при себе, и никогда ни кому не выворачивать душу на изнанку: если он плакал, то глаза оставались всегда сухими, если он радовался, то ни одна мускула бы не дрогнула на его лице, изображая улыбку.
Все его чувства и переживания роились в его голове, как в улье. Он ненавидел вчерашнюю ночь: прибытие Августа, существование Тира и Юстиниану, которая спасла жизнь императору. Они ничего не делали, но разрушали его жизнь шаг за шагом.
– Я иду отдыхать, просто валюсь с ног. Кажется, за ужином я перебрал с вином. Теперь оно ударило мне в голову. А я думал, алкоголь не может меня брать. Мои нервы натянуты как струна, я не могу ни спать, ни есть, ни жить спокойно. – Тяжело застонал Тир. – Если смерть может быть облегчением, то я готов уснуть навсегда.
– Мы навестим дом Юстинианы завтра, и я попрошу Тину приготовить для тебя ароматного зелья. Это сохранит твои нервы. – Угрюмо произнёс посол. – Умереть всегда легче, чем жить. Спокойной ночи брат мой. – Это прозвучало в голосе скорее как нежелание слышать эти жалкие причитания, и поскорее избавиться от его присутствия.
Тир поднялся на ноги и покинул дворик.
Октавиан-Флавий оставался сидеть в том же положении, теребя фамильный кинжал в руках и со злостью воткнув его в вазу с фруктами, поднялся с места и стал прохаживаться по галерее.
Его голова раскалывалась, и он не переставал тереть виски руками и хвататься за переносицу, чувствуя полное бессилие. – Что делать? – Назойливо жужжало в его голове. Он яростно ненавидел то время, когда стал частью этого заговора. Однако у него не было выбора оставить на дороге Тира в беде, как когда-то он также нашёл его на дороге, когда он был в беде, и позволить его разорвать на куски его же собственным отцом как заговорщика.
Это случилось тогда, когда Октавиан-Флавий по дороге в Рим обнаружил лежащего юношу возле лошади с пораненной ногой.
Он помог добраться ему до Рима, хотя всю дорогу удивлялся, как из за подобной жалкой царапины он не мог сесть на лошадь.
Как выяснилось, в последствии, это был возлюбленный сын самого императора Тир.
Последний сразу же привязался к юноше, благодарный за спасение и Октавиан-Флавий стал упорно обучать его искусному владению мечу, и стрельбе из лука, так началась их дружба, в чём Тир был практически безнадёжен.
Это хорошо понимал и сам император. Он не слыл никогда романтиком, и если его любовь к сыну и была безгранична, то он отчётливо представлял, что его сын не может сравниться даже с гладиатором. Он был хорошо образован, владел многими иностранными языками, любил искусство и заставлял толпы заслушиваться его собственной поэзией. Его ораторство было совершенно, вне всяких сомнений, но у него не было того стержня, той внутренней закалки. Он был подобен цветку в оазисе, но ни как не сможет противостоять буре в пустыне. Однако благодаря тому же Тиру Октавиан-Флавий был представлен императору и возложил к его ногам все свои достоинства: владение восточными языками, отменного воина и при этом всём, свои дипломатические способности.
Это означало лишь одно: ему только одна дорога, на восток, в Сирию, где почему-то довольно часто гибли послы. Правда, последней информации в уши юноши никто не доносил, он уже был осведомлён об этом в самой стране.
На удивление Октавиан-Флавий остался жив, благодаря своему же природному дипломатическому таланту, хорошему знанию их языка, их традиций и наличием собственного слуги с детства, мавра Саида, который во многом облегчал ему жизнь среди своих же соотечественников.
Итак, юноша не только выжил, но и приобрёл много хороших друзей и завёл полезные знакомства. Когда пришло время возвращаться в Рим – он сделал это с большим сожалением и как выяснилось в последствии, не зря.
При дворе бушевали настоящие страсти. На императора и его родню устроили настоящую охоту. Казалось, их хотели искоренить всех. Он успешно избежал несколько покушений, так как перестал спать в своей постели, а в его постели каждую ночь спал новый раб, а на утро он уже был мёртв. Он перестал ездить в своих крытых повозках и носилках, а вместо этого там гибнул очередной раб, тоже и касалось еды, поданной на стол: рабы удостаивались есть со стола императора, и тут же отправлялись на тот свет после подобной возможности.
Менее повезло дяде императора и одному из его сыновей. Их нашли убитыми кинжалом в спину. Двор сошёл с ума. Подозревали каждого, и Октавиан-Флавий был уже готов вернуться обратно и уехать в Сирию, но долг обязывал и ему ничего не оставалось, как подчиниться воле императора и предстать перед ним в назначенный час для аудиенции. Август оставался доволен работой юноши и делами, какие обстояли в Сирии. Он пожаловал ему виллу с рабами за городом и последний уже направился возвращаться назад, даже не имея желания посетить новую собственность.
Обстоятельства при дворе были такими жуткими, что юноше было не до подарков, поэтому он скрипя зубами должен был ещё пережить пир, на который не прийти не представлялось никакой возможности и тут же удрать, называя вещи своими именами.
Пиршество было скорее сборищем сумасшедших, нежели нормальных людей, что было нормальным поведением при дворе. Октавиан-Флавий едва скрывал своё отвращение и старался держаться в тени, мысленно ожидая окончания этого собрания пьяных патрициев и ничем не прикрытой оргии.
Неожиданно кто-то положил ему руку на плечо и радостно чмокнул в щёку: это был Тир.
– Боги, как же я рад видеть тебя! Как же мы не виделись с тобой давно! – Он бросился к нему в объятия и тут же потащил его опять к императору. – Пойдём, отец будет рад видеть тебя.
Август находился на открытой террасе, вдали от своих пьяных и похотливых гостей. Он сидел в кресле, и хранил молчание, вертя огромный золотой браслет на правой руке.
– Отец, ты только посмотри, кого я привёл! – Радостно вскричал юноша, таща за руку посла.
Император снисходительно улыбнулся и Октавиан-Флавий тут же склонился перед владыкой.
– Ты угадал мои мысли, сын мой. Этого юношу я рад видеть в моём одиночестве. – Он указал на пустующее кресло, где посол мог присесть.
Шум разгульной и хмельной элиты сменился спокойствием и умиротворением. Место было окутано большими кустарниками роз, обрамляя узкий и длинный фонтан с каменными человеческими головами, по всей длине, изрыгающими воду.
Неожиданно Август поднялся и предложил пройтись.
Они медленно побрели вдоль фонтана, наслаждаясь спокойствием и возможностью послушать шум журчащей воды.
– Вы покидаете Рим завтра?
– Да, мой император. Дела обязывают быть в Сирии, чем скорее.
– Признаться откровенно я завидую вашей возможности. Однако на всё наша судьба, и мы не в состоянии ничего изменить. За год до моего восшествия на престол умерло 4 императора. И это только за один год они сменили друг друга, и ушли в небытие. Боги даровали мне возможность править Римом 15 лет. Было бы грех жаловаться на судьбу. Если мне суждено умереть здесь – я сделаю это достойно. Моя власть утекает из моих рук, как и моя жизнь. Я не знаю, когда это случиться, но думаю, что скоро. Никто не знает, кто за этим стоит. Я отчаялся найти того, кто желает кончины всему моему роду. Доктора утверждают, что внутри меня уже яд, и он медленно убьёт меня. Это я и сам чувствую, как мои силы слабеют, и я вскоре превращусь в тень, прежде чем уйти навсегда. – Он сохранял спокойствие в каждом шаге, неожиданно коснулся одной из цветущих и благоухающих роз и вдохнул её аромат.
– Расскажите мне о Сирии. Что-то особенное.
– Мавры тонкие ценители красоты. Здесь переплетено любовь к поэзии с ароматом специй, жестокие интриги с чувствительностью, сопереживание и холоднокровное убийство во имя любви. Они дарят возлюбленной крошечные амфоры с духами и помещают рядом амфору с ядом с ароматом роз, её смерть должна быть лёгкой и изящной как её неповторимость. Эта страна контрастов.
– Зачем возлюбленной яд? – Изумился император.
– Чтобы спастись от бесчестия, от нежелательного брака. Ситуаций бывает много. – Октавиан-Флавий замолчал.
– Яды во имя любви. Любопытно.
– Почему вы не хотите услышать мнение других врачей? – Неожиданно спросил Октавиан-Флавий. – Возможно, при дворе целители могут лгать?
Август с изумлением посмотрел на посла.
– Племянница губернатора моего города и моя невеста способна творить чудеса. Она с тётей с детства изучала медицину и знается хорошо на ядах, в том числе она читала трактаты мавров по врачеванию, почему бы не попробовать? – Он пытливо посмотрел на задумчивого Августа.
– Как давно вы не были дома? – Невзначай поинтересовался император.
– Более двух лет, мой император.
– Задержитесь в вашем городе на несколько недель. Вы давно не видели родных, и я благословляю ваш брак с племянницей губернатора. – Он задумался.
Октавиан-Флавий низко поклонился.
– Ступайте, друг мой. Я верю в вас. Завтра вам предстоит нелёгкий путь домой, а потом на восток.
Посол опять поклонился и приложившись к руке императора немедленно исчез из дворика.
Октавиан-Флавий не помнил себя от счастья и поспешил немедленно покинуть дворец. Он тут же поторопил Саида и несколько слуг, которые упаковали вещи в считанные минуты и в полночь они оставили город.
Их дорога была спокойной и быстрой, так как юноша постоянно подгонял всех. Казалось, он готов был лететь на крыльях и не напрасно, как выяснилось. На следующую ночь произошло непредвиденное: они разбили лагерь в тихом месте. Установили шатры и поставили охрану. Октавиан-Флавий мирно спал, когда неожиданно кто-то положил ему руку на плечо, и он сморщился от яркого света факелов: перед ним стоял Тир, с испуганным и молящим о заступничестве лицом.
– Боги, Тир, что ты тут делаешь?
Юноша сидел у ложа посла, ещё дрожа от страха: «Я покинул Рим, жизнь не стоит того, чтобы ради Рима отдать её. Она у нас одна!»
Октавиан-Флавий молчал, теперь он понимал, что спасая драгоценную жизнь императорского сына его собственная жизнь может не представлять, ровным счётом, уже никакой ценности.
Дело обстояло следующим образом. Только Октавиан-Флавий попрощался с императором, как Август покинул своё тихое пристанище и вышел к пьяному и разгульному двору. Слуги суетились, подавая вино и яства, пытаясь как можно деликатнее миновать неуправляемую публику.
Император с пренебрежением окинул глазом свой двор, и уселся на мягкий диван, забросив голову назад: лёгкая боль пронзила внезапно вески. Неожиданно чьи-то ласковые мягкие руки коснулись его головы и стали нежно массировать. Это была одна из рабынь, которая всегда была рядом, когда императору было что-то нужно.
– Ступай, ласково, но настойчиво приказал он ей, и женщина тут же скрылась за занавеской. Он открыл глаза и увидел возле дивана своего сына Тира, протягивающего ему одну из золотых чаш.
– Я принёс тебе твой любимый розовый конфитюр, – Радостно начал он и отдал ему его порцию.
– Спасибо, – Август принял чашу и тут же хотел её пригубить, как неожиданно её выхватил один из рабов и сделал несколько глотков, затем отдал её в руки ошеломлённому Тиру, повернулся к нему спиной и мёртвый упал на землю.
Двор сразу же очнулся. Император и сын смотрели друг на друга с изумлением, а вокруг уже собиралось много народу, которые подобно призракам начинали шептаться и застыли в ожидании, что будет дальше.
– Отец, я ни в чём не виноват, – Твёрдо ответил юноша и тут же осушил недопитую чашу рабом, а потом вторую. Повернулся спиной и удалился тут же в тёмном коридоре.
На удивление Тир не умер. Он очнулся у себя на вилле с ужасной головной болью, подобно ему вонзили туда кинжал. Он еле открыл глаза, а потом понял, что он у себя на вилле и почему-то лежит не на своём ложе, а на полу, на шкурах тигра.
Юноша еле поднялся на ноги, держась за голову, не переставая стонать и тут же замер на месте: в его кровати лежал заколотый его собственный слуга. Вся постель была перепачкана кровью. В несчастного вонзили неоднократно большое количество лезвий, и он с ужасной гримасой от боли так и застыл, встретив смерть.
Тир закричал не своим голосом, и рухнув опять на шкуры, зарыдал как маленький.
Он кричал на весь дом, пока чьи-то заботливые руки не подняли его и не забрали из его собственного дома во двор, где уже был приготовлен конь, некоторые запасы еды, и по наставлению заботливого незнакомца, в длинном плаще и в ужасной маске, ему было приказано ехать за послом, и просить остаться в его городе и доме.
Что собственно и сделал Тир к ужасу и изумлению Октавиана-Флавия.
О том незнакомце кто скрывался той ночью под маской, юноша не знал ничего.
Der kostenlose Auszug ist beendet.