Buch lesen: "Вспомнить всё"
Глава 1.
– Послушай. У меня до отпуска два дня, я головой уже не здесь.
Романов вёл машину левой рукой, правой переключая режимы телефона.
– Проводите встречи по итогам продаж за месяц без меня и вытряхивайте душу из территориалов. Мне имитация деятельности зачем?
Анатолий Романов говорил с напором. Круто выкрутив руль своей спортивной BMW, он буквально вонзил машину в пасть подземной парковки фитнес-клуба. От резкого манёвра по кузову словно прошла судорога, но он даже не поморщился, только пальцы сильнее сжали кожаную оплётку.
– Хорошо, Анатолий Кириллович, – раздался из громкой связи голос Алексея Денисова, исполнительного директора. – Хотя ваше присутствие их бы воодушевило…
– Их воодушевит отсутствие бонусов, если я не увижу результатов за второй квартал. – Романов резко заглушил двигатель. В наступившей тишине его голос прозвучал жёстче – металлическим. – Апрель с отрицательной динамикой и половина мая почти прошла. Сделаешь запись встреч, вышлешь мне.
В машине стало тихо.
– Нет. Нахера мне это надо в отпуске? Трахайтесь здесь сами.
Он говорил негромко, но каждое слово падало точно.
– Что меня интересует. План – факт. Какое отставание в моменте, что собираются сделать, чтобы его закрыть. План действий по каждому менеджеру, пошагово. Отгрузки в штуках и в деньгах. И посмотри продуктивные звонки менеджеров. – Он сделал короткий вдох. – Я не удивлюсь, если они никуда не звонят.
– Анатолий Кириллович, там всё сложно со звонками…
– Значит, будем упрощать. – Голос его звучал ровно, почти скучающе. – Через увольнения. Всё. Я занят. До связи.
Анатолий вышел из машины, подхватил с пассажирского сиденья спортивную сумку и захлопнул дверь. Глубокий малиновый корпус его «трёшки» на секунду поймал свет парковочных ламп, и Романов задержал взгляд на машине. Он коротко похлопал ладонью по прохладному металлу кузова и зашагал к лифтам, перебросив сумку через плечо.
В зеркальной кабине лифта наконец позволил себе расслабить плечи. Тридцать три года. Собственник компании по поставке медицинского оборудования в лаборатории по всей стране. Шесть лет назад он списал со счетов восемь лет учёбы на лечебном факультете Второго меда, легендарной Пироговки, и ушёл в бизнес. Но медицина из него так и не вышла. Она осталась в руках, в точности движений, в привычке сначала оценивать состояние, потом действовать. Осталась в голове, в короткой формуле, которую он усвоил, подрабатывая студентом на скорой: сначала спасаем – потом разбираемся.
С третьего курса он работал санитаром мыл пациентов и полы в операционной, менял бельё, таскал носилки. С четвёртого уже стоял в процедурке, ставил уколы, ловил вены под раздражённые взгляды медсестёр. С пятого брал ночные смены на скорой или в стационарах. К выпуску его руки не дрожали и он привык принимать решения, когда времени на раздумья нет.
Для родителей, Кирилла Сергеевича и Аллы Борисовны, людей старой закалки, это стало ударом. Они мечтали о первом враче в роду, а получили бизнесмена. Родители до сих пор до конца не понимали, как он зарабатывает деньги. Они принимали его дорогие подарки с мучительной внутренней борьбой, и Анатолий это видел. Но объяснять не пытался. Он вообще не любил объяснять.
Толя родился в день космонавтики, возможно, поэтому его тянуло туда, где воздух разрежен, где нельзя ошибиться, где решение принимается на пределе возможностей.
Дух противоречия сидел в нём с младенчества. Если он не хотел есть, тарелка с кашей немедленно переворачивалась на пол или себе на голову, не важно. Воспитательница в детском саду как-то застала его за тем, что он запустил обе руки в сахарницу, и топнула на него ногой. Он топнул в ответ. А если уж он обнимал кого, то душил в объятиях, не ведая меры.
При всей своей открытости и прямоте, с которой он выплёскивал на собеседника всё, что накипело, Анатолий обладал удивительной способностью вырезать целые куски реальности, делая их для других несуществующими. Он не врал. Он просто молчал. И если бы кто-то спросил, по какому принципу он отбирает то, о чём можно говорить, а что навсегда остаётся в его личном периметре, Романов искренне пожал бы плечами. Этого не знал и он сам.
В двенадцать лет он копил на велик, почти год. Отказывал себе во всём, откладывая все карманные деньги на мечту. Когда накопил нужную сумму, пришёл в магазин и обнаружил пустые карманы. Кто-то вытащил деньги из куртки в автобусе. Он не рыдал, не метался, не искал виноватых. Просто пришёл домой, лёг лицом к стене и пролежал до утра. На вопрос мамы "Ты ужинать будешь?" буркнул "Не хочу". О том, что случилось, не рассказал никому. Ни тогда, ни потом. Через полгода накопил снова.
О том, что ушёл из клинической практики, родители узнали только через год, когда у него появился первый офис и снятая на скромные деньги квартира. Формально он бросил медицину. Фактически, просто сменил поле боя. Теперь он говорил на одном языке с заведующими лабораториями и врачами клинической диагностики, понимал их потребности с полуслова, знал, что им действительно нужно, а что маркетинговый шум. Просто вместо скальпеля выбрал прайс-лист.
В раздевалке он переоделся быстро, механически, хотя мысли продолжали работать на высокой скорости. За скоростью его мыслительных процессов окружающие часто не успевали. Он угадывал окончание фразы, как в игре «Угадай мелодию», со второго слова. Ему не нужно было разжёвывать контекст, рисовать на пальцах риски. Он видел картину целиком, пока собеседник только формулировал первую мысль. Поэтому часто перебивал, обрывал, завершал темы, которые считал пустыми, и молниеносно принимал решения, которые другим казались авантюрными. Но он не боялся рисковать, не боялся ответственности. Был лидером – волевым, независимым и, если его задевали, агрессивным.
В коллективе его опасались и уважали. Романов мог одним вопросом уничтожить подчинённого. На совещании, глядя на отчёт регионального менеджера, который жаловался на сложный рынок, Романов сочувственно качал головой:
– Петров, я понимаю, конкуренты злые, цены растут. Скажи, а у тебя самого-то голова на плечах есть, или ты её на корпоративе оставил? Ты мне тут про макроэкономику рассказываешь, а у тебя звонков активных – три штуки за неделю. Ты по ним что, молитвы читаешь, чтобы у нас закупали? Иди, работай, а не рассуждай».
Удар приходился точно в солнечное сплетение, лишая воздуха и желания спорить.
С женской частью команды мог флиртовать, но никогда не позволял себе оставлять следов катастрофы. Сегодня мысли Романова то и дело сворачивали с деловой траектории в личное. До отпуска в Индонезию оставалось два дня. Потрясающий тур на яхте по островам, с дайвингом, снорклингом и, главное, с сёрфингом, который он обожал. Четырнадцать дней рая, плюс два на дорогу. Он спланировал это ещё осенью, оплатил всё по максимуму, никакого стандарта, только комфорт. И не только за себя, но и свою женщину, Марину.
Марина Орешкина. Её образ всплыл в голове, и Анатолий почувствовал привычный коктейль из желания и раздражения. Под стать ему, огненная до мозга костей, горячая, порывистая, прямолинейная. Глаза навыкате, когда злилась, и бархатные, когда хотела любви. Два высших, острый ум, должность в пиаре, умение зажигать зал. Они познакомились полтора года назад на конференции в Сколково, где он выступал спикером. Марина задавала вопросы из зала – цепко, умно, а потом подошла сама. Подошла и осталась в его жизни. Они никогда не жили вместе, оба слишком любили свою территорию. Вспышки между ними случались часто, такие же яркие, как их примирения, заканчивавшиеся бурным сексом.
Но последняя вспышка, вчерашняя, переполнила чашу. Анатолий лёг под штангу, и вес показался ему пушинкой по сравнению с тяжестью в голове. Разговор вернулся сам, без приглашения. Романов тогда только вышел из душа, мокрый, расслабленный, взял телефон и сразу понял: сейчас начнётся. Голос Марины в динамике звенел от обиды, которую она даже не пыталась скрыть.
– Марин, давай без захода с претензии. Сначала “привет”, потом всё остальное. – Голос звучал ровно, но уже холодно. – И мы это уже обсуждали. Не начинай по кругу.
– Иди к чёрту! – выкрикнула она. – Я тебе неделю назад писала, как меня подставили на работе, как я орала на подчинённых, как мне было херово! Ты ответил «держись». И всё. Не перезвонил, не приехал, даже цветы не прислал, как нормальный мужик. Для тебя мои проблемы это просто фоновый шум!
Он коротко выдохнул, провёл рукой по мокрым волосам.
– Потому что это твоя работа, Марин. И ты с ней справляешься. Я не обязан прилетать каждый раз, когда у тебя сложный день.
– Это маркер! Маркер того, что тебе на меня плевать!
– Нет. Это маркер того, что ты хочешь, чтобы вокруг тебя всё крутилось. – Он уже не сдерживался. – А у меня есть жизнь помимо тебя. Прими это. Ты требуешь, чтобы я подстроился под тебя. Я не подстроюсь. И я устал от тебя. Честно.
– Мудак! – заорала она. – Ты устал? Это я устала! Ты меня обесценил, как женщину! Мне нужно внимание и любовь.
Он усмехнулся – коротко, без тепла.
– Тебе нужно внимание, бери. Но не из меня насильно.
Внутри щёлкнуло.
– Про мудака я запомнил, – ответил он сухо. – А ничего, что я купил тебе поездку по островам? Это не про внимание?
– Вот и катись в свою поездку! – выпалила она и бросила трубку.
Он усмехнулся, глядя на погасший экран. «Ну, ладно…»
Романов привык решать, а не оправдываться. И в моменты, когда его зажимали в угол, бил наотмашь, не выбирая выражений. Однажды, во время очередной ссоры, не сдержался: «Слушай, Марин, может, тебе попить успокоительное в эти дни? А то ты как необъезженная лошадь». Тогда она разревелась, а он неделю вымаливал прощение, заваливая цветами. Но сейчас вымаливать не хотелось. Хотелось тишины.
Он решил мгновенно. Едет один. Марина не знает ни вылета, ни аэропорта. Всё организовал он. Сам занимался визами и бронями, её загранпаспорт после оформления так и остался в его сейфе.
«Хватит. Достала. Разрыв».
Он резко сел на скамью, восстанавливая дыхание после подхода. Его не остановила потраченная сумма. Анатолий умел прощать себе такие потери, если они ложились в логику его свободы. Свобода дороже.
В его взгляде часто читался не холодный расчёт, а опасная мягкость, которая появляется у человека, привыкшего, что мир чаще всего соглашается с ним ещё до того, как он закончит фразу. Романов был не из тех мужчин, которых не замечают. Высокий, широкоплечий, с лёгкой, почти кошачьей грацией. Лицо открытое, с упрямым волевым подбородком, оттенённое русой трёхдневной щетиной, которую он поддерживал почти нарочно. Волосы тёплого блондинистого оттенка, с меловым холодком, лежали мягкими волнами. Глаза, уже не мальчишески голубые, а словно затянутые стальной дымкой, серо-голубые.
В нём сочетались мальчишеская открытость и взрослая ирония человека, который слишком много раз слышал «да» там, где другие получают отказ. Его уверенности позавидуешь, упёртости тоже.
Для женщин он мужчина, после встречи с которым несколько дней ноет сердце, а потом они долго не могут объяснить подругам, почему же, чёрт возьми, ничего серьёзного так и не произошло. Ответ прост. Он относился к тому типу мужчин, про которых говорят летний полдень. Прекрасен. Ярок. И совершенно не предназначен для того, чтобы оставаться навсегда.
Он не женат и не планировал. Его устраивали свободные отношения с женщинами, по поводу чего с родителями велась постоянная, затяжная война. Кирилл Сергеевич и Алла Борисовна хотели внуков, но никакие намёки, по меткому выражению отца, не могли «вывести их барана на нужный тренд».
Накачав мышцы, но не успокоив нервы, Анатолий вышел из фитнес-клуба. Вечерняя Москва встречала его гулом машин и моросящим дождём. Он сел в машину, завёл двигатель и подумал:
«Завтра нужно съездить к родителям, попрощаться и ключи оставить от квартиры».
Он вырулил с парковки. Впереди дорога домой, где его ждал раскрытый чемодан и тишина, которую он так хотел.
Глава 2
– Так, Аля. Вот всё, что ты просила, – Кирилл Сергеевич Романов выгружал на кухонный стол туго набитые пакеты, и в его голосе звучала гордость человека, успешно выполнившего миссию. – Не нашёл только базилик. Переживём?
– Переживём, – отозвалАсь Алла Борисовна, уже расставляя на столе контейнеры, готовясь к ритуалу раскладки продуктов. Её руки двигались размеренно, каждая вещь знала своё место: сыр в холодильник, крупы в шкафчик, овощи в нижний ящик.
– Ещё мороженое купил и молока, тебе на коктейль, – добавил он, будто между прочим, но в интонации сквозило довольство: он помнил, она любит.
– Спасибо тебе, мой родной, – Алла Борисовна подошла и приобняла мужа за талию, прижавшись щекой к его плечу. Жест был привычным, отточенным за десятилетия, но в нём не чувствовалось механической повторяемости, только тепло.
Кирилл Сергеевич на секунду замер, принимая эту благодарность с внутренним удовольствием. Алла всегда чувствовала, ему дороги такие моменты.
– Во сколько он приедет?
– К часу обещал. На обед.
Алла Борисовна замерла на мгновение, глядя на мужа, и в этом взгляде мелькнула тень, быстрая, взмах крыла. Она ничего не сказала, только продолжила раскладывать продукты.
Кирилл Сергеевич распахнул холодильник и с размаху сунул колбасу на полку. Туда же, не глядя, полетели две пачки масла и творог, приземлились с глухим стуком.
– Что? – спросил он, не оборачиваясь.
– Ничего, – Алла Борисовна слегка улыбнулась. Но Кирилл Сергеевич только крякнул.
– Ну, ты же хотела что-то сказать? Говори уж.
Он захлопнул холодильник и повернулся к жене, скрестив руки на груди. Поза закрытая, но глаза смотрели мягко. Он всегда так смотрел на неё, даже когда спорил.
– Не пили его сегодня, – тихо сказала Алла Борисовна, выпрямляясь и глядя мужу в глаза. – Он едет так далеко и не приходил почти месяц. Он вообще перестанет к нам приходить, если будет чувствовать себя неуютно.
– Неуютно... – Кирилл Сергеевич покачал головой, будто пробуя слово на вкус. – Слово-то какое подобрала. А кто ему скажет правду, если не мы? Тридцать три года – возраст Христа. Детей нет, семьи нет. Он как будто всё время куда-то бежит. Только не к жизни, – добавил он уже тише.
– Вот, – Алла Борисовна подняла палец.
– Что "вот"? – Кирилл Сергеевич снова открыл холодильник, словно проверяя, всё ли закинул.
– Вспомни себя молодым. Тебя бы точно выбесило, если бы тебе это сказали. Это сравнение, "возраст Христа", ему сейчас со всех сторон твердят. А гонка эта безумная, да…
Разговоры про образ жизни сына время от времени поднимались Кириллом Сергеевичем в виде прямых вопросов Толе. И эти разговоры никогда не заканчивались хорошо. Алла Борисовна прижала руки к груди.
– Ты помнишь, как он в двадцать пять сказал, что не женится никогда? И что наша архаика его достала. Что люди устают друг от друга и на каждом отрезке жизни будет свой человек и это нормально, – тихо сказала Алла, глядя в чашку.
– Помню, – хмыкнул Кирилл Сергеевич. – Я тогда чуть стол не перевернул.
– Ты не стол перевернул. Ты его чуть из дома не выгнал.
– Потому что есть понятие семейных ценностей! Можно скакать, как мотылёк, опыляя вокруг себя ромашки, чёрт с тобой. Но тогда уж не заводи детей, чтобы они не страдали. А жизнь без продолжения рода я считаю пустой. И мужика, который не может взять на себя ответственность в этом вопросе, а думает только о том, как бы повеселее прожить его никчёмную жизнь, я не понимаю. Это моё мнение. Я его никому не навязываю, – резко закончил Кирилл Сергеевич.
Алла Борисовна посмотрела на него с некоторым недоумением, но промолчала.
– Что?
– Я с тобой полностью согласна, – сказала она, вздохнув. – Только здесь не про ответственность. С ответственностью там всё в порядке, судя по его работе.
Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями.
– Наверное, это всё же про выбор, Кира. Он всегда выбирает или всё, или ничего. Может быть и отношения строит так же, мы просто не знаем. Или семья или свобода. Или любовь или независимость. Или идеальная женщина или никакой. А жизнь устроена так, что приходится брать и то и другое, по чуть-чуть, и мириться с неидеальностью. Он этого не умеет.
Алла Борисовна помолчала, глядя в окно. Иногда ей казалось, что сын живёт так, будто падать ему нельзя. Ни разу. И от этого становилось страшно.
Она вздохнула и опустилась на стул, обводя взглядом кухню, уютную, родную, с вазочками на полках и старой люстрой, которую они купили ещё в девяностые. Взгляд задержался на раскрытом холодильнике, где всё лежало кое-как, Кирилл Сергеевич никогда не умел раскладывать продукты, это была её территория.
– Я столько всего передумала о нём... – голос её дрогнул. – Не понимаю, что не так. Говорят, корни нужно искать в воспитании. Но у него такой пример перед глазами в твоём лице... Я не знаю. Может, мы где-то передавили… или наоборот, не додали… – она сжала пальцы.
– И я не знаю, – буркнул Кирилл Сергеевич, но из тона пропала прежняя воинственность. – Внуков мы не дождёмся, как я понимаю.
– Да вот не факт.
Он уставился на жену. Алла Борисовна поняла, что фраза прозвучала двусмысленно.
– Я в том смысле, – поспешно добавила она, – что ребёнок может появиться и без семьи. Просто мы с тобой к этому ребёнку никакого отношения иметь не будем и знать про него, скорее всего, тоже.
Лицо её стало печальным и потерянным. Кирилл Сергеевич захлопнул холодильник, на этот раз аккуратнее и подошёл к жене. Тяжёлая ладонь легла ей на плечо, пальцы чуть сжались, передавая тепло.
– Слушай, – сказал он мягко, почти шёпотом. – Да чёрт с ним. Пусть живёт, как хочет. Всё равно всё сделает по-своему. Я не буду ему ничего говорить. В конце концов, мне главное, чтобы... – он запнулся, подбирая слова. – Чтобы ты не переживала. Давай собаку себе заведём? Хочешь?
– О, Господи! – Алла Борисовна всплеснула руками, но в глазах уже затеплилась улыбка. – Кира, какую собаку? Кто с ней будет гулять? У тебя давление, у меня ноги.
– Ну, тогда кота, – не сдавался он. – Коты сами гуляют.
***
История Кирилла Сергеевича и Аллы Борисовны началась задолго до этой кухни, задолго до Толика, задолго даже до их свадьбы. Она началась в душный летний день, когда он, двадцатилетний студент третьего курса, согласился подменить знакомую в приёмной комиссии.
Кирилл вообще легко соглашался на такие вещи. Друзья знали: если нужно кого-то встретить, куда-то съездить, что-то организовать – звони Романову. Это свойство, лёгкость на подъём, осталось с ним навсегда.
В тот день они сидели с приятелем за столом, заваленном папками, и от нечего делать развлекали себя чтением имён абитуриентов.
– Ядвига! – хмыкнул приятель. – Ты слышал такое имя?
– А это! – Кирилл ткнул пальцем в другую строчку. – Борислав. Склеили Борю со Славой, что ли?
– Ты фамилию глянь, Шерамышкин. Такое бывает?
– А это вообще, – Кирилл нашёл глазами нужную строку, – палиндром какой-то. Имя дурацкое. Алла.
Он засмеялся, поднял глаза и замер.
Перед столом стояла девушка. Невысокая, стройная, отчего казалась почти миниатюрной. Две русые косы, аккуратный вздёрнутый носик и серо-зелёные глаза. На щеках играл румянец, то ли от жары, то ли от смущения.
– Здравствуйте, – тихо произнесла она. – Я, наверное... меня зовут Алла.
Приятель рядом тоже замер. Потом они оба, синхронно, как по команде, встали. И оба заулыбались глупо, растерянно, по-мальчишески.
– Прости, – выдохнул Кирилл. – Мы просто играли тут, от нечего делать. Не со зла.
– А я пакет оставила, – девушка указала на край стола. – Копии документов приносила и вот... забыла.
Она говорила спокойно, не демонстрируя обиды, но Кирилл вдруг остро почувствовал: она хочет уйти. Девушка развернулась, и в этом движении Кирилл увидел столько достоинства, что решил: сейчас или никогда.
– Стой! – выпалил он, удивив самого себя. – Я должен загладить вину! Молочный коктейль хочешь?
Алла остановилась. Медленно повернулась. Посмотрела на него, и в этом взгляде уже не было желания убежать, только лёгкое удивление и что-то ещё, что Кирилл тогда не сумел распознать, а потом вспоминал всю жизнь.
– Ты не виноват, что моё имя тебе не нравится, – сказала она просто. – Мне оно самой не очень нравится. Так что заглаживать нечего.
Она сделала паузу. Кирилл затаил дыхание.
– А молочный коктейль я люблю, – улыбнулась Алла. – Очень.
Через месяц он понял, что не представляет жизни без этой улыбки. Через пять, в ноябре, сделал предложение. А в декабре они уже играли студенческую свадьбу скромную, весёлую, на которую собралась вся общага. И с этого момента стало ясно: рядом с ней он будет учиться не только действовать, но и слушать.
На втором курсе Алла позвонила Кириллу расстроенная:
– Представляешь, завалила историю. Преподаватель сказал, что я отвечаю не по билету, а из головы. А я учила, честно!
– Так, – Кирилл мгновенно включил режим решения проблем. – Завтра я схожу к нему, поговорю. Мужик, наверное, принципиальный, надо объяснить, что ты отличница. Я умею с такими разговаривать.
Алла помолчала.
– Кир, не надо. Он пожилой, заслуженный. Если ты придёшь и начнёшь... ну, напористо, ему это вряд ли понравится.
– А что предлагаешь? Сидеть и ждать?
– Думаю, лучше я сама подойду на консультацию. Спрошу, что не так, как ему нравится отвечать. Он же не зверь, просто у него своя манера.
Кирилл хотел возразить, он привык действовать, пробивать, решать. Но вдруг понял: она права.
– Ладно, – сказал он нехотя. – Твой преподаватель, тебе виднее.
Через неделю Алла пересдала на пятёрку.
– Ну что, – улыбнулась она, – не пришлось моему рыцарю спасать принцессу?
– Принцесса сама спаслась, – проворчал Кирилл, но в голосе звучала гордость. – Умная у меня принцесса.
Они не спешили с детьми. Кирилл считал: сначала образование, твёрдая почва под ногами. "Всему своё время, Аля. Ребёнок не должен знать нужды". И она согласилась, потому что привыкла ему доверять. После университета Кирилл ушёл в науку. Биофизика, лабораторные исследования, сложные приборы, его мир был миром точных измерений и строгих формул. Он защитил диссертацию, потом докторскую, его статьи публиковали в ведущих журналах, а доклады на конференциях собирали полные залы.
Алла Борисовна закончила биологический факультет, в дипломе значилось: «биолог, преподаватель биологии». Первые годы после института она работала в лаборатории при НИИ эпидемиологии, сидела с пробирками, писала отчёты, мечтала о большой науке. Но в девяностые институт лихорадило, зарплату задерживали, а потом и вовсе сократили половину ставок. Алла Борисовна тогда не стала искать новое место в науке, слишком ненадёжно.
Репетиторство началось случайно. Кому-то из знакомых понадобилось подтянуть ребёнка по биологии перед экзаменами. Алла Борисовна согласилась помочь, просто так, по-соседски. А когда ученик неожиданно поступил в медицинский, потянулись другие. Сарафанное радио работало безотказно: «Та самая Романова, которая готовит с нуля до поступления».
К тому времени, когда Толик пошёл в старшие классы, Алла Борисовна уже зарекомендовала себя, как репетитор с именем. К ней записывались, родители передавали её номер из рук в руки как семейную реликвию. Она знала все подводные камни вступительных экзаменов, все слабые места абитуриентов, все темы, на которых сыпались даже отличники. И когда встал вопрос о подготовке собственного сына, сомнений не возникло: только сама.
Они занимались два года. Не как мать с сыном, как требовательный педагог и способный, но расслабленный ученик. Она гоняла его по тестам, заставляла пересдавать, если результат ниже ожидаемого, и не делала скидок на усталость.
Толик поступил в Пироговку с первого раза. Экзамены сдал на отлично, хотя на собеседовании чуть не провалился, слишком прямолинейно отвечал, не так, как ждут. Но высокие баллы позволили с запасом перекрыть проходной. Родители тогда обрадовались. Их мальчик станет врачом.
Они прожили вместе почти сорок лет. И до сих пор по утрам Кирилл Сергеевич варил жене кофе, а она завязывала ему шарф, когда он уходил на лекции. И до сих пор, ссорясь, они мирились до заката, потому что засыпать в обиде друг на друга считали глупостью.
И до сих пор, когда он говорил "давай заведём собаку", а она отвечала "у тебя давление", оба знали: это просто способ сказать друг другу "я здесь, я с тобой, мы справимся".
В прихожей зазвенел звонок.
– Приехал! – Алла Борисовна вспорхнула со стула, и лицо её мгновенно преобразилось: печаль ушла, осталась только радость.
Кирилл Сергеевич одёрнул рубашку и направился к двери открывать.
– Ну, встретим блудного сына, – буркнул он, но глаза его смотрели на дверь с тем же нетерпением, что у жены.
