Дарю вам каскадёрский трюк. Все эти огненные страсти в боевиках и триллерах с разбиванием автомобилей – это ерунда. Наигранное, ненастоящее. В жизни такого не бывает, и зритель это чувствует, как бы ни старались трюкачи.
А вот со мною случай был – это да.
Никакие режиссёры до такого не додумаются. Потому как – случай, а случай, говорят, – муж судьбы. А судьба – это два слова: суд и бог. Судит бог, значит.
Ехал как-то раз на мотоцикле по лесной дороге. На охоту. Вдруг через дорогу перескакивает кабан, за ним второй, третий. Целый табун. Я, как только увидел первого кабана, автоматически, сразу затормозил, повалил мотоцикл на бок, смахнул со спины карабин и – уже лежу наготове. Как в тире. Знаю: ещё кабаны выбегут – всегда отстающие бывают. И тут, вместо кабана, выскакивает тигр, перепрыгивает через меня с мотоциклом, и… был таков.
Долго я лежал на дороге, как в тире, приготовившись к стрельбе. Перед глазами вновь и вновь прокручивалось увиденное. Как при замедленной съёмке: небо закрывает туча не туча, а тигриный силуэт. Силуэт вырастает до огромных размеров, заслоняет солнце, на нём до мельчайших подробностей вырисовываются на белом брюхе поперечные узкие чёрные полоски – одна, две, три… тринадцать. Вытянутые вперёд лапы продавливают синеву, подрагивают от сопротивления воздуха блестящие усы, змеёй извивается полосатый хвост… А от моего подбородка уходит вдаль лесная дорога куда-то выше и выше…
И вовсе не дорога это, а сначала неясные, но потом всё более громкие и громкие слова, соединяющиеся в предложения, в звонкие до небесной сини строки:
Ответь мне, птица: для чего имеешь крылья?
Для высоты иль просто пропитанья?
А может, как и я, ты ищешь счастье?
Поэтому ты каждый день в полёте
и всё стремишься заглянуть за солнце,
надеясь увидать, хоть ненадолго,
какое же оно такое счастье?..
И я, как ты, хотя и не летаю,
но всё равно стремлюсь достигнуть солнца
и посмотреть за ним —
а больше негде скрываться счастью в этом мире света.
Ведь я везде искал —
и на планете нет счастья моего,
и это правда – сегодняшняя правда.
Но надеюсь,
что завтра
я увижу своё счастье,
летающее птицей надо мною
без чёрной дюжины полосок…
– Кулаки у Игорька – что надо. Ладно, ломы гнул, лопаты ломал: есть силёнка. Но чтобы кулаком тигра победить?! Такого ещё не бывало.
Ты видел тигриный череп? Видел. Похож на броневик? Похож. А чем броневик возьмёшь? Правильно: авиабомбой или миной противотанковой. То есть нокаут или снизу, или сверху. Игорёк сверху вдарил. Молчит об этом. Да он всегда молчит. И что орден Красной Звезды в Афгане получил, и что снайпером был, и что соболей, бывает, больше всех ловит. Богатырь!
Посмотри как-нибудь летом на его шрамы. На левой руке. Весь локоть разодран. Тигр это. Добычу охранял. Думал, Игорёк на его кабана претендует. А Игорь-то сам чушку подстрелил. Большую. Очень большую. Свежевал часа два. Слышал невдалеке шум, визг, треск. Да, думал – гон у кабанов. Декабрь же.
Освежевал. Потроха шкурой накрыл – замёрзнут, соболя долго будут грызть под шкурой, а вороны не достанут. В котомку ноги свиньи запихал – больше не возьмёшь: и так килограммов под пятьдесят. И двинул к зимовью. А тут – тигр! Кинулся с рыком. Не предупреждал. Метров с пятидесяти понёсся прямо на охотника.
А Игорь-то что? Подумал – отпугивает. Что подбежит метров на десять – и в сторону. Как обычно бывает. Но этот что-то рассвирепел чересчур. Прямо на Игоря бросился. Тот успел левый локоть вперёд выставить: карабин сразу и не думал снимать. Думал же – отпугивает.
Тигр здоровый был. Самец. За локоть хватил клычищами. А Игорёк ка-а-ак САДАНЁТ кулаком тигра между глаз! Говорит, разжал клыки тигр и лёг на месте.
Пошёл Игорь к зимовью. Правой рукой раны зажал – аккурат, говорит, пальцы в дыры вошли, заткнул плотно. Говорит, боли не чувствовал. Поэтому и мясо донёс, и крови не потерял. В зимовье аптечка была. Залил йодом, перебинтовал, и всё. Богатырь же!
Всю ночь не спал – переживал, что тигр чушку найдёт и сожрёт. Утром… пошёл за остальным мясом. Рука болит, но двигается, пальцы шевелятся. Был уже наготове. Решил: если тигр опять бросится, то будет стрелять. Пришёл – вокруг всё тигром истоптано, но чушка не тронута. Неподалёку как-то странно ворона взлетела. Пошёл посмотреть! Богатырь.
Оказывается, рядом был кабан полусъеденный. И следы тигра ещё горячие – только что был и ворону спугнул. Услышал, что Игорь идёт и… ОТОШЁЛ.
Нагрузил Игорь половину оставшегося мяса и понёс в зимовье. Принёс, попил чайку и – в обратную за мясом. Опять, говорит, тигр вокруг мяса топтался, но не посмел тронуть.
Силу даже тигр уважает. С медведем или секачом только в крайнем случае бьётся.
Неподалёку тигр был, ушёл, только когда Игорь близко подошёл. Говорит, видел, как за кедрушкой бок тигриный мелькнул. Забрал всё мясо и пошёл. Чувствовал, что тигр его до зимовья проводил, всю ночь вокруг зимовья ходил, но под утро ушёл и больше Игорю на глаза не показывался и собак его не трогал.
Запомнил накрепко кулак богатырский.
Рывок!
Спиннинг чудом остался в разом онемевших руках.
С этого мгновения светлеющая тишина утренней реки, спокойствие ясного неба превратились в яростную и кипучую борьбу не на смерть, а на жизнь.
Таймень, огромный и, на удивление, буйный, боролся изо всех сил.
Он вскидывался над водой, тряс головой и падал плашмя, стараясь освободиться от вцепившейся блесны. Блесна лязгала, бряцала, но держалась крепко. Леска звенела, гудела, шипела, разрезая взволновавшуюся воду. Спиннинг трещал и скрипел. Бесчувственные пальцы то крутили изо всех сил рукоять катушки, едва успевая наматывать леску, когда таймень бросался к берегу; то, дрожа, придерживали и притормаживали бешено крутящуюся шпулю, когда гигант бросался в глубину. Сердце громко колотилось в ставшей тесной груди…
Наконец, рывки стали ослабевать. Неужели поймаю? Нет, ещё рано: «Не кажи гоп». Сначала вывести на отмель. До неё далековато, но по-другому никак. Понемногу подтаскиваю тайменя на отмель – рыба почему-то меньше сопротивляется, когда её тянут против течения. И тут таймень стал вращаться вокруг своей оси! Прозевав это момент, я безнадёжно смотрю, как он наматывает на себя леску, потом сильно изгибается, и… блесна выпадает из его пасти!
Машинально смотав лесу, мельком глянув на сломанный якорёк, стою и глотаю тягучие куски горького разочарования.
Вот это рыбина! – восхищаюсь гигантом благородной медной окраски, застывшим от меня в двух метрах. Едва шевеля плавниками, таймень беззвучно хлопал победными литаврами – жаберными крышками, и, судя по всему, никак не мог «отдышаться».
Хоть погладить такого! Потихоньку перебирая ногами по скользким валунам, подхожу к нему ближе. Таймень стоит! Ближе. Протягиваю руку и дотрагиваюсь до его спины! Рыбина чуть шевельнулась. Стоит! Ох и идиот! – не сообразил вонзить ему в пасть два целых крюка якоря! Тянусь достать блесной до его пасти, совсем чуть-чуть не хватает до него дотянуться, но вода уже доходит до подмышек!..
Вспышка. Почему-то резко высветилось в памяти, как тигриная лапа просунулась меж брёвен, стальной коготь зацепил меня за нагрудный карман кожаной куртки и потащил из, казалось бы, надёжного бункера, сооружённого из брёвен плавника на берегу укромной бухты…
…Освободившийся таймень, вконец измотанный, хватает воду светлой пастью, насыщая тело кислородом. Позволяет погладить себя по спине и ещё долго стоит, не шевелясь, словно зная тщетность моих усилий дотянуться до его пасти и зацепить ещё раз якорем.
А сфотографировать дикого тигра в природе несложно: находишь место, где он часто появляется, выкладываешь приманку, делаешь или засидку на дереве, или крепкое убежище в яме и, набравшись терпения, ждёшь.
Так и я, сорвавшись с тигриного когтя, совершенно не мог пошевелиться и, судорожно хватая воздух, отрешённо глядел, как лапа снова и снова шарила прямо перед глазами четырьмя смертельными остриями. Медленно, глубоко и явно я переживал чувства сорвавшейся рыбы.
– Ох и влип я однажды в историю! В плен попал… к тигру. В плену у тигра был. М-да-а. Красиво звучит! Вот и голова такая красивая стала. Белая. Седой как лунь. Ведь сорока еще нет! Врагу не пожелаешь. А ты спрашиваешь: «Почему седой?»
– М-да-а. Вот потому и седой. Думал, что только во времена великого путешественника Пржевальского тигры среди бела дня собак таскали, лошадей-коров давили, да людей не боялись. Ан – нет. Тигр есть тигр и тигром останется. Всегда так было и будет. Точно!
– Да не-е. Не на дерево загнал. Не-е. Это слишком просто. Тут извращение в высшей степени и-зы-скан-ней-ше-е. Можно так сказать? Во-от. И-зы-скан-ней-ше-е из-вра-ще-ни-е. Поиздевался-а-а!
– Да как? А вот так! Послушай, может, пригодится…
Приехал как-то я к своему охотничьему зимовью. Часа в четыре – ещё солнце светило. На ЗИЛ-157. Знаешь такую машину? Во-от. «Колуном» его называют за простоту, надежность, проходимость и неповоротливость. Выгрузил продукты, капканы. На неделю же приехал. Растопил печь, завел мотопилу, напилил дров. Альта – собачка моя – лаечка восточносибирская, соболятница-кабанятница, убежала от шума да дыма проверить свои владения. Да… Напилил-наколол дров на неделю, приготовил ужин. Нарезал хлеба, заварил чаю, налил в миску супа, разделся, сел за стол, взял ложку и… тут-то всё и началось.
В дверь ударило что-то мягкое, зацарапало, заскулило.
– Альта, ты чего?
Только приоткрыл двери, та – как мышь – шмыг и под нары забилась. Поня-ятно: тигр в гости пожаловал. Это ж никакой охоты не станет – так и будет то сзади, то спереди, то сбоку над душой ходить, пока собаку не выцапает.
Взял карабин, вышел на крыльцо да разрядил всю обойму в кусты вокруг. «Ну вот, – говорю, – Альта, иди в свою конуру – ушло твое пугало». Выгнал собаку, налил ей супца в мисочку. Зарядил и поставил карабин возле двери. Только сел за стол и в руку ложку взял – опять в дверь – стук, скулеж, царапанье.
Вот, гад! В зимовье её запустить? – Не годится в тепле промысловой собаке томиться. Да и будет всю ночь тигр об углы тереться, да снегом скрипеть. Стрельбы не боится. Так уже было у моего друга. Не выспишься.
А посажу-ка я её в кабину! Взял собаку на руки – брыкается, рвётся: никогда на руках не бывала. И понёс к машине. Машина в 20 метрах от зимовья.
Ты понимаешь, какой тигр наглый?! Только дверцу машины открыл, а он – вот он – идет прямиком из-за зимовья. Здоровенный! Ещё не стемнело, силуэт хорошо видно.
Куда деваться? – Я в машину! Хлопнул дверцей, сижу и матерюсь. На себя, на собаку, на тигра. Матерюсь, а он… идё-о-от! Подошёл к машине, обошёл вокруг – и под кабину заглядывает – щель ищет, паскуда! Собака ни жива ни мертва и, вроде, не дышит. К ногам прижалась, только вздрагивает иногда при шорохе. А он, подлюка, прыг – на капот, когтями скребёт – капот-то скользкий. Мордой в стекло потыкался: хорошо, что стёкла покрыты изморозью, ничего ему сквозь них не видно – и на крышу кабины полез. Как крыша жестяная хрустнула и прогнулась, так мне совсем нехорошо стало. Всё, конец, думаю.
Щас стекло вывалится и крючки когтей подцепят меня намертво. Не сорвёшься. Это же надо так влипнуть?! Карабин в зимовье, аккумуляторы – оба – с машины снял, да под нары поставил, чтоб за неделю на морозе не разрядились. Ты понимаешь?! Над головой громыхает-гнется жестянка кабины. Да-а-а…
Стал в себя приходить, когда замерз. Тигр давно уже с кабины спрыгнул да улегся меж машиной и зимовьем, а я всё в оцепенении: под впечатлением, как крыша, прогнувшись, головы коснулась. Словно тигриная лапа вдавила меня по самую макушку в землю-матушку. Со всех сторон давит: не вдохнуть, не шевельнуться. А земля холодная, холод просачивается сквозь кожу, стынут мышцы, тянет сухожилия, крутит кости, сердце холодеет, замирает… Б-р-р-р!
Может, и замерз бы, если б собака не шевельнулась. Очнулся, чувствую, что рук и ног не ощущаю. Стал шевелиться, дергаться, растираться. Отскрёб лёд на стекле, глянул – стоит, стервец, перед машиной, слушает внимательно мой скрежет, как лучшую музыку. Луна полная, снег. Книгу можно читать, а тигра почти не видно: только тень его, да над тенью что-то призрачное, полупрозрачное чуть светится, словно оболочка души дьявольской. Вот он какой, лунный зверь!
Я ногами топаю, на сиденье прыгаю, ору-ругаюсь, а тот стоит, наслаждается. Сел потом тигр, завалился на бок, посучил лапами, перевернулся на спину, ёрзает на снегу. Весело ему, завывает, урчит, только смеха демонского не хватает.
Собаку к себе прижал, руки грею – нормально рукам, а ногами топаю – ноги мерзнут. Выскочил-то без портянок – носки только на ногах, под курткой только одна рубаха, хорошо, что шапку надел. Повезло мне, что мороза сильного не было.
На крики тигр внимания не обращает. Нашел спички в бардачке, стал зажигать, швырять из приоткрытой дверцы – стекло опускать боялся: вдруг поймёт тигр, что это не одно целое с дверцей, да и лапой попробует на прочность. Но тигр только голову опускает к упавшим спичкам, да следит, как они потухают в снегу. Надергал из сиденья ветоши какой-то, обмотал гайки, поджигаю да швыряю в зверя. Но тот отошел подальше, улегся, вроде как заснул даже.
Я и волком выл, и орал, и железяками стучал, и дверцей хлопал: не уходит!
Стал песни петь, себя подбадривать: «Врагу не сдается наш гордый „Варяг”!» А ночь всё тянется. Что ты тут сделаешь? Остается одно: ждать до утра. Жду, ногами стучу – мёрзнут! Что делать? В кабине костёр не разведешь: машину спалишь. Да и из чего костёр? Из сиденья, что ли?
Приспособился боком приседать меж сиденьем и панелью. То на одной ноге, то на другой. Теплее. А пальцы на ногах всё равно мёрзнут. Нащупал под сиденьем железяку-монтировку, пропорол дерматин, разодрал сиденье, нащипал ваты, разулся, растёр пальцы, обвернул ватой, натянул носки, обмотал куском тряпки, сверху полиэтиленом – в сапоги уже не засунешь. Сначала одну ногу, потом другую. Ноги спасены! Засунул их в голенища – всё теплее. А ночь-то вся ещё впереди – луна только до половины добралась. Тигр всё стережет, не уходит. Как его прогнать?.. М-да…
Что-то изменилось…
С трудом выпрямляю затёкшее тело. Ноги? Да не-е – живы ноги. Луна перебралась на другую сторону, светит через стекло правой дверцы. Светит другим светом. В кабине изнутри выросла белая шерсть – иней. Иней белеет. Не желтеет от света луны, а белеет. Рассвет? Точно!
Процарапал на стекле глазок, глянул. С другой стороны. Тигра нет! Открыл дверцу, осторожно выглянул. Нету!
В утреннем свете пестрит снег, истоптанный тигром. Ушёл? Внимательно всё вокруг оглядываю. Ушёл! Распахиваю дверцу, встаю на подножку, готовый спрыгнуть и бежать в зимовье, но… громыхнувший рык толкает обратно в кабину.
Подперев дверь зимовья спиной, на крылечке развалился полосатый!
Чтоб тебе ни дна ни покрышки!
Золотые угли глаз на расстоянии обжигают. Вот же нашел себе развлечение, подлюга! Не хочет лежать на снегу, увалился на сухое крылечко!
Солнечный луч уже дотронулся до уголка обросшего ледяной шерстью ветрового стекла. Вот, ощупывая хрупкие волоски, словно пересчитывая их, сравнивая друг с другом, медленно переползает справа налево. Наверное, уже полдень. Альта все так же подрагивает от каждого звука, обеспокоенно заглядывает в мои глаза.
Der kostenlose Auszug ist beendet.