Жаннет и Бутурлина старый князь определил в правую половину своего дворца.
– Отведи их… в комнаты императрицы и генералиссимуса! – приказал он дежурному по караулу офицеру. – А ты за мной ступай, – выкрикнул князю Андрею – и пошел, не оборачиваясь, через всю залу к закрытой двери, возле которой стояли на часах два гренадера с ружьями, торжественно грозные в своей истуканской неподвижности.
Часовых к дверям старый князь выставлял только в особых случаях: в день рождения императрицы Елизаветы Петровны, в свои именины и в дни, когда у него гостил не какой-нибудь, а любезный его сердцу гость, – т. е. выставлял всегда, когда у него гостил гость, так как не любезных сердцу гостей он гнал взашей!
Они у него и до первого его шлагбаума не доезжали: праздное их любопытство узреть воочию чертоги княжеские, царские, черкесы нагайками удовлетворяли.
А воззреть, действительно, было на что! Воззреть – и удивиться.
Князь Николай Андреевич и князь Андрей Николаевич без удивления, разумеется, проследовали в кабинет старого князя через анфиладу, воистину, царских залов.
Им обоим было в привычку и вельможное великолепие золота, и строгость старинного серебра, и воздушная невесомость перспектив зеркальных, в которых это великолепие множилось и уходило в бесконечность. И они не вздрагивали каждый раз, за два шага до закрытой двери, когда эта дверь сама собой вдруг распахивалась перед ними. И удивленно, по-детски, не оглядывались назад, чтобы посмотреть, как эта дверь сама собой сомкнется за ними.
Старый князь сам изобрел и собственноручно изготовил первый экземпляр механизма для секретного паркетного квадрата, на который нужно было наступить, чтобы дверь распахнулась. Потом по его чертежам крепостными мастерами были изготовлены механизмы для всех остальных дверей дворца; а через некоторое время один из этих механизмов был подвергнут весьма и весьма тщательному и кропотливому исследованию князя Андрея.
За это «исследование» семилетний князь не токмо не был наказан, а даже поощрен! Правда, после этого князь Андрей охладел ко всяким механизмам. Как вы помните, он мечтал о военном поприще. В гусары рвалась его пылкая душа.
В гусары старый князь его не пустил, а определил в штатскую службу, точнее – сослал, так как юный князь влюбился! И вот что из этого вышло.
Об этом мог бы думать князь Андрей, идя за своим отцом, если бы его голова не находилась в неком истуканском оцепенение. Да и весь он сам в нем находился, подобно тем часовым, выставленным опрометчиво его батюшкой в честь приезда черт знает каких гостей (добавлю в скобках, чтобы внести окончательную ясность: сомнительных гостей!). Отличало его от часовых только то, что те стояли в карауле возле дверей, а он стоял в карауле возле гроба своей любви!
Разумеется, «он стоял в карауле» – всего лишь метафора, но не дай нам Бог в таком состоянии очутиться, что только метафорами одними описать и возможно, хотя бы, как сказал поэт, отчасти.
Войдя в свой кабинет, старый князь мельком, но цепко глянул на сына. До этого, по правде говоря, он на него и не смотрел вовсе: все больше на Жаннет смотрел и иногда удостаивал взглядом Бутурлина, когда тот уж больно сильно, по мнению князя, завирался.
– Так зачем, – строго спросил он, – к тебе этот болтун приставлен? Князья Ростовы никогда в соглядатаях не нуждались! Ты слышишь меня или нет? – Князь Николай Андреевич отлично видел, в каком состоянии пребывает его сын князь Андрей, и ему отлично было известно, что привело его в такое безутешное оцепенение. Смерть Параши! И он закричал: – В неведении пребываешь! Кому поверил? – добавил с некоторой обидой в голосе. – Этому конногвардейскому прохвосту поверил, а не своему отцу! Жива твоя Параша! Мать ее сгорела, а она жива. Жива, слава Богу, – закончил свою гневную тираду уже не так гневно и грозно. Перекрестился. – Ступай, – сказал чуть погодя. – Мне делом заняться надо.
– Она жива? – еще не веря сказанному, переспросил князь Андрей.
– Жива, жива, – скороговоркой проговорил старый князь, перелистывая какую-то конторскую книгу. – Ступай! – сказал недовольно, видя, что князь Андрей все еще никак не может отойти от потрясения.
– Так я… – не договорил фразу князь Андрей и порывисто направился к двери.
– Постой! – остановил его старый князь. Остановил вовремя. Несомненно, князь Андрей в горячке наговорил бы Бутурлину такое, что только двумя пистолетами потом отредактировать и можно.
– Вот что… – начал наставительно говорить сыну князь Николай Андреевич, но тут в кабинет вошел его секретарь Христофор Карлович Бенкендорф. Разумеется, он не просто так вошел. Старый князь его вызвал, нажав случайно или в забывчивости на потайную кнопку, вделанную снизу в крышку стола. Раздосадованный его появлением князь замолчал, но прочь прогонять не стал, да это было и не возможно! А казалось бы – чего проще? Так прогнать или извиниться – сказать Христофору Карловичу, что ошибся и случайно, по забывчивости вызвал его к себе звонком в кабинет. Христофор Карлович не обиделся бы и удалился. Но это было не в правилах князя. Он приучил всех – и, главное, приучил себя, что он никогда не ошибается.
– Христофор Карлович, надо сделать внушение управляющему, – обратился он к своему секретарю, не переставая читать и делать пометки в конторской книге. – Он опять напутал в свой карман! Тех лошадей ему напомните.
– Гнать его надо! Что с ним, вором, церемониться? – решительно заявил Христофор Карлович.
– Ох уж ваша остзейская непреклонная честность! – захохотал старый князь. Христофор Карлович происходил из остзейских немцев. Его ясный ум не мог постичь, зачем воровать, если рано или поздно поймают?
– Непременно прогнать!
– Прогоню, а толку. Другой придет воровать, – закончил старый князь просматривать конторскую книгу и раскатал по столу чертеж пушки. – Так что сделайте внушение!
– В последний раз сделаю, – простодушное сердце Христофора Карловича не могло постичь, как можно прощать вора за то лишь, что он вор? И тут его немецкое сердце и немецкий ум воссоединились вместе, и он сказал: – А уж потом под трибунал его, вора.
– Видишь, князь, – продолжил старый князь прерванный разговор с сыном (в руках он уже держал циркуль и вычерчивал им на чертеже окружности), – как у нас Христофор Карлович с ворами и обманщиками поступает. А ты с Бутурлина сатисфакции потребуешь. Не стоит он такой чести. – Старый князь оторвал свой взгляд от чертежа и посмотрел на князя Андрея. – Ступай! – вдруг вскрикнул он громко и сердито. – Ступай!
– Батюшка! – взревел в свою очередь князь Андрей, чем и поверг в неописуемый восторг старого князя. Неописуемый свой восторг он выразил в сдержанной улыбке в сторону Христофора Карловича:
– Смотрите-ка, – сказал он ему, – наконец-то голос у младенца прорезался.
– Батюшка, – уже спокойно повторил князь Андрей. – Только что вы говорили, что я под Бутурлиным хожу! – Ни о чем таком старый князь ему, конечно, не говорил, но так оно на самом деле и было. Ходил – и, как говорится, вприсядку юный князь Ростов под Бутурлинскую скоморошью дудку, ох, и всласть наплясался! – Так я решительно заявляю, что это далеко не так! – Князь хотел сказать, что Бутурлин сам у него под надзором ходит, но не сказал, так как это была откровенная ложь. – Кстати, батюшка, – вдруг вспомнил он про голубой пакет, – вам послание от графа Ростопчина. – Просил меня лично передать его вам. – И протянул пакет.
Старый граф взял пакет, положил на стол и сказал:
– Завтра прочту.
– Нет, он просил непременно тотчас прочесть и тотчас дать ответ.
– Что за спешность такая? – удивился старый князь.
– А вы прочтите – и тотчас и узнаете, что за спешность такая! – Князь Андрей, в сущности, все еще оставался ребенком! И это непреложно доказывало слово «тотчас», которое ему вдруг так понравилось, что он его принял за волшебное, и потому три раза его повторил, чтобы уж непременно и, разумеется, тотчас исполнилось то, что он загадал. А загадал он вот что.
Если старый князь, т. е. его отец, прочтет сейчас у него на глазах письмо Ростопчина – и тут же даст ответ на него, то он, князь Андрей, женится на Параше!
Верней было загадать, скажу откровенно, на что-нибудь другое. Например, на жару тропическую посредине нашей зимы лютой или на что-то такое, совсем уж невообразимое, которому даже и названия нет, потому что нет его, невообразимого, и никогда не будет на белом свете!
– Полно, князь. Нынче мне недосуг ни до писем ваших, ни до тайн ваших! – вскипел старый князь, а письмо в руки все же взял – письмо от Александра Васильевича Суворова, генералиссимуса нашего непобедимого (третий месяц оно лежало у него на столе нераспечатанным), – да и отложил решительно в сторону! Но или день у князя Николая Андреевича такой выдался, или князь Андрей так сильно пожирал его своими умоляющими глазами, что он отвлекся на одну секунду и случайно, по ошибке вскрыл голубой пакет – и стал читать письмо Ростопчина.
Письмо старый князь прочитал молниеносно, а было оно на трех листах написано убористым почерком графа Ростопчина. Доверить писцу написать письмо граф не решился, и не потому, что оно было секретным, нет, секретов там никаких и не было, а потому, что письмо, если бы оно было написано писцом, старый князь и читать бы не стал. О том, что оскорбился бы неимоверно, я и не говорю.
– Напиши ему, Христофор Карлович, – бросил старый князь прочитанное письмо на стол и продиктовал текст письма: – Пусть приезжают. – Проверил, так ли написал Христофор Карлович. Расписался. – Вечером отправим, – сказал князю Андрею. – Довольна твоя душа?
Душа юного князя ликовала! Знала бы она, кому смертный приговор подписал старый князь, подписавшись под вроде бы пустяшным и довольно странным письмом из двух слов «пусть приезжают»! Впрочем, что время торопить. Пусть детская душа его еще порадуется.
По солнечному паркету дворца сквозь воздушную анфиладу счастья – надежды – любви – летел князь Андрей, и часовые, истуканами стоявшие возле дверей, глазами, только одними глазами, хотя и это было уже вопиющим нарушением устава караульной службы, улыбались ему!
…дальше, то ближе, то дальше
Юности, детства возок,
Их колокольчик валдайский!
Вот и совсем он умолк…
– Бутурлин, голубчик! – со счастливой улыбкой на лице влетел в комнату к Бутурлину князь Андрей. – Что же, свинтус ты порядочный, батюшке моему наговорил? Ведь я тебя ненароком там, на плацу, мог бы и убить!
– Помилуй, Андре, – развел руки в стороны Бутурлин. – Сам не понимаю, как со мною этакое чудо могло случиться? – Весь его растерянный вид был серьезным донельзя, и лишь глаза его одни смеялись: «Но, согласись, Андре, ловкую историю я на ходу для твоего батюшки про нашу Жаннет сочинил? И она, молодец, не растерялась. Точно мне подыграла. Ведь мы с ней заранее не договаривались!»
– Да что за день удивительный такой? – вслух произнес князь Андрей свою мысль, пришедшую к нему в голову. – Только глазами со мной все и разговаривают! Сейчас – ты; только что – часовые, батюшка!
– И о чем же?
– О чем? – задумался князь Андрей. – О чем часовые, я тебе пока не скажу.
– Да мне и не надо говорить. Я и сам знаю, о чем часовые с влюбленными разговаривают!
– Знаешь? – неподдельно удивился князь Андрей.
– Что же ты думаешь, я не влюблялся никогда?
– Да, конечно, извини. Ты и сейчас, наверное, в кого-нибудь влюблен! – и князь Андрей посмотрел на Бутурлина: – В кого? – Бутурлин помрачнел. – В Жаннет? – Бутурлин не ответил. – Да как же я раньше не догадался? – густо покраснел князь Андрей и быстро заговорил: – Милый, Бутурлин, голубчик, я готов!
– Готов? К чему готов?
– Стреляться готов с тобой!
– Стреляться? – удивился Бутурлин. – Из-за чего нам с тобой, Андре, стреляться?
– Как из-за чего? – оторопел князь Андрей. – Из-за Жаннет! Но только знай, у меня с ней ничего еще не было.
– Как ничего не было? – рассмеялся неожиданно Бутурлин и тут же обнял юного князя. – Извини, Андре. А то, действительно, до пистолетов с тобой договоримся. Извини. А Жаннет мне нравится, – добавил серьезно, – но и только. И забудем, что я тебе сказал. – Отошел от князя Андрея, сделал шаг по комнате. – И что же твой, батюшка, в комнату меня такую определил? Чем я ему не понравился, чем не угодил?
– Напротив! В этой комнате в прошлом году Александр Васильевич Суворов останавливался. Мы ее теперь потому комнатой генералиссимуса и называем. – И хотя князь Андрей сказал истинную правду, но тут же покраснел, так как солгал.
Вот ведь как бывает с нами: вроде бы и правду говорим, а врем. Может из-за того, что не всю правду говорим, что-то умалчиваем?
Прежнее название у комнаты было – казематная. В нее старый князь за провинности своих слуг сажал.
Нет, упаси Боже, Александр Васильевич Суворов сам себе выбрал эту, в три аршина, комнату с зарешеченным окном, голыми стенами, деревянным топчаном и привинченным к полу табуретом. Гневно старый князь тогда на него обиделся за этот его выбор, но слуг своих в эту комнату перестал сажать.
– Вон оно как! – насмешливо изумился Бутурлин. – Он меня чести удостоил, а я и не понял: думал – под арест посадил.
– Если она тебе не понравилась, выбери себе другую! – простодушно сказал князь Андрей.
– Да теперь уж нет, непременно я тут останусь. Я люблю, когда со мной такие анекдоты случаются, особенно исторические! – И они оба разом захохотали.
– Послушай, Бутурлин, голубчик, – престав смеяться, спросил князь Андрей, – а тот анекдот, что батюшке рассказал, ты сам выдумал?
– Помилуй Бог, нет! – еще громче засмеялся Бутурлин. – Нам с Жаннет его вчера в трактире один драгунский ротмистр рассказал.
– А с чего это вдруг он вам его рассказал?
– С чего? – перестал смеяться и Бутурлин – посмотрел внимательно на князя Андрея. – Да ты, верно, знал эту помещицу и ее дочь? Прости. Еще раз прости. Вот из-за чего на плацу ты хотел меня убить. Но Богом клянусь, без злого умысла рассказал и от себя ничего не придумал. Только драгунского ротмистра на Жаннет заменил. Он один при пожаре и спасся! Да что с тобой, Андре? Тот драгун у них в доме случайно оказался. Заболел в дороге белой горячкой – вот его лечиться у них и оставили. А твоей Параши в ту пору там и вовсе не было. Она у подруги своей гостила.
– Голубчик, милый Бутурлин, почему же ты раньше мне об этом не рассказал? – засиял опять было нахмурившийся князь Андрей. – Как пришел из трактира, так бы сразу и рассказал!
– Да откуда мне знать, что ты с ними был знаком? – И Бутурлин еще что-то хотел сказать князю Андрею, но не успел. Такой вдруг вопль оглушительный из отдушины в стене раздался, что Бутурлин от неожиданности вздрогнул и даже чуть голову не пригнул. А ведь привычный был человек: и под пулями стоял, и ядрам неприятельским никогда не кланялся! – Что это? – спросил он князя Андрея, когда вопль повторился. Вопль был похож на вопль человека, которому только что отрубили топором руку или ногу.
– Колокольчик, – ответил князь Андрей и тут же пояснил: – К обеду нас зовут.
– Хорош колокольчик, – насмешливо сказал Бутурлин, заглянув в отдушину.
Там по локоть отрубленная рука держала за ухо отрубленную голову. И он не отпрянул, когда пальцы отрубленной руки ухо у этой головы вдруг стали выкручивать – и из развернувшегося рта раздался очередной вопль.
– Пойдем. Потом рассмотришь, – заторопил князь Андрей Бутурлина.
Старый князь не любил, когда кто-нибудь опаздывал к обеду. Да и не обед это был вовсе в обычном понимании этого слова.
Конечно, никто из-за стола княжеского голодным не вставал. Наоборот, старый князь следил, чтобы все неукоснительно ели, что им подают. Но назвать обед у старого князя обедом – это все равно, что назвать отрубленную голову в отдушине колокольчиком! Поэтому я заранее предупреждаю вас, готовьтесь к неожиданностям.
И еще. В этом, как говорится, вся соль, т. е. суть обеда. Старый князь приглашал к своему столу ровно тринадцать человек. С трепетом шли к нему обедать, гадая – кто же из них сегодня будет тринадцатым? Старый князь, надо отдать ему должное, долго не томил их: сразу же указывал тринадцатому сесть напротив себя – на иудин стул!
Паноптикум, красильня.
По роже б кирпичом!
Ну а при чем Россия?
Россия-то при чем?
МаринаКудимова
Господа актеры особенно должны обратить внимание на последнюю сцену. Последнее произнесенное слово должно произвесть электрическое потрясение на всех разом, вдруг.
Гоголь
В этот раз он указал сесть напротив себя управляющему.
Управляющий, господин лет сорока пяти, приятной и благородной наружности (он был из разорившихся дворян – и весьма родовитых) с цинично подчеркнутым равнодушием сел на указанный князем стул: не раз он на нем сиживал – и не раз еще будет!
Фамилию его, имя и отчество называть я не буду. Уж очень подленькую и гадкую роль сыграл он в моем романе – и в своей реальной жизни. Поэтому не хотелось бы его потомков огорчать и компрометировать.
А впрочем, вот вам его имя и отчество – да заодно и фамилия.
Павел Петрович Чичиков!
Нет-нет, избави Бог, с гоголевским Чичиковым ничего не имеет общего. У Гоголя – вымышленный, литературный персонаж, а у меня, как вы знаете, подлинный!
Христофор Карлович, сидевший по правую княжескую руку, аж весь затрепетал от этой циничной равнодушности управляющего.
Особенно его возмутила циничность, с которой управляющий разгладил свои пышные черные бакенбарды, чтобы они не мешали ему есть черепаший суп.
Еще один его циничный жест – и быть бы непременно трибуналу!
Впрочем, старый князь нахмурил брови – и предостерегающе взглянул на Христофора Карловича. Христофор Карлович успокоился.
– Паноптикум! – тихо, но отчетливо сказал Бутурлин, когда рассмотрел всех собравшихся за столом.
– Полковник Синяков! – не расслышал сидевший с ним рядом старичок – и рявкнул, т. е. представился Бутурлину. А может, и расслышал. – Паноптикум? – переспросил он Бутурлина. – Редкая фамилия. Из греков будете?
– Почти, – решил поддержать разговор шутник Бутурлин. – А вы полком князя тут командуете? – спросил он старичка – и улыбнулся князю Андрею, приглашая его присоединиться к его забаве над полковником Синяковым. Она обещала быть превеселой.
– Совершенно точно! – похвалил старичок Бутурлина. – Полком князя Ростова Николая Андреевича!
– А велик ли полк? – стараясь не рассмеяться, спросил Бутурлин.
– Как и положено ему быть, – уклончиво ответил полковник.
– А артиллерия есть?
– Есть артиллерия. Как ей не быть? – изумился старичок наивности вопроса вроде бы военного человека. Даже на мундир его конногвардейский посмотрел: не в штатском ли? Может, сослепу не разглядел?
Когда разглядел, удивился еще сильней, но ничего не сказал. А Бутурлина уже пошатывало от внутреннего хохота, бушевавшего у него в груди, но он решил еще потерпеть – и задал своей очередной вопрос:
– У вас, поди, и кавалерия есть?
– Нет, кавалерии у нас нет. Нам она без надобности, – ответил с достоинством полковник. И пояснил: – У нас вместо нее черкесы!
– Жаль, – разочарованно проговорил Бутурлин. – Я бы в вашу кавалерию непременно записался.
– Полковник Синяков, Петр Владимирович, о чем вы там с штабс–ротмистром Бутурлиным так горячо разговариваете? – раздался вдруг легкий и веселый голос старого князя.
– С каким Бутурлиным, ваша светлость? – старичок недоуменно посмотрел вокруг себя. – Нет тут никакого Бутурлина.
– Да как же нет? – еще веселей заговорил старый князь. – Он же с вами рядом сидит, справа от вас, в белом мундире!
– Справа? – совсем растерялся старичок-полковник. Посмотрел на Бутурлина – и сказал, видно, наконец-то сообразив, с кем он только что разговаривал: – Правильно, ваша светлость, с этим молодым человеком в белом мундире… Только ведь он не Бутурлиным представился!
– А кем же? – теперь уже изумился старый князь.
– Греком, ваша светлость! – бодро ответил полковник.
– Да какой же он грек, помилуйте, Петр Владимирович? – спросил все еще весело старый князь, но в голосе его зазвенело уже насмешливое раздражение на старичка-полковника. У белокурого красавца с голубыми глазищами, если и было что греческое, так это его правильный греческий нос.
– Так я ему и не поверил, ваша светлость, что он грек! – вывернулся старичок-полковник. На лбу его выступила испарина, и он ее промокнул платком.
– Хвалю! – звонко выкрикнул старый князь – будто в ладоши хлопнул. – И все же, господин полковник, о чем вы с ним беседовали?
– Я с ним, ваша светлость, не беседовал! – ответил старичок. Понял, что сказал что-то не то, и тут же поспешно себя поправил: – Он мне вопросы задавал, а ему на них отвечал. Какая же это беседа, ваша светлость?
– Верно, Петр Владимирович, это не беседа! И какие же вопросы он вам задавал? – возвысился над обеденным столом князь Николай Андреевич. До этого момента он сидел и ел черепаший суп.
– Какая численность в нашем полку, есть ли артиллерия, много ли ее – и когда заведем мы свою кавалерию? – выпалил все разом старичок-полковник, чтобы, как говорится, разом и отмучиться.
Конечно, намного легче голову сразу положить под топор, чем четвертованию подвергнуться!
– И что вы ему, господин полковник, на все его вопросы ответили? – Теперь и голос старого князя возвысился, и не над столом, а над бездной кромешной, в которую кто-то сейчас полетит!
– А что я ему мог, ваша светлость, ответить? – Старичок-полковник зажмурился. Бездну эту самую он так, наверное, для себя представил.
Ясное дело, бездна ему не понравилась. И когда он открыл глаза, то сказал:
– Что я ему, лазутчику, мог ответить? У меня для лазутчиков, – заговорил вдруг он строго, – на все их вопросы один припасен ответ! – И господин полковник расхохотался: – Вот он, ваша светлость. – И он, отложив столовую ложку в сторону, показал из двух рук весьма неприличный жест.
– Господин полковник, вы забываетесь! – резко встал из-за стола Бутурлин.
– Нет, это вы забылись, милостивый государь! – встал из-за стола и господин полковник.
– Если бы не ваши лета!..
– Что вам мои лета?
– Извольте. Я готов. На любых ваших условиях. – Бутурлин отставил стул и пошел прочь из столовой залы.
– Штабс-ротмистр Бутурлин, вернитесь, – сказал тихо старый князь. – Вы арестованы мной… как неприятельский лазутчик. – И все присутствующие на обеде, за исключением одного, застыли – будто это и не они вовсе, а их восковые фигуры застыли в тех позах, в коих застигла их историческая фраза князя Николая Андреевича Ростова!
И только управляющий невозмутимо продолжил разделывать ножом и вилкой великолепно прожаренный ростбиф – и заодно и восковую тишину, воцарившуюся в зале.
И серебряный стук его ножа по фарфору тарелки бесцеремонен был и дерзок – ведь не ему подали эту тишину в качестве блюда.
Ел с чужой тарелки!
Что с того, что он знал заранее, или сделал вид, что знал, и потому не застигнут был врасплох и не пребывал, как все остальные, в электрическом потрясении?
Многие были посвящены, и посвящены задолго. Даже успели восковые свои фигуры приготовить – и по причине свой неотлучной занятости вместо себя на обед их выслать.
Эпитет у Гоголя я позаимствовал не случайно, конечно. Но вот ведь какие параллели пересеклись в неевклидовой геометрии нашей жизни.
У Гоголя я позаимствовал литературный эпитет, а Мейерхольд позаимствовал у князя Николая Андреевича Ростова театральный эпитет: вместо актеров в финальной сцене “Ревизора” (немая сцена) выкатил их восковые фигуры.
Вон, по левую руку старого князя, восковая фигура императрицы Елизаветы Петровны. Как живая сидит – и гневно на него – на него предерзкого смотрит!
Рядом с очаровательной Жаннет – Вольтер, но и он в философическом сарказме прямо-таки испепеляет управляющего.
Испепеляет и Мария Антуанет!
Но что ему, бездушному?
Как гильотиной ножом орудует; из-под рукава черного фрачного ледяной вопрос высверкивает: «Что, и вашу шейку нежную? С превеликим удовольствием!»
Но нет, не удастся ему это душегубное удовольствие исполнить.
Сам граф Сен-Жермен из-под кружевных рукавов своих фокусных две карты уже вытащил – и третью, в масть его каторжную, бубнового туза кладет!
И Александр Васильевич Суворов в летящем своем победном порыве со стула своего привстал и руку свою призывно вытянул – чудо-богатырей своих в атаку штыковую поднимает.
Еще бы мгновение – и они, чудо-богатыри суворовские, на штыки управляющего подняли!
Но тут раздалось не раскатисто русское у-р-р-а-а-а, а раскатистый хохот Бутурлина.
Будто он бутылку шампанского откупорил, за один глоток ее выпил – да об пол и разбил!
Управляющий даже вздрогнул и голову в плечи втянул – и вилку на тот же пол и выронил.
Вилка с куском ростбифа шмякнулась на пол – и того эффекта, что произвел хохот Бутурлина, разумеется, не произвела. Всем показалось даже, что управляющий не вилку обронил, а подхихикнул Бутурлину гаденько и подленько.
А Бутурлин радостно и безудержно хохотал!
Наконец-то, по крайней мере, для него обед этот в обществе восковых фигур закончился.
Но он ошибался.
Первым обед должен был покинуть тринадцатый из приглашенных – тот, кто сидел на иудином стуле, т. е. управляющий. Так что Бутурлину пришлось задержаться.
За стол, правда, он не сел. Остался стоять за два шага до закрытых дверей.
Двери почему-то перед ним не распахнулись, а ведь именно на том самом паркетном квадрате стоял, который механизм в действие и приводил.
Видно, у этого механизма еще какой-то был секрет: не перед всеми двери без разбору открывать.
Наверное, был.
По крайней мере, часовые возле двери как стояли истуканами, так истуканами и продолжали стоять. Ни на мгновение не усомнились в крепости двери и умности механизма: и без них, часовых, неприятельского лазутчика не пропустят и не выпустят!
Не сомневался и старый князь (ему ли сомневаться!) – и уже не смотрел на Бутурлина. Подождал, когда Бутурлин нахохочется, и сказал управляющему:
– А вы свободны!
– В каком смысле свободен, ваша светлость? – спросил управляющий и улыбнулся, словно старый князь пригласил его поиграть в слова, и он не прочь, но прежде надо бы договориться, как понимать то или иное слово – ведь у некоторых столько смыслов, что все и не упомнишь. А взгляд его от взгляда княжеского ртутью юркнул под стол, и сам он был готов за взглядом туда же ртутью по стулу соскользнуть – и по паркету прямо к ногам княжеским ртутным шариком и подкатиться.
– В трибунальном, – ответил старый князь – и поверг в восковое изумление управляющего.
Превратил все-таки и его, ртуть бездушную, в восковую фигуру.
В таком, трибунальном, смысле слово «свободен» он еще не знал.
– Христофор Карлович, примите у него отчет дел его и воздайте по заслугам… Ступай вон! – это крикнул он уже управляющему, и тот встал из-за стола, прошел мимо Бутурлина.
Двери перед ним распахнулись!
Der kostenlose Auszug ist beendet.