Buch lesen: "Она была... Я все равно любил!"
«Любовь — это состояние, в котором счастье другого человека становится важнее твоего собственного»
Роберт А.Хайнлайн.
Она была... Я все равно любил!
В этот обычный зимний вечер в полумраке мерцало много огней и гирлянд, которые будто звенели и шуршали на морозе, предвкушая наступление счастливого Нового года. Холод был повсюду: окутывал каждый дом, машину, остановку; проникал под окна и «щекотал пятки».
«Глупый негодник», — подумал я и терпко, но робко перевернулся на другой бок. Ночные мысли долго не отпускали:
«Вот бы вернуться на пару лет назад, к бабушке в деревню, отведать её утреннюю горячую картофельную запеканку, насладиться пением птиц за окном и полночи слушать дедушкины песни о море; а он всё бы кричал:
— Антоша, подкинь-ка дров, а то «окочуримся» здесь!»
Самое забавное, что я действительно шёл. Мне было так холодно и так страшно бродить по ночному двору, что в темноте мне виделись всякие звери и чудовища, о которых когда-то рассказывал дедушка. Порой мне было так тревожно, что мои белокурые волосы вставали дыбом и долго стояли колом на морозе, а очки то и дело хотели убежать с моего лица. Но когда я наконец приходил домой, переборов страх, меня тотчас охватывал домашний уют и забота родных, что вызывало во мне самые тёплые чувства и трепетание моего детского сердца.
Глаза начали плавно смыкаться, сознание погружалось в сон.
Когда же они открылись, уже было раннее утро. Чувствовался городской ритм, и звук колёс проникал прямо в подсознание души.
«Хочется есть», — подумал я и решил плотно подкрепиться перед школой: день предстоял непростой, много контрольных по математике, а также подготовка к выпускному сочинению по литературе, к которому я, естественно, не был готов. Натянув на себя старую кожаную куртку, надев кроличью шапку и современные на то время зимние ботинки, я отправился искать угощения, а точнее — добывать.
Это было простое зимнее утро — ничего особенного, всё как обычно: две дороги, два квартала, дорожный знак и придорожное кафе, где меня уже трепетно поджидала любовь всей моей жизни — моя девушка Алина.
Её чёрные волосы сводили меня с ума каждый раз, когда я смотрел на неё, а глаза сияли ярким зелёным блеском, будто два изумрудных фонаря спустились откуда-то из космоса и осветили мне путь сквозь привычную, серую рутину.
С Алиной мы познакомились совсем недавно — буквально в прошлом месяце. Хотя, если быть точным, знакомы были ещё со школы. Тогда она часто дразнила меня зубрилкой и занудой, говорила, что я слабак и не смогу одолеть в бою даже маленькую собаку. А я просто сидел и молчал, продолжая есть свою сырную запеканку. Она же всё хихикала, забавляясь моей немного резкой, развалистой походкой. Но это был не противный смех — он был родным, живым, светлым. Мне не хотелось, чтобы он заканчивался. Мне хотелось, чтобы ей всегда было так же смешно и легко, как в те беззаботные, светлые дни.
Всё изменилось одним холодным вечером, когда Алина возвращалась домой со спортивной секции. Она часто занималась народными танцами, любила громкую музыку и вообще была девушкой с огоньком — всегда в движении, будто внутри неё непрерывно горел маленький упрямый огонёк.
Очередной резкий манёвр сыграл с ней злую шутку, и надеюсь, никому из вас не придётся её испытать. Поскользнувшись на льду, Алина повредила ногу — кажется, это было растяжение. Она больше не могла сделать ни шага: любая попытка отзывалась невыносимой болью, словно что-то рвалось у неё внутри. На улице некого было позвать на помощь, и по счастливой случайности в тот момент я подрабатывал курьером — развозил заказы и новогодние подарки, стараясь заработать немного денег на свои расходы.
Увидев Алину, я сразу подбежал к ней и спросил:
— Что случилось?
— Гололёд… скользко, Антон, помоги, пожалуйста.
И тут Алина потеряла сознание.
Не раздумывая ни секунды, я подхватил её на руки и отнёс к себе домой — практически через весь квартал. Проверил пульс: сердце бешено колотилось, но, слава богу, она была жива. Я постелил ей кровать красивым бабушкиным пледом и поставил чайник.
Мне кажется, в тот момент Алина злилась сама на себя за ту грубость и те оскорбления, которыми прежде бросалась в мой адрес. Хотя, возможно, мне это только казалось.
— А ты… ничего, — тихо сказала она.
— Спасибо, — покраснев, ответил я.
— Хочешь, сделаю тебе чай с лимоном и клубникой?
— Нет, спасибо. Мне уже лучше.
Она чуть приподнялась с края кровати, словно собираясь что-то застенчиво прошептать. Я наклонился к ней, чтобы ей не пришлось тянуться, но вместо слов она нежно поцеловала меня в губы. Поцелуй был таким горячим и неожиданным, что этот миг стал одним из самых чудесных в моей жизни. Я ещё никогда не испытывал ничего подобного: казалось, все реки мира вдруг наполнили меня силой, а в животе порхали не просто бабочки — маленькие колибри.
Покраснев, Алина ещё раз поблагодарила меня, а я долго стоял растерянный посреди своей комнаты, не в силах прийти в себя.
Я часто размышляю, пока иду куда-нибудь: в кафе, в школу, на танцы или на секцию бадминтона. Мысли помогают мне находить ответы даже на самые трудные вопросы. Добравшись до кафе тёти Люды, я отряхнул куртку и чуть расстегнул её. Ворот был покрыт снегом, а шапка поблёскивала от снежных искр, будто само солнце оставило на ней свои золотые следы.
На пороге я встретил Алину и ещё двух своих близких товарищей — Арсения и Вовчика, которые всегда были рады меня видеть.
Тем временем погода начала портиться: надвигался сильный снегопад, а ветер раскачивал деревья так, словно их косило после ночной попойки.
Я сел за столик слева, Алина устроилась рядом, а двое товарищей — напротив. Мы долго беседовали о школе, о былых временах, о том, как ещё совсем недавно были детьми и играли на улице в снежки…
— Всем блинчики! — закричал Арсений.
Это был высокий рыжеволосый парень со своими тараканами в голове. К тому же он был сыном богатых родителей, которые в прошлом году купили огромный загородный особняк, и Сеня мог позволить себе такие роскоши, как дорогая одежда и вкусная еда.
Вовчик был самым обыкновенным парнем — таким, какого в любом дворе или классе называют «парнем-рубахой». Но к нему прилипло и другое прозвище: Вовка-Сын Рыбака. Оно родилось не только из-за его небогатого вида, но и из-за редкого, почти ремесленного таланта вязать крепкие, безупречные узлы, которые могли бы выдержать почти любой шторм или даже тайфун. И это прозвище жило в нём почти как вторая кожа. Его отец и правда был именитым рыбаком: человек, чьи руки знали тяжесть сетей, холод воды и упругую силу ветра. Иногда он приходил к нам в школу и рассказывал истории о своих морских и речных приключениях — простым голосом, но так, что даже самые шумные ребята ненадолго затихали и, глядя на него заворожённым взглядом, слушали. К тому же мой дед и он когда-то были знакомы, а в молодости, как водится у людей одной эпохи, успели стать лучшими друзьями.
И вот наконец на столе появилось долгожданное угощение. Запах блинчиков, тёплый и маслянистый, мягко разлился по комнате, смешавшись с прохладой, принесённой с улицы. За окнами сгущался вечер, а внутри кафе было уютно и тесно — как бывает только в местах, где люди согреваются не только чаем, но и голосами друг друга.
— Угощайтесь, кушайте на здоровье, мне для друзей… ничего не жалко, — с показной щедростью объявил Арсений.
Вовчик, уже успевший основательно взяться за еду, довольно кивнул, не прерывая занятия:
— Вполне сносные блинцы (жуя). Неплохие блинцы.
— Смотри, слюной не подавись, — усмехнулся Арсений.
Вова прищурился, и его и без того узкие глаза стали ещё уже, почти исчезнув в едва заметных щёлках. Алина, заметив это, сразу смягчила ситуацию — она была из тех людей, кто умеет гасить чужую колкость одним лёгким движением, всего парой слов.
— Сеня, ну зачем ты так? Вова же такой хороший, — сказала она и, улыбнувшись, взяла Вовчика за щёку, слегка потянув её, будто он был младшим братом, а не товарищем.
— Ой да ладно, я же ничего такого не сказал, — отмахнулся Арсений.
— Пора собираться, а то на литературу опоздаем, — напомнил я.
Друзья начали подниматься из-за стола, и в этот короткий, суетливый миг Арсений снова не упустил случая поиграть на публику: то касался Алины за плечо, то помогал ей надеть куртку, то бросал в её сторону слишком внимательные взгляды. Я тогда ещё многого не понимал — возраст, мысли и сама жизнь были пока устроены просто, без тех сложных переплетений, которые приходят позже. Меня больше занимали экзамены, оценки и тревожная, упрямая мысль о том, как важно однажды поступить в приличный вуз.
— Антон, догоняй, — позвала Алина.
Я выбежал из придорожного кафе вместе с друзьями и снова оказался в школьном мире, где всё было знакомо до последней детали. Нас ждал урок у Валентины Ивановны — строгой, холодной, но справедливой женщины, которая умела ругать так, будто выносила приговор, и при этом оставалась человеком, способным заметить чужую ошибку быстрее, чем ты заметишь её сам. Она неизменно находила, за что пожурить нас, даже если пробел в знаниях был пустяковым, почти незаметным. Впрочем, иногда казалось, что эти пробелы были её собственным творением.
Наша школа была маленькой: всего два этажа, столовая и спортзал. У входа сидел Ефим Семёнович — постоянный охранник, которого все знали в лицо. Он нередко появлялся на работе слегка нетрезвым, но человеком был по-настоящему добрым. В нём удивительным образом сочетались усталость, мягкость и простая человеческая щедрость. Он никогда не хамил, мог поддержать советом и даже помогал младшим ребятам с домашней работой. Каждый раз, проходя мимо него, я думал, что миру отчаянно не хватает именно таких людей — не громких, не правильных, а тёплых, тех, кто может согреть заботой и протянуть руку помощи в самый напряжённый и необходимый момент.
В столовой всё было бедно и скупо. Есть там было почти нечего, поэтому большинство учеников предпочитали ходить обедать в кафе, где можно было хоть ненадолго вырваться из школьной серости. За прилавком всегда стояла тётя Оля — грубая, неприветливая, с лицом человека, которому весь мир задолжал. А рядом, как её продолжение и, пожалуй, ещё более вредная версия, стояла дочь Светлана. Старшеклассники любили строить ей глазки: внешность у неё была почти ангельская — небесно-голубые глаза, светлые волосы, стройная фигура, и в движениях было что-то лёгкое, почти воздушное, словно у неё и вправду за спиной прятались крылья. Но внешность, как это часто бывает, обманывала. Светлана была куда грубее и настырнее собственной матери, и услышать от неё оскорбление считалось почти ежедневной обыденностью.
В коридоре, чуть в стороне, стоял старый кофейный автомат — пыльный, безмолвный, сломанный уже много лет назад. Он так и остался в углу, как забытая декорация из прежней жизни, терпеливо ожидая какого-нибудь усатого мастера, который однажды решит его починить.
Спортзал у нас был совсем мал — в нём даже ходить было неудобно, не то что заниматься спортом. Но именно там проходили уроки физкультуры, и потому дети неизбежно теснились, задевали друг друга локтями, смеялись, неловко перебрасывали мяч, словно само пространство сопротивлялось их движениям. Совсем другое дело — весна. Когда на улице тепло, школа будто выдыхает: можно играть в футбол, волейбол, просто бегать по двору, и от этого даже самые уставшие ребята становятся немного счастливее.
По пути к нашему кабинету тянулась широкая чёрная винтовая лестница. Она вела на второй этаж, и с каждым поворотом всё сильнее напоминала серпантин — не горный, а какой-то школьно-архитектурный, строгий и одновременно красивый. Сенька всякий раз задирал нос, подпрыгивал и твердил, что такие строения давно вышли из моды и безнадёжно устарели. Я же был с ним категорически не согласен и всегда отвечал одно и то же: всё новое — это хорошо забытое старое.
На втором этаже стояли книжные полки, тумбы и бархатные кресла. Там же находился мягкий кожаный диванчик, на котором Вовчик любил отдыхать с закрытыми глазами. Учителя, разумеется, не упускали случая подтрунить над этой его привычкой.
Наш кабинет был украшен фотографиями природы. Валентина Ивановна любила тишину лесов, прозрачный воздух и широкие открытые пространства. Наверное, там, среди деревьев и ветра, она чувствовала себя действительно живой и отдохнувшей, потому что школьная рутина выматывает не только учеников, но и учителей.
Урок пролетел незаметно. Арсений, как обычно, тянул руку, отвечал на всё подряд и старательно изображал эрудированность, а Вова всё бормотал себе под нос что-то невнятное. Я так и подумал: всё как всегда. И день прошёл именно так и никак иначе — урок за уроком, без особых чудес, в привычном ритме пустой школьной жизни.
Когда мы стали собираться домой, я понял, что оставил в кафе свою меховую шапку, а погода на улице окончательно испортилась.
— Эх… нужно вернуться в кафе. Я там оставил шапку. Ребят, не хотите сходить со мной? — спросил я, грустно глядя в пол.
— А зачем ты её там снимал? — удивился Вовчик.
— Мне срочно надо домой, меня ждёт отец! — сказал Арсений и, гордо развернувшись, вышел из раздевалки.
— Жалко… не купит нам поесть, — протянул Вовчик.
— Ой, там так холодно, — добавила Алина.
— Ну раз вы не идёте, тогда схожу один, — сказал я и тоже вышел из раздевалки, уже с той особой, почти показной гордостью, которую порой надевает на себя человек, решивший идти в холод один.
На улице действительно бушевала непогода. Холодный ветер срывал с веток последние листья и гнал их по земле, будто чьи-то невидимые руки спешно заметали следы. Снег сыпал густо и неровно — уже не мягко шурша, как утром, а тяжело и настойчиво, оседая на крышах, тротуарах, моих плечах и вороте куртки. Вокруг было совсем темно. Только тусклый свет фонарей, расплываясь в снежной пелене, освещал белую протоптанную тропинку, по которой мне предстояло идти.
Я шагал почти на ощупь. По пути то и дело мерещились тени деревьев — те самые, что пугали ещё в детстве: кривые, вытянутые, будто живые. Стоило чуть углубиться в школьный лесок, и всё вокруг начинало казаться уже не знакомой посадкой за школой, а настоящей глухой тайгой, где в спину дышит волк, на сучке затаилась белка, а где-то выше, среди голых ветвей, дрожит снегирь, и его алая грудка становится единственным тёплым пятном в этой кромешной тьме.
Чем ближе я подходил к кафе, тем сильнее хотелось просто укрыться в тепле, стряхнуть снег с плеч и забыть о зимнем мраке за окном. И всё же, подойдя ко входу, я замедлил шаг.
Пройдя немного по крыльцу, обстучав ботинки и отряхнув снег со своей курточки, я невольно заметил, что на крыльце стояла девушка.
Сначала я не придал ей значения — мало ли кто может оказаться у входа в кафе в такой вечер. Но что-то в её силуэте заставило меня остановиться. Она была заметно выше меня, почти на две головы, и эта разница делала её фигуру ещё более странной, почти нереальной. На ней была большая шапка, скрытая тенью капюшона, который почти сползал ей на глаза, тёплая дутная куртка и совершенно необычные штаны, по форме напоминавшие какой-то нелепый пакет для мусора. Но было в ней и ещё что-то — неуловимое, тревожное: не то в том, как она стояла, не шелохнувшись под снегом, не то в том, как темнота будто не касалась её лица, а цеплялась за него, пряча от меня лишние черты.
Я уже собирался пройти мимо, толкнуть дверь и скрыться внутри кафе, когда что-то — я и сам не понял, что именно — удержало меня на месте. Я постоял ещё немного, чувствуя, как снег тает на ресницах, а потом всё же решился подойти. И с каждым шагом мне становилось всё неуютнее, будто я приближался не к человеку, а к чему-то, что лишь притворялось человеком.
— Привет… давно стоишь? — спросил я.
Она медленно повернула голову. Лица как следует я всё ещё не видел: его частично прятали капюшон и тень. Но мне вдруг показалось, что под этой тенью кто-то есть ещё — будто за её взглядом скрывалась вторая глубина, куда холоднее и древнее обычного человеческого внимания.
— Я не знаю… кажется, около часа, — ответила она ровным голосом.
— Как тебя зовут?
— Айза.
Имя прозвучало странно — не громко, не тихо, а как-то слишком отчётливо, будто отозвалось внутри меня тонким стеклянным звоном. Я сглотнул и, сам не понимая почему, тут же почувствовал себя неловко, будто вошёл не в тот кадр, не в ту сцену, не в ту историю, не в ту дверь.
— А меня… — начал я.
— А тебя зовут Антон.
У меня внутри всё будто резко дрогнуло. Сердце заколотилось так быстро, словно хотело вырваться наружу, а глаза сами собой заморгали чаще обычного. Мне на мгновение почудилось, что снежинки вокруг нас замедлились, будто тоже прислушались к её голосу.
— А… откуда ты знаешь моё имя?
— Так тебя все знают. Ты же знаменитость.
— Я? Наверное, ты меня с кем-то перепутала.
— Я никогда не ошибаюсь.
От этих слов мне стало совсем не по себе. В них не было ни насмешки, ни улыбки — только странная уверенность, от которой по коже пробежал холодок. И всё же хуже всего было не это. Хуже было то, что на миг мне показалось: ветер стих, снег перестал падать, а мир вокруг — фонари, крыльцо, темнота, дорога — замер, будто ждал её следующей фразы.
— Не хочешь посидеть в кафе? Там явно теплее, — предложил я.
— Ну, уж если сам Антон Трифонов меня приглашает, то как я могу отказаться… — ответила она.
И в этом тоне было что-то опасное, почти колдовское. Тогда я ещё долго не мог понять, что именно, но её голос и интонации вызывали почти незаметную тревогу, будто рядом с ней воздух становился плотнее, а пространство — теснее.
Мы вошли внутрь только после нескольких секунд, которые показались мне куда длиннее, чем были на самом деле. В кафе было тепло, пахло выпечкой, мокрой шерстью, кофе и чем-то сладким, давно знакомым, почти домашним. И всё же мне чудилось, что вместе с нами внутрь просочилась и холодная уличная тьма — она задержалась у порога, растворяясь в свете ламп, но не уходя совсем.
— Чего желаешь? — спросил я, стараясь говорить как можно спокойнее.
— Хочу компот из лесных ягод и внимания самого красивого мужчины, — ответила Айза.
Я резко смутился и, кажется, начал краснеть прямо на глазах.
Она чуть склонила голову и, не сводя с меня взгляда, спросила:
— Ты что-нибудь слышал о трёх желаниях джинна?
— Конечно. Это же одна из моих самых любимых сказок. Там Аладдин находит лампу…
— А хочешь, я исполню любое твоё желание? — перебила она. — А взамен ты исполнишь одно моё?
Я воспринял это как детскую шутку, как странную игру, в которой нет ничего опасного, и потому легко согласился, совершенно не думая о последствиях.
Но тогда я ещё не знал, что иногда самые безобидные слова открывают дверь туда, куда лучше было бы не входить.
Айза задала свой вопрос легко и будто бы шутливо, но в её тоне сквозила странная твёрдость. Она спросила, чего я хочу, и пристально посмотрела на меня, будто пыталась заглянуть не только в лицо, но и в самую глубину.
И только в этот момент капюшон чуть сдвинулся, и я увидел лёгкие черты её лица. Глаза сияли двумя голубыми сапфирами — настолько яркими и выразительными, что казалось: из‑под капюшона видно только их, а всё остальное растворяется в тени. У неё был аккуратный носик и очень красивые, пышные губы, по форме напоминавшие спелые сливы. Всё вместе выглядело почти неправдоподобно совершенным, будто в реальности такая внешность не должна существовать, будто её вылепили искусственно.
Недолго думая, я выпалил ответ, не успев даже осознать, что говорю:
— Хочу, чтобы мы провели вместе целый день.
Я думал, что звучу взрослым и уверенным, а в действительности это прозвучало дико наивно. Я хотел впечатлить её, показать себя тем, кто готов рискнуть ради встречи, не подумав, что это желание — не просто слова, а что‑то вроде подписи в книге, которую тебе не дают прочитать до конца. Я был ещё ребёнком, и в голове не было места для мыслей о содеянном.
Айза громко рассмеялась, но смех был не совсем тёплым. В нём слышалось удовлетворение, будто что‑то давно задуманное только что уверенно вступило в своё начало. Она повторила, уже почти ласково:
— Это и есть твоё желание? Исполнить его — проще простого.
Я хотел ответить что‑то остроумное, но она не дала мне продолжить.
— Ну а ты? — спросил я, пытаясь вернуть инициативу. — А ты чего хочешь?
Айза чуть склонила голову, и её губы сложились в едва заметную, но очень выразительную улыбку.
— Я бы хотела провести с тобой целую вечность, — тихо сказала она. — И скрепить наши души вечным союзом.
От этих слов у меня по спине пробежал холод. Слова были похожи на шутку, но лёгкость, с которой она их произнесла, ощущалась как что‑то тревожное, будто за ними скрывалась уже готовая реальность — смыслы, которые мне не дано было понять.
— Звучит слегка зловеще, — усмехнулся я, чувствуя, как нервно сжимаются ладони. — Но… по рукам.
Я встал из‑за стола и чуть громче обычного крикнул в зал:
— Принесите, пожалуйста, компот из лесных ягод и внимание самого красивого мужчины!
Слова повисли в воздухе, будто сами не верили в то, что только что сказали. Кто‑то у стойки хихикнул, но тётю Люду это рассмешило лишь на миг, а потом в ней мелькнуло что‑то похожее на неприязнь. Я обратил на это внимание только потом.
Айза же приложила ладонь к щеке, словно прикрываясь от какого‑то жёсткого света, и на мгновение её лицо оказалось в тени. В этом движении чудились стыд и смущение, но одновременно — будто она знала больше, чем должна была знать. Она явно скрывала много тайн и уж точно не спешила их открывать.
Я не обратил на это особого внимания. Сердце стучало слишком громко, а мысль, что я только что дал кому‑то в руки своё желание, казалась ещё слишком абстрактной. Через пару минут мне принесли компот, и я радостно поставил стакан перед Айзой.
— Наслаждаешься коктейлем? — спросил я с детской самодовольной улыбкой.
— Это компот, — спокойно поправила она.
— Ох да… — смутился я. — И как тебе?
— С компотом всё отлично, — ответила она, не сводя с меня взгляда. — А вот со вторым… пока явно проблемы.
В её словах было столько иронии, что мне стало не по себе, и именно в этот момент в кафе ворвался Вовчик.
Дверь распахнулась так резко, как будто её кто‑то с силой толкнул не руками, а всем корпусом, и по залу пронёсся порыв холодного воздуха. Снег с плеч вдруг показался живым, как живая пыль. Вовчик стоял посреди кафе, дрожа и хватаясь за воздух, будто не мог удержаться на ногах.
— Мои глаза… — хрипло прошептал он. — Они… больно… а-а-а…
Он согнулся пополам, цепляясь за стену, и его голос, обычно смешливо-хриплый, стал резким, почти истошным. В нём не было и тени шутки — только настоящая, животная, дикая боль.
Тётю Люду вывел на шум её собственный инстинкт. Она вышла из‑за стойки, постарев сразу на несколько лет.
— Вов, что случилось? — спросила она дрожащим, но всё ещё твёрдым голосом.
— Отец… — прохрипел Вовчик, едва двигая губами. — Он исчез… трясина, пропасть…
От его слов по залу пробежала тишина. Никто не понимал, что именно он видел, но в том, как он это сказал, не было ни доли театральности. В нём было что‑то по‑настоящему пугающее, будто он увидел то, что не должно быть видимым.
Его глаза стали стеклянными, неподвижными — будто в них заледенела целая ночь. В них уже не было привычного насмешливого блеска, не было и той доброй, туповатой весёлости, за которую мы его и любили. В них была только пустота, в которую, казалось, можно провалиться.
В зале воцарился лёгкий шок. Люди переглядывались, кто‑то шептал, другие просто молчали, не веря в происходящее. Лишь Айза оставалась спокойной. Она не удивилась, не дёрнулась, не изменилась в лице. Наоборот, её выражение стало чуть более привычным, будто подобное она наблюдает каждый день.
Я подбежал к Вовчику, чуть не опрокинув свой стул, и попытался помочь ему подняться. Он был тяжёлым, словно весь его вес внезапно усилился, будто внутри него осела вся эта боль. Мои руки дрожали, когда я схватил его под руку и потянул вверх.
— Вовка, ты как? — прошептал я, хотя знал, что он не ответит.
Я попросил тётю Люду вызвать скорую, а сам, чуть задержавшись, оглянулся на Айзу. Она сидела на том же месте, чуть наклонив голову, будто наблюдала за нами в театральном финале, который уже был расписан заранее. И в её глазах — этих сапфировых, сияющих, опасных глазах — не было ни тени страха, только внимательное, чуть задумчивое любопытство.
— Твоему… другу лучше? — тихо спросила Айза. — Ты так мило старался ему помочь…
— Я… не знаю, — ответил я, чувствуя, как внутри всё ещё не утихает тревога. — Такое чувство, что он увидел что‑то очень страшное… то, о чём вообще не должен был знать.
— Не переживай, — мягко сказала Айза. — У него просто шок. Завтра будет как новенький.
В её голосе звучало спокойствие, почти как у взрослого, который уже видел подобное не раз. Я не знал, верить ей или нет, но слова немного смягчили напряжение.
Айза взяла меня за руку.
И только тогда я впервые как следует посмотрел на её кожу. Она была чуть алая, будто не совсем та, к которой я привык в нашем городе, где зима постоянно сушит и бледнит лица. В её оттенке было что‑то южное, тёплое, словно в ней всё ещё держался свет далёких стран. Я попытался объяснить это про себя: наверное, она из Америки, из тех мест, где солнце почти не уходит.
Тогда я не придал этому значения. И позже тоже не возвращался к этой мысли.
Мы сели на пуф, и она прижалась ко мне вплотную, будто между нами и вправду не должно быть ни воздуха, ни дистанции. Она держала меня за руку и тонкими, чуть прохладными, но приятными пальцами медленно гладила по ноге и по спине. Её прикосновения напоминали лёгкий ветерок: спокойные, нежные, и в то же время — будто она запоминала каждый мой штрих, будто в каждом касании пряталась история.
Спустя час погода заметно успокоилась. Снег перестал идти так яростно, лишь тихо кружился в воздухе, будто сам устал от бурь. Я вернул себе заячью шапку, ощущая на себе взгляд Айзы — спокойный и чуть насмешливый. Мы вышли из кафе и отправились на прогулку по ночному Иванску.
— Как красиво здесь… — тихо сказала она, оглядываясь.
— А ты что? Разве не бывала раньше в нашем городе? — удивлённо спросил я.
— Нет, я просто проездом, — ответила Айза. — Редко удаётся нормально поговорить с кем‑то, а уж тем более погулять.
— Да, — согласился я. — Несмотря на холод и скучных жителей, город всё равно красив. Особенно сейчас, ночью, когда дома залиты мерцающим светом, а новогодние гирлянды словно висят в воздухе, как живые огни.
— А что такое Новый год? — спросила она, чуть приподняв брови. — Расскажи мне об этом.
— Ну, знаешь, Новый год — это большой праздник, — оживился я, чувствуя, как сама мысль о нём немного поднимает настроение. — Всё вокруг загорается яркими огнями, улицы светятся, будто город зажигает свои фонари не просто ради света, а ради радости. Люди выходят на улицу, запускают в небо салюты, и небо становится огненным, как будто сама ночь празднует. Дети наряжают ёлку, вешают игрушки, мишуру, а под ней ждут подарки от Дедушки Мороза. Правда, я уже давно не получаю подарков…
Я замолчал, неожиданно почувствовав лёгкую грусть в голосе, будто вспомнил те времена, когда в доме пахло сосновой хвоей, а в воздухе висело ожидание.
— А ты разве никогда не слышала о таком празднике? — спросил я.
— Нет, — спокойно ответила Айза.
— Нет? Ну, ты точно из Америки, — усмехнулся я, но в улыбке было не только шутливое, но и почти нежное удивление, будто мы смотрели на один и тот же мир с противоположных сторон.
Проходя очередной квартал, я заметил, что почти все магазины уже закрываются. Витрины тускнели, вывески гасли, и город словно засыпал, прячась от холода под тяжёлым покрывалом ночи. Но один ларёк всё ещё был открыт — маленький, тускло освещённый, будто отдельный живой островок в этом тихом море тишины. Это был ларёк деда Макара, в котором он уже тридцать лет продавал цветы.
Макар был невысоким, плотным мужчиной с широкими плечами и руками, будто и сейчас нёс на себе что‑то тяжёлое, хотя давно не носил ничего, кроме букетов. Его лицо покрывали глубокие, спокойные морщины — будто время вырезало на нём не только возраст, но и целую историю. В глазах, чуть уставших, но до сих пор цепких, ещё поблёскивали остатки того, чем он жил раньше, — вдали от букетов, у окопов и на пыльных дорогах войны.
В прошлом Макар был солдатом. Война, взрывы, тяжёлые раны оставили на его душе глубокие следы, и однажды он решил, что хватит. Он ушёл с фронта, вернулся домой и посвятил себя этому скромному делу — цветам. Вроде бы это было прощание с прошлым, попытка начать с нуля, жить мирной жизнью, не вспоминая о том, что было.
Но я думал иначе. Мне казалось, что цветы — это не забвение, а память. В каждом букете, в каждом стебле, в каждом листе — как будто была частичка тех, с кем он когда‑то был, тех, кто не вернулся. И Макар словно носил их с собой, не в груди, а в руках. Я видел, как он бережно перекладывает цветы, проверяет, не подвяли ли они, поправляет ленты, словно приводит в порядок не только букеты, но и свою память.
Во взгляде Макара была та тихая усталость, с которой можно жить, но не бороться. Он не рассказывал о войне, почти никогда. Иногда, если кто‑то слишком навязчиво спрашивал, он только коротко качал головой:
— Всё, что нужно было, я уже рассказал жизни, — говорил он.
И только изредка, когда находило огромное вдохновение, он садился у камина, грел ноги и мог рассказать какую-то военную байку.
