Buch lesen: "Повести", Seite 3

Глава IV

Меня воспитывает папа. И характер у меня папин. Все говорят: «Нашла коса на камень». Отец стоит рядом и своей рукой направляет мои движения. Я сжимаю шам-барьер и чувствую, что хочу сесть отдохнуть. Перед нами в манеже четыре тумбы, на них вазы. В вазах голуби. Я должна работать с маленькими пони. Их тоже четверо – небольшой конный номер. Лошади плавно, цепочкой бегут по кругу. Взмах руки, и они идут парами. Еще взмах – и пары двинутся навстречу друг другу. Щелчок шамбарьера – и каждая из них огибает тумбу. Опять щелкает шамбарьер. Вазы раскрываются, и голуби садятся на попоны, плотно покрывающие лошадиные крупы. Новое движение руки – и лошади передо мной. Стоят шеренгой – голова к голове. Указательный палец руки опускает их на поклон. Голуби летят ко мне. Я в всплесках голубиных крыльев. Протягиваю вверх руки – и лошади взмывают на хоф, или просто трепещут, стоя на задних ногах.

Трудно держать шамбарьер, но еще труднее запомнить правильные движения. Отец в работе сердитый. Нет-нет да и прикрикнет. Я собираю все силы, чтобы не плакать.

– Кому я говорю, влево руку, влево, – командует отец.

Я не успеваю сообразить, где левая сторона, как моя рука тянется вперед, и сбитые с толку лошади шарахаются от меня к барьеру.

– Она – бестолочь, – устало, в отчаянии сетует отец, сдавая меня маме. Мама ласково прижимает меня к себе.

– Юра! Ты не прав. Ты хочешь, чтобы она взяла акорд. Верный, нужный тебе. Но как она сможет его одолеть, не зная нотной грамоты?

– Ах, не в этом дело. Я не могу уследить за ней. Сбивает лошадей, сует им в зубы пальцы. Ты понимаешь меня, мама, она мала.

– Папочка, я хочу работать! – упавшим голосом твержу я.

– Будешь еще работать! Рвение какое! А! Что мне делать?

– Обедать, – подсказывает мама.

Мама с нами, мы забываем обиды, распри, бодро шествуем по улице в гостиницу. Останавливаемся у края тротуара переждать движение машин. Мама, лукаво улыбнувшись, обнимает нас.

– Ну, посмотрите-ка! Кто это, Наташа? Ответь.

– Милиционер, мамочка, – радостно кричу я.

– Регулировщик! – поправляет папа и, перехватив мамин взгляд, продолжает: —Наталья, гляди на его палочку. Какая она?

– Как у Кио. Волшебная.

– Эх, дочка! Палка простая. Руки умелые, – грустно заканчивает отец.

– Опять за свое. Подожди. Нечего горевать. Покажи нам обеим правила движения для лошадок. Мы позанимаемся, и Наташа станет регулировщиком на манеже. Да?

– Да! – киваю я.

– Теперь скорей, скорей домой обедать! – подгоняет нас мама.

«Домой». Странно, но слово «дом» в моем понятии было равнозначно с мамой. Не было у нас обжитых стен, привычного дома. Была сплошная цирковая карусель. Бежали дома, гостиничные стены, вагонные койки, бежали пути. Однако если рядом была мама и мы обедали, пусть даже постилая устаревшую афишу, как скатерть, – это значит было дома. Может, поэтому многие в цирке мою маму тоже называли «мама». Она умела быть для них родной, надежной, как дом, в котором живут, вырастая, люди.

Как мне стало просто, легко утром запомнить правила движения для лошадок. Нонна, Чижик, Слава и мама играли со мной. Они были лошадками, а я – дрессировщик.

У меня в руках был ивовый прутик, вместо шамбарьера. Им я ловко управляла, чувствуя себя регулировщиком. Мама хлопает в ладоши, и игра-репетиция кончается.

– Кто-то не любит пить рыбий жир? – хитро смотрит мама на нас.

– Мама Зина, я люблю! – тянется к маме Ноннин Славик.

– Молодец! А вот посмотрите, как его пьют морские львы. Хотите? – спрашивает мама.

Мы бежим вслед за ней к бассейну. Три морских льва, три черных носа торчат в решетке. Утром морские львы не похожи на блестящие калоши. Они еще только проснулись. Совсем сухие. Все разного цвета, Пашка – самый большой, темно-коричневый с седыми подпалинами на гибкой шее. Лотос – поменьше, серовато-бежевый, а Ласточка – нежная, маленькая львица – сизая, в бурых пятнышках высохшей, топорщащейся шерсти. Все трое бегут пить рыбий жир. Мама льет его прямо в рыбу, будто заливает салат постным маслом. Три черных носа опускаются и поднимаются, следя за мамиными руками.

– Наташа, что теперь мне нужно сделать, чтобы накормить морских львов? – спрашивает у меня мама.

– Намочить их, – веско отвечаю я.

– Купаться, скорей, – зовет мама морских львов. Она отодвигает решетку, отгораживающую зверей от бассейна.

Чижик, Нонна и Слава с любопытством наблюдают купание. Вот первой подошла к мостику, что ведет в воду, Ласточка. Легко, быстро окунулась и поплыла. За ней – бултых, поднял фонтан брызг, Лотос. А Пашка терпеливо жмется у решетки, ожидая кусочек рыбы, которым мама отвлекает его внимание. Я знаю, зачем это. Пашка очень сильный. Он хозяин в клетке, а если уж первый сойдет на воду, то чувствует себя там главным, и попадает бедному Лотосу ни за что, ни про что: то укусит его Пашка, то прогонит в клетку. Папа решил:

– Чтобы Пашку приструнить, надо выпускать сначала меньших да слабых. Они займут бассейн, и Пашке придется чувствовать там себя гостем. У животных тоже есть свои законы поведения.

Так оно и вышло. Гость Пашка вежливый, но слишком громоздкий – весь бассейн занимает. Плывет и кричит, не то «ах», не то «гав» – но все басом.

Завтрак подан. У каждого свое ведерко. Только Ласточка ест из миски. Морские львы не жуют – проглатывают рыбку сразу. Нет у них зубов, чтобы прожевывать, – одни клыки для добычи. Схватил рыбу и подбросил вверх. Ловит – проглатывает. Это они не балуются, не играют, а всерьез. Ведь если в море морской лев будет заглатывать рыбку с хвоста, острый плавник может поцарапать ему горло. Вот поэтому и подбрасывают они рыбку…

– Наталья-ассистент, на репетицию, – зовет меня папа.

Я гордо прохожу мимо Чижика и несусь в манеж.

– Я не узнаю тебя сегодня. Молодец, доченька! – хвалит меня отец. – Ну-ка, поставь свою конюшню на хоф.

Четверка лошадей взмывает вверх.

– Опусти на поклон! Умница.

– Папочка, гляди, Звездочка не хочет вставать! – Я близко подхожу к Звездочке – самой маленькой пони. Она стоит на коленях. Глаза грустные и сегодня – диковатые. Черная челка взмокла от испарины.

– Звездочка! – протягиваю ей кусочек сахару.

– Подожди, Наташа! – останавливает меня папа. Он внимательно глядит на Звездочку. – Звездочка нездорова! – Папа помогает ей подняться. Звездочку уводят с манежа.

– Наташа, теперь мы будем с тобой репетировать по-другому. Пока ненадолго. А через месяц – опять с лошадками.

Моя радость тут же проходит. Папе выводят в манеж слонов, и я в одиночестве сижу в первом ряду. Лилин глаз изредка косит в мою сторону. Мне хочется отдать ей сахар, что не съела Звездочка, но я не имею права: сейчас слониха занята. В манеже репетирует папа.

…«Репетиции по-другому» – это уметь видеть, чувствовать, знать свою работу. Так сказал папа. Я прохожу пер вое. Учусь видеть. Я вижу цирк. Зимой он каменный, теплый, похож на терем-теремок. Приоткрой дверь, впусти холод – и в каждом уголке будет подниматься пар – там кто-то дышит. Зимой цирк – уютная норка для всех. А летом – конюшня в нем похожа на вокзал, где ждут пересадку, даже слонам хочется прогуляться по двору. А в Смоленске они принимали ванну в настоящей реке.

– Юрий Владимирович, смотрите, чтоб Днепр из берегов не вышел. Ведь это тяжелые корабли – два слона, четыре тонны, – шутили водники.

А Лили, не смущаясь, входила в воду, вместе с осликом Пиколлё, за ними уверенно шла вторая слониха Мирза. И два хобота превращались в фонтаны.

Здесь же рядом располагались артисты. Кто купался, кто полоскал в прозрачной воде белье. Лили – добрая, спокойная слониха, а Мирза – озорница. Однажды она подошла к тазу с бельем и… белье только и видели. Розовые трико Мирза закусила двумя наволочками да бодро пошла купаться. Лили ей во всем уступает, хоть и старше Мирзы, а я не дружу с Мирзой, потому что она иногда отнимает у Лили целую буханку хлеба. Лили нравятся и зимние и летние цирки. Мирза любит только летние. Конечно, если бы это было не так, зачем же она в Челябинске разобрала по досточкам весь потолок над собой, и из-за нее Лили заболела ангиной. Она лежала укрытая попонами, и папа заставлял ее выпивать два ведра горячего чаю с вином и малиной. Лили послушно пила, а потом хоботом пыталась сбросить с себя попоны: ей было жарко. Но папа заботливо укрывал ее и держал в руках хобот. Все дни, пока болела Лили, папа проводил в цирке и даже по ночам не отходил от нашей Лили.