Buch lesen: "Секрет золотой карусели", Seite 2
Приглядевшись к этим птицам, я увидела, что у них лица прекрасных девушек, а потом они запели…
А потом… потом они стали трясти меня:
– Проснись, Катюша! Проснись!
И я проснулась – хоть мне очень не хотелось.
Возле меня стояла мама, лицо у нее было такое, как будто она только что плакала. Но ведь этого не может быть, так не бывает, мамы же никогда не плачут!
Сейчас она не плакала, сейчас она то ли радовалась, то ли сердилась на кого-то.
Рядом с ней стоял тот самый большой бородатый человек, и мама то ли благодарила его, то ли отчитывала.
– Спасибо вам, конечно, большое… – бормотала мама растерянно, – но зачем вы ее сюда привели…
– А куда? На улице холодно, своего адреса она не знала… хорошо, что она вспомнила собаку…
– Какую еще собаку? – переспросила мама, нервно кусая губы.
– Собачку с косточкой! – подсказала я.
– Какую еще собачку? С какой косточкой? И как это вам, интересно, помогло?
– Это рекламный плакат, – ответил мужчина. – Реклама собачьего корма… я увидел его издалека, подошел к этому плакату – и тут увидел вас…
Мама бегала по улице и спрашивала всех встречных, не видели ли они маленькую девочку. Тут к ней и подошел бородатый дяденька и привел к себе…
– Спасибо вам… – нервно повторила мама и резко повернулась ко мне: – Никогда больше так не делай! Ты так меня напугала! Ну зачем, зачем ты убежала?
– Я пошла за кошкой, она несла котенка, ему было больно, а ты разговаривала с тетей Светой…
– Что? – Мама вдруг покраснела. – Глупости, ничего я не разговаривала… ну, может быть, два слова… не слушайте ее, она сама не знает, что говорит…
– Ну да, ну да… я не слушаю…
– Ну все, котенок, пойдем! – Мама взяла меня за руку и повела из этой комнаты, из этого дома.
Под конец я обернулась и увидела картину, которая навсегда отпечаталась в моей памяти: старый дом с башенкой и на пороге – большой мужчина с бородой…
Мама вела меня домой, очень сильно сжимая руку. Наконец я не выдержала и сказала:
– Мамочка, мне больно!
– Глупости… – ответила она, но немного ослабила хватку. – А зачем ты убежала?
– Я не убежала! Я пошла за кисой…
– Слышала уже! А этот дядя… он не сделал тебе… не сделал ничего плохого?
– Нет, он только показал мне золотую карусель.
– Да? Ну ладно… только обещай мне, что больше никогда не будешь сюда ходить!
Я пообещала – но не сдержала свое слово. Слишком притягательным был этот дом.
– Эльза! – крикнул мастер Фридрих, оторвавшись от работы. – Эльза, где ты там пропадаешь? Эльза, я, кажется, тебя зову!
Дверь скрипнула, и старая служанка возникла на пороге мастерской, вытирая руки передником.
– Ну и чего вам надобно, господин? – прокаркала она своим скрипучим голосом.
– Мне надобна тишина! – раздраженно ответил хозяин. – Я тысячу раз повторял, что мне нужна тишина во время работы, особенно такой важной и спешной, как сейчас! Ты знаешь, что я делаю музыкальную шкатулку для господина советника Люциуса… не какую-нибудь обычную шкатулку, а чрезвычайно тонкую, со многими хитрыми устройствами, а для такой тонкой работы потребна исключительная тишина, потому как это заказ не какого-нибудь булочника или колбасника, а для господина советника…
– Да хоть для самого архиепископа! – перебила его служанка. – Можно подумать, что это я подняла шум!
– А кто же еще? Весь шум в этом доме всегда происходит от тебя! То ты гремишь кастрюлями, то стучишь вальком для стирки, то кричишь на младших служанок…
– Можно подумать, что обед приготовится сам, а ваши сорочки сами себя постирают! Но сегодняшний шум происходит не от меня. В город приехал какой-то торговец с Востока, и это его караван производит столько шума!
– Какой еще торговец? – переспросил мастер Фридрих, с трудом скрывая любопытство.
– А я знаю? – Эльза пожала толстыми плечами.
– Ты всегда все знаешь. Служанки все узнают одна от другой.
– Я знаю только, что он прибыл из каких-то далеких стран, из владений турецкого султана, что он несметно богат и собирается открыть торговлю у нас в Нюрнберге. Да вот, вы сами можете увидеть караван с его товарами, он как раз проходит под нашими окнами, и именно он производит шум, который вас обеспокоил.
– Вот еще, – проговорил мастер Фридрих, пренебрежительно поджав губы, – у меня слишком много дел, чтобы разглядывать какой-то варварский караван! У меня в работе музыкальная шкатулка для самого господина советника…
– Слышали уже! – отмахнулась Эльза, поправляя фартук. – Не хотите – не глядите, а я пойду на кухню, у меня суп закипает!
Едва дверь закрылась за служанкой, мастер Фридрих бросился к окну и отдернул занавеску.
По улице мимо его дома действительно тянулся удивительный, невиданный караван.
Там шли ослы и мулы в нарядных ярких попонах, нагруженные тюками и мешками, следом за ними медленно, неторопливо переступали длинными нескладными ногами огромные невиданные звери с горбатыми спинами и влажными мечтательными глазами.
Эти сказочные существа несли столько грузов, столько тюков и кованых сундуков, сколько не унести и трем лошадям, и их упряжь тоже была украшена кистями и помпонами из красной шерсти, серебряными колокольцами и цепочками, издававшими при каждом шаге нежный печальный звон.
Один из горбатых зверей, словно почувствовав взгляд мастера Фридриха, повернулся к окну и издал громкий, протяжный рев.
Рядом с вьючными животными шли погонщики – смуглые люди в ярких тюрбанах и длинных расшитых одеяниях.
Эти погонщики были так богато одеты, что их можно было принять за купцов, и у каждого за шелковый кушак были заткнуты кривая сабля или пара кинжалов.
Как же тогда выглядит хозяин всех этих богатств!
Голова каравана приблизилась к дому покойного советника Вестфаллера и остановилась.
Ворота открылись, и караван потянулся во двор.
В это время в коридоре раздались шаги, и мастер Фридрих поспешно вернулся к рабочему столу.
Я вынырнула из волны воспоминаний и снова вгляделась в свою старую работу.
А что, пожалуй, в ней что-то есть…
Я смогла уловить и передать в своей картине что-то самое важное в этом доме.
Облезлые стены, покосившееся крыльцо, подслеповатые окошки и та самая башенка, которая дала дому его название – в этом было не жалкое ощущение нищеты и упадка, а таинственная прелесть красивого, благородного старения.
Так некоторые старики до самых последних дней сохраняют следы былого благородства.
Конечно, нарисовала я этот дом уже гораздо позже, в последнем классе школы, и был он уже совсем не тот, как когда я увидела его в первый раз. Тогда мне казалось, что дом этот шагнул на нашу улицу прямо из сказки, вот только я не могла еще сообразить, из какой конкретно, так как была очень мала. А вот потом…
Тут Маруся, которой надоело, что на нее не обращают внимания, довольно ощутимо толкнула меня в бок, так что картина едва не вывалилась из рук.
Я отложила картину в сторону.
Пожалуй, ее не стыдно будет представить на выставку… Хотя… ну какой из меня художник? Но раз Бобрик вбил себе это в голову, то легче согласиться, чем… но про это я уже говорила.
Ночью я крепко спала, что случилось впервые после того, как мы с Марусей переехали в эту квартиру.
Вот, казалось бы, здесь полный раздрай, ремонт, не хватает самых необходимых вещей вплоть до кровати, но до сегодняшнего дня впервые за много месяцев я чувствовала себя спокойно и спала как убитая.
Маруся, кстати, тоже, так что иногда мы даже не слышали звонка Васильича.
Васильич – ранняя пташка, встает в шесть утра и к семи уже бодр и полностью готов к работе. Так что, послушав пару раз его ворчливые неодобрительные монологи на тему молодых женщин, которые предпочитают валяться в кровати до девяти утра в обнимку с собакой, а потом жалуются, что никак им не устроить свою личную жизнь, я просто дала ему ключи от квартиры.
Тем более что тетя Света за него ручалась – дескать, честный, работящий и непьющий. Так оно и оказалось, кстати.
Но он обязательно звонит в дверь, прежде чем воспользоваться ключами, потому что Маруся хоть и хорошо к нему относится, утром может и нарычать.
Смешно, что я, взрослая и по некоторым меркам уже не совсем молодая женщина (крути не крути, а два месяца назад мне исполнилось сорок два года), называю кого-то тетей. Но вот привыкла так с детства, и уже поздно переучиваться.
Тетя Света жила в соседнем доме и была подругой моей мамы, а когда ее не стало, пыталась как-то помочь отцу. Он, кстати, помощи ее не принял, да и я тоже.
В общем, как-то мы с ней разошлись, а потом я вообще уехала из этого района. Так что общение наше свелось к ее звонкам в годовщину маминой смерти, тетя Света ни разу не пропустила эту дату.
Про отца она все знала лучше меня, у нас старый район, многие живут здесь всю жизнь, и родители их тоже тут жили, так что все друг друга знают. С собаками на одной площадке гуляют, детей в один садик водят, на лавочке в одном дворе сидят… В общем, много точек соприкосновения.
Так что в какой-то раз тетя Света сообщила мне, что у отца живет женщина. Ей она не понравилась, потому что не вступала ни в какие разговоры во дворе.
Правда, на мой взгляд, это скорее достоинство, чем недостаток.
Я тогда была очень занята детьми, так что позвонила отцу только через пару месяцев. Он был в плохом настроении и разговаривал со мной неприветливо, скорее даже грубо, оказывается, я забыла про его день рождения.
И правда, нехорошо получилось тогда, но накануне Андрюша принес из садика вирус, его, конечно, подхватила Ирка, потом Вадим, а я переболела на ногах, потому что кто-то же должен был подавать им чай и апельсиновый сок в постель.
В общем, мы с отцом поругались и долго не общались. Время шло, та самая женщина, по сообщению тети Светы, все жила и жила, и тогда я все же выбрала время с ней познакомиться.
Встретила она меня нелюбезно, возможно оттого, что ожидала с моей стороны разговоров в смысле «понаехали тут».
Ну да, была она из другого города, хорошо хоть не из другой страны, и с порога заявила мне, что на квартиру она не претендует и замуж за отца моего выходить не собирается. Выглядел отец так себе, но я списала все на возраст, потом мы выпили чаю с принесенным мною тортом и распрощались без сердечности.
А по прошествии еще некоторого времени отца хватил инсульт. И об этом я тоже узнала от тети Светы, его сожительница не удосужилась даже мне позвонить.
Зато, когда отца выписали из больницы, она позвонила мне буквально на второй день. И велела прийти срочно. Когда я прибежала в панике, не надеясь застать отца в живых, то обнаружила ее в прихожей с двумя чемоданами и сумкой.
Не давая мне даже взглянуть на отца, она сказала спокойным голосом, что уезжает в свой город к семье.
И не успела я поинтересоваться, какого же черта тогда она проторчала тут почти пять лет, если у нее есть семья, мадам пояснила, что семья ее состоит из мужа и двух дочек и что муж – законченный алкоголик с приступами белой горячки, так что жить с ним было невозможно. А недавно муж умер, и старшая дочка вышла замуж и собирается родить, так что ей незачем больше здесь оставаться.
Тем более что отец явно останется инвалидом, а на такое она не подписывалась.
И пока я хлопала глазами, она подхватила вещи и ушла.
Я не стану описывать мои мытарства с сиделками, это неинтересно, и хочется поскорее все забыть. Тетя Света, конечно, помогала, иногда даже с отцом сидела, пока я меняла сиделок.
Ему становилось все хуже, он перестал меня узнавать, потом вообще потерял память, а последний год лежал пластом.
Я не хочу вспоминать ни об этом, ни о том, какое неприличное облегчение я почувствовала, когда как-то рано утром позвонила очередная сиделка и сообщила, что отец умер.
После похорон я наскоро прибралась, выбросила кое-что из отцовских вещей и закрыла квартиру, чтобы появиться в ней только через три года.
Тетя Света уговаривала меня сделать простенький ремонт и сдать квартиру, она и жильцов приличных обещала найти, но мне все было недосуг. А точнее, не хотелось обращаться к мужу, поскольку своих денег у меня не было. Выйдя замуж, я ни дня не работала, о чем муженек мой (бывший) не преминул мне напомнить за последнее время раз сто, если не больше.
Когда я дошла в мыслях до замужества, то усилием воли приказала себе прекратить воспоминания.
Что же это такое, только немного успокоилась, перестала вздрагивать от телефонных звонков и прислушиваться, и вот снова-здорово. Как только начну вспоминать, что случилось со мной за последние два месяца, так снова придется пить успокоительные таблетки.
Вместо этого я постаралась представить себе тот самый дом, который видела много раз уже потом, когда выросла и приходила к нему одна, без опаски.
Ну да, старый большой дом, веранда, которой хозяин уже давно не пользовался, но сохранившиеся там несколько разноцветных стеклышек, покосившееся крыльцо с любовно вырезанными когда-то давно чьими-то умелыми руками фигурными столбиками, и окна с наличниками, всегда закрытые плотными занавесками, и сад, когда-то ухоженный и аккуратный, а потом кусты сирени ужасно разрослись, так что с дороги не было видно крыльца.
И высокое раскидистое дерево чуть в стороне… кажется, липа. Отчего-то в голове засело это название. И кормушка, висевшая на нижней ветке, куда зимой прилетали снегири и синицы, выполненная в виде круглой плетеной шкатулки… Шкатулки…
Тут перед глазами закружилась мерцающая золотая карусель, и я заснула.
Мишка позвонил около десяти, когда мы с Марусей уже прогулялись и купили бубликов в пекарне на углу.
– Заходи уж, – сказала я, – чаю попьем, потом пойдем.
Какую-то посуду и еще обиходные вещи я после смерти отца отдала сиделке, я ведь думала, что никогда не вернусь в эту квартиру. Так что сейчас пришлось купить электрический чайник и набор обычных керамических кружек, да тетя Света дала пару кастрюль из своих безграничных запасов.
Впрочем, Мишка и мальчишкой был небалованным, таким он и остался.
Пока я наливала ему заварку из чайника с отбитым носиком, кажется еще маминого, Мишка аккуратно разрезал бублик вдоль и щедро намазал его маслом, потом положил сыр, нарезанный полукружиями, сложил две половинки и полюбовался результатами своей работы. Причем лицо у него было такое, что я едва не поставила чайник мимо стола, потому что глаза застили слезы.
– Кать, ты чего? – Мишка испуганно положил бублик на стол.
– Ничего… – Я потрясла головой и быстро заморгала: – Ты и раньше так делал…
– Ну да, а что такое?
– Да ничего такого. – Я проглотила комок в горле и постаралась, чтобы голос не дрожал. – Извини, не обращай внимания.
– Вижу, что тебе досталось в жизни, – вздохнул он и покосился на бублик.
– Да ешь уже! – Я улыбнулась сквозь слезы. – И пойдем, пока я не передумала.
– Кать, если что нужно… – Мишка протянул руку, чтобы погладить меня по плечу и тут же ее отдернул, потому что Маруся предостерегающе зарычала.
– Понял. – Он сосредоточился на бублике, а я пошла одеваться.
Прикинув, что куртка, в которой я гуляю с собакой, и старые потертые джинсы все же неприлично надевать в галерею, я достала из чемодана черные узкие брюки и кашемировый свитер, затем впервые за то время, что живу здесь, накрасила глаза и провела помадой по губам. Заколола волосы гладко и достала пальто. Оно было дорогое, купила я его в прошлом году в бутике, когда еще Вадим не жалел на меня денег.
Сейчас, посмотрев на пальто, я поняла, что оно совершенно не подходит к моему нынешнему имиджу. И к этой квартире, и к этому району, в общем, моя жизнь и пальто – это, как сказал классик, две вещи несовместные.
Поэтому я убрала пальто снова в шкаф, надела ту самую куртку (вещей у меня не так чтобы много, только то, что поместилось в два чемодана и сумку), отдала Бобрику папку с картинами, и мы ушли, с трудом уговорив Марусю остаться дома.
– И где же эта самая галерея? – спросила я Бобрика, оглядываясь по сторонам.
Мы подошли к мрачной арке, уходившей в глубину двора и больше всего похожей на беззубый рот старого великана.
– Вот здесь, в этом дворе.
– Мрачное место… – Я зябко поежилась.
– Зато колоритное. Здесь вполне ощущается атмосфера старого Петербурга… не парадного, как Дворцовая набережная или Невский, а того мрачного, таинственного…
– Петербург Достоевского! – подсказала я ему.
И правда, казалось, сейчас из подворотни выглянет Родион Раскольников с топором под полой.
– Ну, можно и так сказать.
– А по-моему, это просто отговорка, оправдывающая нежелание навести здесь порядок.
– Да ладно тебе…
Мы вошли в темный неуютный двор, куда наверняка почти никогда не заглядывает солнце, и сразу оказались на узкой дорожке, вымощенной желтым кирпичом – прямо как в сказке про Волшебника Изумрудного города.
На этой дорожке было крупными буквами написано:
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ГАЛЕРЕЯ «МИЛАН»
– Ну вот, кажется, пришли!
Вымощенная кирпичом дорожка привела нас в самый дальний, самый темный угол двора.
Там, в этом углу, громоздилась бесформенная груда ржавого металлолома.
– Что это, твоя знакомая даже перед открытием выставки не могла навести порядок? Не могла этот хлам куда-нибудь вывезти? Ведь его увидят все посетители!
– Ты что, Плотицына! – Бобрик фыркнул, потом опасливо огляделся по сторонам. – Хорошо, что тебя никто не слышал! Иначе твоя репутация как художника была бы погублена навеки! Надо же – хлам! Это не хлам, а художественная композиция «Рождение красоты». Другими словами – концепт.
Он перевел дыхание и добавил:
– Между прочим, работа очень известного художника, Арсения Новоцерковского, большая художественная ценность! Милана очень гордится этим приобретением!
Он немного отступил от железной груды:
– Ты присмотрись – видишь, там, в середине, металлический цветок, преодолевая сопротивление материала, вылезает из клубка колючей проволоки? Он символизирует рождение красоты из мучительного хаоса повседневности… по крайней мере, так это трактует Милана, а она в таких вещах разбирается…
Он хмыкнул и добавил:
– Ты же знаешь, для каждого галериста и искусствоведа главное – это придумать концепцию, подходящую к произведению искусства.
Я заново пригляделась к куче металлолома.
Действительно, при некотором уровне фантазии можно было разглядеть что-то похожее на железную розу, которая пробивалась сквозь ржавые колючки.
– А ничего, что эта композиция стоит под открытым небом? У нас в городе погода не очень, то дождь, то снег, так тут эта красота еще больше заржавеет.
– В том-то и дело! По замыслу автора, его композиция и должна быть выставлена под открытым небом, должна все больше и больше ржаветь. Это, по его концепции, символизирует непрерывный упадок культуры под губительным воздействием общества потребления и агрессивной окружающей среды.
– А-а… Ну тогда ладно…
Мы осторожно обошли объект концептуального искусства, поднялись по крутым ступеням и вошли в помещение.
Бросив один только взгляд вокруг, я похвалила себя за то, что такая умная, потому что не надела дорогущее пальто.
В галерее царила та атмосфера предпраздничного безумия, которая всегда возникает в галереях и выставочных залах незадолго до открытия выставки.
В углу бородатый маляр еще докрашивал стену, в то время как на других стенах уже были развешаны картины и гравюры. Другие картины лежали на большом рабочем столе или стояли стопкой возле свободной стены.
В центре зала стояла крупная женщина с рассыпанными по плечам черными кудрями и темными маслянистыми глазами, облаченная в бесформенный комбинезон. По ее уверенному командному виду можно было сразу определить, что это хозяйка галереи.
Она внимательно оглядывалась по сторонам и командовала щуплому человечку с завязанными в конский хвост волосами:
– Эту сиреневую мазню перевесь левее… нет, повыше… нет, это ужасно… пока вообще убери…
Щуплый мужичок торопливо и послушно выполнял ее распоряжения, меняя местами одну картину за другой, некоторые отставляя к стене или откладывая на стол.
– А вот здесь нужно мрачное пятно… – продолжала хозяйка, склонив голову к плечу. – Нет, не то… и не это… совершенно не подходит, не сочетается…
Тут она наконец заметила нас с Бобриком и раздраженно проговорила:
– Михаил, ты не вовремя! Видишь, у нас здесь самая запарка… развеска не идет…
– Извини, конечно, Милана, – начал Бобрик, – понимаю, что отвлекаю от важного дела, но потом может быть поздно. Дело в том, что я привел к тебе замечательную художницу, чьи работы просто необходимо включить в экспозицию…
– Что?! – Милана уставилась на него темными маслинами своих глаз. – Ты с ума сошел? До выставки осталась всего неделя, мы уже каталог отдали в печать, развеска вовсю идет, и тут ты приводишь ко мне нового участника? Михаил, ты вообще долго думал? Нет, нет и нет! Об этом не может быть и речи!
– Но, Милана, ты должна хотя бы взглянуть на ее работы. Они просто замечательно вписываются в концепцию выставки! Она училась в нашей художке и писала здешние дома. И так хорошо уловила колорит времени, колорит этого района…
– Я сказала – нет! Ты можешь хоть иногда думать головой, а не другим местом? Слишком поздно! Даже если бы ты привел ко мне нового Поленова или Утрилло – я не могла бы ничего сделать! Говорю же тебе – мы заканчиваем развеску!
– Но ведь еще не закончили! Одну-две картины вписать ничего не стоит…
– Михаил, лучше не зли меня!
Я подумала, что Бобрик зря привел меня сюда. Ну да, захотел показать, какой он важный и влиятельный, а мне теперь из-за него придется терпеть унижение. А этого я за последнее время нахлебалась выше крыши, надолго хватит.
– Бобрик, пойдем отсюда! – Я потянула Мишку за локоть. – Ты же видишь, как она настроена. Все равно ничего хорошего не выйдет, только нервы всем испортишь…
Он только сбросил мою руку и прошипел:
– Не мешай! Я знаю, что делаю! – И тут же продолжил, обращаясь к хозяйке: – Милана, ты меня знаешь. От меня так просто не отделаешься. Если я чувствую свою правоту – я ни за что не уступлю, как все триста спартанцев вместе с царем Леонидом! Я не уйду, пока ты хотя бы не посмотришь на ее работы!
Он перевел дыхание и закончил:
– Только посмотришь – большего я не прошу!
Милана шумно вдохнула, потом так же шумно выдохнула и проговорила:
– Ну, Михаил… ну, Бобрик… умеешь ты достать человека! Ладно, показывай. Но учти – я ее все равно не возьму. Даже если это новый Писарро…
Эта Милана мне не понравилась с первого взгляда, и только воспитанная за много лет выдержка помогла промолчать. И неудобно было перед Мишкой, он-то хотел как лучше…
Бобрик с победоносным видом подошел к столу, положил мою папку поверх чужих работ и открыл ее.
Сверху лежала та самая работа «Старый дом».
Облезлые стены, покосившееся крыльцо, подслеповатые окна… таинственная прелесть благородного умирания…
Милана замолчала и как-то подобралась, как охотничья собака при виде дичи.
– Ну что? – проговорил Бобрик, заметив перемену в ее настроении. – Я же говорил – то, что надо!
Тут подал голос щуплый мужичок с конским хвостом, который незаметно подошел и стоял за спиной Миланы:
– А ведь это как раз то мрачное пятно, которое просится на северную стену. То, чего ты хотела.
– Ты еще будешь… – фыркнула на него Милана. – Хотя… может быть, ты и прав. Эта работа идеально вписывается в концепцию выставки… просто идеально!
– Я же говорил! – радостно выпалил Бобрик.
Милана раздраженно взглянула на него, и я подумала, что он все испортил, но хозяйка все же протянула:
– Ладно, эту работу я, пожалуй, возьму… все же выставка открывается не завтра, а только через неделю. А каталог вообще еще не начали печатать, он к открытию все равно не будет готов.
– А две другие? – проговорил Бобрик.
– Михаил, заткнись! – рявкнула на него Милана. – Ты не понимаешь хорошего отношения! Я ведь могу и передумать!
– Молчу, молчу!
– Вот и молчи! Если хочешь, дам тебе жевательную резинку! Одну эту работу беру – и на этом все!
Она повернулась к ассистенту и скомандовала:
– Ну-ка, повесь на то место, с которым мы мучились!
Он быстро пристроил мою работу на свободное место и отступил, любуясь.
– А что – пожалуй, так будет неплохо… – проговорила Милана и повернулась ко мне, как будто только сейчас заметила: – Так ты, значит, тоже в нашей художке училась? А что-то я тебя не помню.
Я хотела было сказать, что училась пятью годами позже, но вовремя прикусила язык – еще примет это за намек на возраст. Вместо этого я сказала:
– Ну, школа большая, всех не упомнишь…
– И то правда… – Она снова оглядела меня оценивающим взглядом и добавила:
– Вернисаж через неделю. У тебя есть что надеть?
– Поищу… – Я едва сдержалась, чтобы не усмехнуться.
– Понимаешь, эти художники – они одеваются черт знает во что, и это им прощают. Это вписывается в их образ. Но ты вроде нормальная, и если прилично оденешься – это будет смотреться интересным диссонансом на их фоне.
– Найду что-нибудь… – Я все же улыбнулась, и она пригляделась ко мне более внимательно. Все же свитер на мне был почти новый, и джинсы хорошей фирмы, и ботинки…
Тут я забеспокоилась, что она сейчас начнет расспрашивать, кто я вообще такая, и придется ей рассказывать про мои семейные обстоятельства. Но нет, ей было явно не до расспросов.
Мы забрали папку с остальными работами и отправились восвояси.
Бобрик шел гоголем, и я решила его еще похвалить:
– Ты молодец, сумел ее уговорить!
– Да при чем тут я! – Он пренебрежительно отмахнулся: – Это ты молодец, хорошую картину написала. Это не я, а твоя картина Милану уговорила, а я только и сделал, что упросил Милану взглянуть на нее. Знал, что она перед ней не устоит. Милана хоть и забурела в последнее время, но все же в искусстве разбирается, может отличить настоящее от дешевого фуфла, от мякины массовой культуры…
– Все равно, спасибо тебе. Если бы не ты, я бы не вспомнила те времена…
И мы распрощались, потому что он спохватился, что его ученики ждут. Я тоже поспешила домой и застала там озабоченного Васильича, который ожидал привоза душевой кабинки и остального оборудования для ванной.
Когда я вернулась в эту квартиру, я поняла сразу, что без ремонта не обойтись. Если в комнатах было все-таки можно жить, то сантехника буквально разваливалась. Про кухню я решила пока не думать. Я теперь женщина одинокая, так что готовить себе одной разносолы не собираюсь. Хватило уже за пятнадцать-то лет.
Сантехнику привезли только к вечеру, Васильич уже весь изворчался, так что мне пришлось сбегать в магазин и накормить его если не полноценным обедом из трех блюд, то хоть жареной картошкой и готовыми котлетами.
Васильича рекомендовала мне тетя Света, охарактеризовав его как честного, умелого и непьющего. Опять-таки берет недорого, сам по себе работает. Пока что я была им довольна, если не слушать его ворчания и не вступать в политические споры.
Последующая неделя пролетела быстро, поскольку я была занята ремонтом.
Привезли стеклопакеты, потом два дня их устанавливали, после чего оставили столько грязи, что сутки я отмывала квартиру. Васильич помогал как мог.
Так что про открытие выставки я благополучно забыла бы, если бы Бобрик не позвонил за два дня. Не было у меня ни сил, ни времени куда-то тащиться, но неудобно было отказаться, так что я осмотрела себя в новом зеркале в ванной и пришла в ужас.
Волосы похожи были на паклю, которой забивают щели в деревенском доме, брови белесые, на руки лучше вообще не смотреть.
Нет, если надеть заляпанные красками штаны и свободную блузу, как у художника Тюбика в сказке про Незнайку и его друзей, то вполне можно затеряться в толпе бородатых и лохматых мастеров кисти, но ведь Милана-то специально просила меня выглядеть прилично!
И я помчалась в салон красоты, куда попала без записи опять-таки по рекомендации незаменимой тети Светы.
Там меня и настиг звонок телефона.
– Мишка! – закричала я, прижимая трубку плечом, поскольку руками занималась маникюрша Вика. – Не могу говорить сейчас, все помню, буду послезавтра как штык, ничего не перепутаю, хватит уже меня контролировать!
– Это не Мишка, – послышался мужской знакомый голос. – Это… но я, кажется, не вовремя?
– Да что вы хотите? – рассердилась я, потому что никак не могла узнать голос. – Кто вы такой?
– Катя, это… это Виктор.
Точно, вот теперь я его узнала. Виктор Лещ, старый друг моего мужа (бывшего).
Не знаю, где они познакомились, не в школе, это точно, но знакомы были давно и дружили. То есть раньше мы дружили семьями, у него жена симпатичная очень, только она старше меня на десять лет, так что мы с ней особо не сблизились. А сам Виктор раньше мне нравился, помню, он все шутил по поводу наших рыбных фамилий и звал меня плотвичкой. Но за последнее время как-то реже мы стали встречаться. Потом уж вообще не до этого стало…
И вот чего ему от меня надо? Ясно, это муженек его привлек к переговорам.
Его-то номер я внесла в черный список, хватило мне уже криков и ругани по телефону и вживую, не желаю больше с ним ни о чем разговаривать. А общаться тем более. Многое обдумала, когда синяки замазывала, чтобы соседи ничего не заметили.
Очевидно, Виктор кое-что понял из моего молчания, потому что быстро сказал:
– Катя, не отключайся! Я хочу с тобой поговорить!
– О чем? – холодно поинтересовалась я.
– Послушай, я только вчера узнал, что…
Ага, знает уже. Интересно, от кого?
Да ясно, от мужа, конечно. И зачем звонит? Позлорадствовать?
Да нет, насколько я знала, Виктор всегда был мужчиной серьезным и порядочным.
С другой стороны, я точно таким считала самого Вадима, когда выходила за него замуж. Серьезный, солидный мужчина, вполне обеспеченный, довольно интересный, но последнее не главное.
В общем, мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы выяснить, что все не так. Хотя деньги остались при нем.
Краем глаза я заметила интерес на лице Вики и хотела уже закончить разговор, но Виктор заторопился:
