Buch lesen: "Принцесса Изабо и я"
ГЛАВА 1
Грохот сотряс Камышовую улицу. С соседних деревьев снялись вороны и подняли дикий грай. А со стороны гаражей повалил чёрный дым.
– Склепка-а-а-а! Вырвигла-а-а-азова! Убью! В ментовку сдам!
Одиннадцатилетнее образование – зло. Знаете, почему? Нет, я не про дым за гаражами. Просто, дорогие взрослые, вы записали в категорию несмышлёных детей толпу давно уже не маленьких личностей в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет. Между прочим, сами постоянно заявляете, что в старину на таких пахали. В старину пахали, а в современности в вате держат, шагу не сделай. Пиво нельзя, курить нельзя, матом выражаться – ах и ой, безобразие. А что на заборе тогда писать? Санька плюс Манька равно любовь? Ах, тоже нельзя, потому что Санька Колесниченко девочка… Тьфу.
Зла не хватает.
Асклепия Вырвиглазова, в просторечии – Склепа, Склепка и Склепушка, это я. Спасибо родителям и за фамилию, и за имечко. Чуть ли не с самого горшка я закалялась в суровых битвах. Мямля с таким именем долго не проживёт. То есть, физически жить будет, конечно, однако качество жизни окажется глубоко в навозной яме. Чем так жить, лучше сразу повеситься.
Вешаться я категорически не желала.
Поэтому советы папы я охотно брала на вооружение: «Обижают? Пальцем в глаз! Оправдывай фамилию, доча. Пусть все вокруг знают, что наша Склепа – это больно!»
И напрочь игнорировала мамины вскрики: «Ты же девочка, Склепушка! Как ты могла воткнуть шило в, пардону прошу, попу своего одноклассника! Где ты взяла это шило?!»
Так и жили.
В тот день у крытой мусорной площадки кто-то оставил лысые покрышки. Штук шесть, сложенные одна на другую. Они стояли печальным столбиком и прямо умоляли сделать им весело, на коленях, можно сказать, валялись. Я откатила их за гаражи и задумалась.
Вдоль Камышовой улицы идёт Восточный канал, заболоченное, диковатое место. Если встать спиной к гаражам и заткнуть уши, то легко вообразить, будто находишься вдали от цивилизации. На том берегу – берёзы, берёзы, берёзы, камыш – сухостой с прошлого года и молодая поросль. Утки рассекают, обычные кряквы, но попадаются и чёрные лысухи. И вообще, город исчез, а вокруг совсем другой мир. Мир магии и меча, мир, где ты можешь развернуться с размахом, мир… замечталась. Эх. Не бывает порталов в другие миры, это сказки, всякий знает.
Наши предки скатывали в воду на праздник Купалы так называемое солнечное колесо. Поджигали его и пускали по склону. Не потухнет, утонет сразу – к добру.
А у меня здесь целых шесть колёс, и каждое пригодится.
Я очень хотела поступить в Театральный Институт на Моховой.
Не смотрите на мой нос! Не надо на него смотреть. Лучше посмотрите на известных, но не так чтобы красивых актрис: они смогли, а я чем хуже?
Родители мои порывы не понимали. Папа считал, что с отличными оценками по математике в аттестате надо идти в Политех, на айтишника. Мама собиралась растить из меня хирурга, забыв спросить у меня, как я отношусь к такой непростой профессии. А я что? Кровь-кишки… да никогда в жизни! Не уговаривайте даже.
Хотя медицина – интересная штука. На фармацевтический пойду, если в Театральный не примут. Я же имею право подавать документы в пять вузов сразу, вот и подам. Где пройду, туда и пойду. Вот бы в Театральный взяли…
Нет уж, посмотрите на себя в зеркало сами. Критически. И скажите, пожалуйста, – не мне, мне не надо, себе скажите! Кто, по-вашему, должен играть злодеек, чёрных колдуний и прочих стерв? Неужели прекраснокудрые блондинки с голубыми очами, точёными носиками, пушистыми ресницами и тонкой талией?!
В любом случае, до окончания школы оставался ещё год, одиннадцатый класс. В русском языке я была уверена на все сто, а вот литература вызывала сомнения. Но сдавать надо будет именно литературу, если я хочу в театральный…
… Проклятые покрышки не горели. Вообще. Спички гасли, зажигалка обжигала руки, но не резину.
– Думай, Склепка, – сказала я себе, – думай, два тебе за пироманию. Думай лучше, косичку заплету.
Любимая присказка нашей учительницы по химии. При воспоминании о ней полыхнуло нерастраченной злостью. Гнобление, травля, предвзятость, – вот это всё. Наверное, не надо было всё-таки ей мокриц в папку с учебными материалами подкладывать в седьмом классе… Первое впечатление – самое важное.
А с другой стороны, даром, что ли я этих мокриц из-под гнилых досок весь вечер выколупывала? Кому-то надо было их пристроить, и я выбрала учительницу химии. Зря, как выяснилось очень скоро, но кто же знал!
Мокрицы оставили в душе химички неизгладимый след. На который впоследствии укладывались один за другим глубокие шрамы. Дымовая шашка, например. Ну! А зачем было объявлять контрольную буквально на завтра? Как будто за ночь можно успеть подготовиться!
Польза, впрочем, была. Исключая перекошенное лицо, на которое всегда приятно было посмотреть в моменте, я вскоре выучила химию на шесть с плюсом, включая дополнительные материалы. Снизить мне оценку стало нереально от слова совсем.
Если резина не желает загораться от спички, значит, надо ей помочь. Например, облить чем-нибудь отменно горючим. Соляркой, как вариант. Где взять соляру, не вопрос, у папы в гараже при желании можно даже урановый котёл найти. И, если уж тырить топливо, то можно прихватить и серебрянки.
Зачем серебрянка? Затем! Берёте пластиковую бутылку, заполняете наполовину головками от спичек, любых, но особенно туристические хороши. Серебрянку туда же, внутрь. Затем тщательно поливаете покрышки соляркой. Полили? Отлично. Зажигалку – в бутылку, бутылку – прямо в центр столбика из шин, как мяч в баскетбольную сетку. И – ложииись!
Бахнуло, как на войне. Но откуда я могла знать, что в гараже, под задней стеной которого я устроила локальный армагеддец, сейчас как раз сосед находится?
Сосед у себя в гараже сделал филиал квартиры. С отоплением, мебелью и телевизором, и даже биотуалетом. Как жена выпрет из квартиры за явление в непотребном виде, так он там и отлёживается. Откуда я знала, что он с прошлого запоя ещё не вылез?! Слежу я за жизнью соседей, что ли?
Полкилометра он гнался за мной с монтировкой в лапах, аж протрезвел. Не догнал. А что вы хотите, возраст.
И пить надо меньше!
***
Домой идти не хотелось, пошла в парк. На входе купила пакет чипсов и охлаждённую колу. Пиво мне продадут без паспорта, у меня физиономия в ту самую двоюродную загородную бабулю, которую я, кстати, только по рассказам и знаю, даже фото в доме нет. Не любит она фотографироваться, и город не любит люто.
Я выгляжу старше своего возраста, что очень огорчает маму, мол, замуж не выйду. А я, может, замуж и не хочу! Что мне там, в этом вашем взамуже, делать? Памперсы, сопли, свекровь, как у Дашки, залетевшей прошлой осенью?
Дашку никто не бросил, квохчут над её сыном все, но школу она оставила. С ней даже поговорить теперь не о чём, все разговоры только о том, как у её Алёшеньки зубки режутся да когда он наконец-то покакал. То есть, она ещё смешнее выражается: «мы». Мы покакали. Воображаю себе эту картину! Мы! Покакали! Не могу!
Не-ет, Дашка потеряна для общества полностью. Ни на гаражи уже с нею не влезешь, ни к трамваю не прицепишься, ни в разлив не сунешься. Нету Дашки! Пропала. Есть коляска, Алёшка и приложение к ним с Дашкиными глазами.
Я не против детей, Алёшка смешной пупс, особенно когда смотрит на тебя своими синими круглыми гляделками, улыбается от уха до уха, и две зубёшки во рту торчат, как у кролика. Рожу и я себе такого, не вопрос. Но когда-нибудь потом, в старости, лет под тридцать. Сейчас-то оно зачем?
Я скомкала упаковку из-под чипсов и запулила её в ближайшую урну. Не попала. Пришлось идти и подбирать. Сорить нехорошо…
А вечером надо мною засверкали молнии родительского гнева. Сосед, подлюга, уже доложился. Выступала, как всегда, мама. Не подумайте дурного, маму я люблю. Но когда у меня подрастёт свой ребёнок, я не буду говорить так много и долго, и уж тем более не в режиме сумасшедшего ора. Если хотите, чтобы вас услышали, то вам должно быть достаточно пяти слов. Тихим, леденящим душу, голосом. И вот папа это прекрасно понимает, в отличие от мамы. Но он у нас вообще молчун по жизни.
– А как поживает уважаемая Наина Кирилловна? – спросил папа, когда у мамы закончился последний воздух, и она замолчала, набирая в грудь ещё порцию. – Не нужны ли ей помощники? Всё-таки пожилая уже… – «женщину» он проглотил, – дама.
У меня мгновенно выпали из ушей все бананы. Папа говорит мало и никогда не кричит, наоборот, он очень сильно понижает голос, когда действительно зол. Себе дороже пропустить хотя бы одно его слово. Знаем, плавали.
А Наина Кирилловна – это вот как раз та самая двоюродная «столько не живут» и есть. У папы с нею какие-то неназываемые проблемы, и просто так, всуе, он её имя не поминает.
Мои дорогие папа и мама посмотрели друг другу в глаза и выдохнули одновременно, с торжеством оборачиваясь ко мне:
– Топинамбур!
Знали бы вы, как мне это не понравилось! В голове сразу замигал датчик Очень Больших Неприятностей. А как у родителей глаза засверкали, вы бы видели. Мне – конец, к гадалке не ходи.
Правда, тогда я даже представить себе не могла размеров явившегося по мою душу полярного лиса. Может, и хорошо. Иначе, зная всё заранее, просто повесилась бы в гараже. Или нет, лучше на берёзе, как раз напротив окна соседа. Чтобы не жаловался!
Вот так мы и оказались на дороге, уходившей всё дальше в лес, очень скоро из нормальной асфальтовой ставшей стрёмной грунтовой. Папа знал, куда ехать, усадил нас в «буханку» и погнали. «Буханка», она же «УАЗ» 2206, у него для рыбалки и охоты, как раз по дебрям рассекать. Древняя, как говно мамонта, но на удивление прочная. Полный привод, высокий клиренс, защита днища, цельнометаллический кузов – пулемёт на крыше ещё установить, и вся тайга наша.
Мне не дали даже толком рюкзак собрать! Прямо с утра разбудили – поехали.
– Зачем тебе смартфон там, где нет интернета? – спросила мама, наблюдая за судорожными поисками проклятого гаджета, вечно он куда-то пропадает, когда нужен вотпрямщас.
– Там даже электричества нет! – радостно сообщил папа.
Здорово он всё-таки разозлился за те покрышки. Мне даже стало совестно. Немного.
***
Всю дорогу я смотрела в окно и беспокоилась, что электричества действительно не будет. Деревня же. Гадюкино. Ну, и названьице! На ум лезла картина маслом: грязь, валяющиеся где попало в лужах свиньи с поросятами и эти самые гадюки, шипящие на каждом углу.
За КАДом жизни нет, это все знают.
Дорога убегала назад и вбок, вначале оживлённая трасса, затем скромнее, ещё скромнее, наконец, вовсе пошла грунтовка. Вдоль дороги тянулись линии электропередач, на старых, чёрных от времени, деревянных столбах в форме буквы Т. Иногда на этих столбах попадались гнёзда аистов…
Увидев первое такое гнездо, я обалдела. Пронзительно-синее небо, огромное гнездо и в нём – черно-белая птица, стоит на одной лапе. Птенцов или яйца не видно, у гнезда слишком высокие бортики. Но сам факт!
Впрочем, аисты скоро примелькались. Радовало, что линия электропередачи не заканчивалась, значит, в деревне не всё так плохо, как меня пугали. Электричество есть! А остальное не радовало ничуть. Вдобавок «буханка» свернула вообще в какой-то палеозой, неба из-за деревьев стало не видно совсем, и остановилась напротив деревянного забора.
Ну, как – забор. Колья, воткнутые в землю, и стянутые проволокой. На вершинах кольев сушились трёхлитровые банки и керамические горшки, висели пёстрые, связанные из полос ткани, коврики-половики.
Елки. Необъятные, седые, макушки где-то в космосе. Влажные запахи грибов и прелой хвои. Здоровый чёрный кошак на столбе у ворот, жмурит жёлтые глазищи и делает вид, что нежданные гости ему до лампочки. Кончик хвоста неожиданно белый и одно ухо белыми пятнами, а в остальном вполне себе ведьминский кот-бегемот. Мэйн-кун? А почему без кисточек на концах ушей тогда… Тьфу, что в голову лезет! Какая мне разница?!
Ворота – добротные, деревянные, с резным узором. Удивительно, зачем при таком хлипком заборе из тощих жердин такие мощные тяжёлые ворота? Что там за ними, бульдозер?
Ну, а дом…
Дом тоже оттуда. Из палеозоя.
Деревянный.
Не современный блок-хаус, а тот, древний, тёмный от времени, сруб с неожиданно современными стеклопакетами, правда, в деревянной же окантовке.
Папа стукнул в калитку, вырезанную прямо в левой створке ворот, специальной колотушкой. «Бум-м-м», – звук неожиданно отдался во всём теле неприятной вибрацией. Калитка со страшным скрипом подалась вовнутрь, приглашая входить. Первым, помявшись, пошёл папа, за ним мама. Не оглядываясь, будто уверены были: не сбегу.
Сбежать очень хотелось, но – куда? По просёлочной мы отмотали километров шесть, если не больше, а там ещё грунтовка, а за грунтовкой двуполосная по полям, по которой старый автобус раз в неделю если ходит, уже хорошо, и потом только оживлённая трасса. Кинуться за руль, угнать «буханку»? Вряд ли папа такой дурак, чтобы оставить в машине ключ. Он меня знает как облупленную. Делать нечего, вошла я в калитку.
И сразу поняла, отчего Наина Кирилловна нас не встречает!
Она стояла раком над клумбой и высаживала туда петуньи, а рядом прямо на земле завывала портативная колонка. «Раммштайн», лопни мои уши, «Раммштайн»!
Возмущению моему не было предела. Это моя тема! Это я хотела «Раммштайн» по утрам врубать, чтобы вся округа шугалась! Я же как думала? Увижу перед собой согбенную старушку в платочке, бесформенном балахоне до пят и калошах, какими же ещё могут быть деревенские бабки?!
Наина Кирилловна натянула на себя анилиново-зелёные, с фиолетовой полосой, фитнес-бриджи в облипку и такую же майку, на голове у неё сидела, козырьком назад, лихая кепка. Длинную толстую косу, чернущую, без единого седого волоса, она заткнула под пояс, пропустив под штаниной сбоку. Кончик косы, с дурацким зелёным бантиком болтался где-то на уровне колена.
Как Наина Кирилловна услышала наши шаги, я не знаю и не берусь даже гадать. Но она выключила колонку, разогнулась – легко, словно не проработала на клумбе полдня минимум (судя по количеству посаженных петуний, навскидку, штук семьдесят там уже в земле сидело).
Мне будто сунули в лицо зеркало: крупный длинный нос, смуглая кожа, изогнутые мощные брови (повесишься, пока выщиплешь до приемлемого размера!) и тёмная, болотная, зелень глаз. Вот только возраст, всё-таки, взял своё: гусиные лапки в уголках век, жёсткие складки у губ и суровый взгляд, от которого бетонные сваи сами забурятся в землю по самую маковку.
Она упёрла кулаки в бока и сказала вместо приветствия хрипловатым, но совсем не старческим голосом:
– А, блудная племянница. Явилась. Ну, пошли в дом, с дороги блинами угощу!
Я держалась позади родителей и помалкивала. Мне не нравилось здесь буквально всё. Всё было… было… было… Не могу сформулировать. Но всё оказалось совсем не таким, как я себе представляла. А ещё во мне зажглось странное ощущение, будто я здесь уже бывала когда-то. Будто именно здесь мой дом.
Не комната, оставшаяся в родительской просторной квартире, а дом. Весь бабушкин дом. Я украдкой коснулась ладонью деревянной стены. Она отозвалась теплом. И когда шагнула через порог, в лицо будто дунуло порывом горячего ветра с запахом полыни и мёда. Мама с папой ничего не заметили, а Наина Кирилловна резко обернулась и зыркнула на меня зелёным глазом так, что я споткнулась на ровном месте.
Блинчики оказались – язык проглотишь, пальцами закусишь. Огромная стопка, каждый блин смазан сливочным маслом, рядом с тарелкой – плошки со сметаной, жареным на шкварках луком, клубничным вареньем, сливовым вареньем и вареньем абрикосовым. Я безбожно обожралась, наплевав на талию. Ничего вкуснее за всю свою жизнь не ела!
При этом я не раз ловила на себе задумчивый зелёный взгляд хозяйки, и каждый раз тянуло по спине морозом. Неспроста она так смотрит. Но блинчики уничтожали ростки бдительности на корню. Я не могла устоять!
– Понятно, – подвела итог Наина Кирилловна. – Вас привело ко мне полное родительское фиаско в воспитании единственного потомка. Бывает.
– Вы всегда утверждали, что лопата излечивает любую дурь, Наина Кирилловна, – зашёл с козырей сказал папа.
Я поперхнулась блином. Что я слышу? Елейное заискивание? От папы?!
– Особенно если приложить её кое к чьему хребту, – зловеще уточнила Наина Кирилловна. – Да!
Папа зачем-то потёр поясницу, потом сказал с досадой:
– Зачем же сразу по хребту-то…
А у меня в мозгу возникла картинка. Неужели папа получил по хребту лопатой, когда… хм. Когда его застали целующимся с мамой! А иначе с чего бы привечать лопатой постороннего человека?
Тут включилась мама и рассказала в подробностях, как именно я мотаю всем нервы. Преувеличила изрядно, но за мамой водится. Папа угрюмо молчал. Кажется, он пожалел, что приехал. И теперь продумывал, как бы отступить без существенных потерь.
Я подняла взгляд, стала рассматривать деревянный потолок. Да не потолок, а прямо крышу! С этими… стропилами, вот! Поперечными балками, или как их там правильно. Мрачновато, учитывая, что дереву сто лет, если не больше. Но так ничего… Уютненько…
Кого я утешаю! Склепка, ты в аду, попала в него ещё при жизни. Реветь хотелось, но реветь в моём возрасте уже как-то… И стыдно и бесполезно. Можно подумать, рёв заставит родителей забрать меня отсюда к трёпанным чертям обратно в город.
– Оставляйте, – разрешила хозяйка, прервав поток маминой многословности.
– Что? – поперхнулся папа. – И всё? Просто оставляйте и – всё?!
– А чего ты ещё хотел, Вырвиглазов? Что я потребую твоей крови? Так в ней вон, – кивок на меня, – этой самой твоей крови ровно половина; достаточно. Испортил породу, стервец лободырный. И откуда только взялся на мою голову…
– Тётя! – возмутилась мама. – Что ты говоришь!
– Что хочу, – отрезала та, – то и говорю. Оставляйте. По осени поглядим, что получится.
***
Родители уехали, а я осталась. Смотрела вслед, как уезжает, переваливаясь на колдобинах, папина «буханка», и такая меня злость одолела: ладно, с «Рамштайном» осечка вышла. Но я обязательно что-нибудь придумаю. Эта Наина свет Кирилловна взвоет и сама отправит меня домй! Лишь бы глаза не видели.
– Пошли, – сказала мне Наина Кирилловна. – Утро вечера мудренее, утром решу, на что ты годишься. Можешь звать меня – баба Ная. Меня здесь все так зовут.
Кто – все? Где – здесь? Прямо от забора со всех сторон начинались махровые ёлки. От ворот уходила разбитая, заросшая травой, дорога, – бинго! – тоже пропадала в ёлках. А в колдобинах после дождей наверняка вода и грязь стоят так долго, что головастики заводятся.
Да, я помнила, что где-то здесь есть село Гадюкино с жителями. Но в какой именно стороне затруднилась бы показать!
***
Ранним утром в небеса вонзился дикий вопль:
– Я птицу счастья свою отпускаю на юг, теперь сама я пою, теперь сама летаю… аа-а! У – ага!
Я спросонья подорвалась на постели, свалилась на пол, кинулась к окну, – да что ж такое-то!
Баба Ная поставила колонку на бочку, бочку прислонила к стене дома, и занялась утренней зарядкой, которую вообще-то положено отдавать врагу. У меня под окном занялась! Другого места на всём огромном дворе не нашлось.
– Улыбайся, улыба-а-айся, – вопила колонка, – невесомости поверь и отдайся! Улыбайся!
Шесть утра! Твою мать! Я застонала, повалилась обратно на постель, нагребла на голову подушек и честно попыталась заснуть. Какое там! Самый вкусный, самый сладкий, самый замечательный утренний сон скончался в муках от дикой бабкиной песни.
Это вообще попса! Это с поганого МузТВ песни, где одну фигню сутками крутят! Баба Ная смотрит МузТВ?!
Я с дрожью вспомнила анилиново-зелёные шортики для фитнеса и заправленную в них косу.
Повернувшись в сотый раз, я поняла, что сон забрал полярный лис, и вылезла из постели. Кое-как пригладила ладонью торчащие вихры, натянула тунику и пошла вниз. Добрая хозяйка отвела мне место под самой крышей, в мансарде. Как ещё назвать маленькую клетушку с окном в крыше, и крышей наискось? Я не возражала, комната мне понравилась. С той только оговоркой, что в ней не убирались со времён царя Гороха.
Именно на уборку был истрачен весь вчерашний вечер и половина ночи. Станете спать в катастрофически захламленной комнате с устрашающего размера паутиной по всем углам, с окном, сквозь которое ничего не видно, настолько стекло замурзано, с полом, который не мыли со времён строительства египетских пирамид? Вот я тоже думаю, что не стали бы.
Я носила наверх воду вёдрами. Мыла, скребла, мыла, скребла, пока глаза на затылок не вылезли. Опрокинула ведро, когда доставала намотанной на швабру влажной тряпкой паутину с потолка. Помыла ещё и лестницу…
Мне выдали комплект постельного белья, и я с опаской развернула пакет: а ну как, лежало сто лет, и пахнет так же. Но нет, пахло травами, кажется, полынью, и чем-то ещё, цветочным, а ткань оказалась настолько белой, что от этой белизны резало взгляд… Ночная рубашка повеселила – со складками на груди, подол до самых пят, но я подумала и прихватила её с собой в душ. Душ, естественно, ждал меня на улице – деревянная будка с баком наверху, бак нагревался на солнце, и к вечеру вода в нём была вполне годной для мытья. Мыло пахло аптекарской ромашкой и календулой, но кусок явно не фабричного производства… Как будто его варили вручную. Может, баба Ная делала сама, может, купила у тех, кто умел делать. В белой ночной рубашке я пошлёпала из душа в дом и остановилась, подняла голову к светлой полосе неба между макушками обступивших дом елей.
Северные ночи в июне светлы и прозрачны, звёзд не видно, но одна всё-таки подмигивала мне. Яркая. Марс? Или Венера? Я не знала. А в кустах завели свою песню ночные насекомые, сверчки, что ли, – «спаааать пора, спааааать пора…»
Это было вчера. А сегодня, обалдев от музыкального сопровождения бабулиной гимнастики я сползла по лестнице вниз на манер давно разложившегося зомби: нещадно болела голова.
Вот если бы я сама проснулась да на пару часиков позже, другое совсем дело. Но меня убило и даже разложило всю на гниль и слизь это дебильное «Улыбайся!», по децибелам превосходящее рёв взлетающего самолёта. В шесть утра!
Внизу, на широком деревянном столе стоял накрытый завтрак. Пахло… одуряюще. Яичница. Сало с чесноком. Оладьи. Сметана. Травяной чай… Возле стола суетилось нечто мелкое, мне по пояс, раскладывало вилки и ложки, я подумала – пацан, может, баб-Наин внук. Потом этот, с позволения сказать, «мальчик» обернулся, и я увидела густую бородищу и болотный огонь в маленьких глазках под кустистыми бровями. Ойкнула, вцепилась в стену, чтобы не упасть.
– За стол, – сурово велел мне незнакомец скрипучим голосом. – Наина Кирилловна накормить велели.
– А… где она сейчас? – спросила я. – Она с нами не будет?
– Ушли они, на дальние выселки ушли, – объяснили мне. – Вернутся к вечеру.
Дальние выселки. Любопытная тут география. Я села на лавку – вдоль стола вместо стульев стояли они, длинные, деревянные лавки без спинки. Подняла крышку с яичницы – мммм, аж голова закружилась от запаха. Откуда во мне взялся этот дикий голод? Я обычно так рано не ем.
– Эй, а ты… вы куда? – спохватилась я, увидев, что приготовивший мне завтрак собирается куда-то смыться. – Садитесь тоже!
– Не можно, – сурово ответили мне.
Он тут обслуга, что ли? Личный повар? У деревенской бабки? У бабки, которая по утрам делает зарядку под музычку с МузТВ, между прочим. И такую зарядку, которую я, наверное, при всём желании не повторю: у меня нога хоть и не старческая, а выше носа не вытянется.
– Наины Кирилловны здесь нет, – зашла я с козырей. – А я не скажу.
– Слово даёшь? – угрюмо спросил мужик.
– Слово! – торжественно поклялась я. – Ладно, не чинись, тут до чёрта всего, я в одно рыло не употреблю ни за что. Пропадёт!
Ох, ну он и ел, точнее, жрал! Будто его лет сто не кормили вовсе. А ведь мелкий же. Куда в него столько влезает?!
– Не лопнешь? – всё-таки не выдержала я.
– Не-а.
– Ну, смотри. Ты хоть кто? Я – Асклепия, но лучше звать попроще – Склепа. Никаких Склепушек, не люблю.
– Кузьма, – назвался тот, утирая рот.
– Ага, Кузьма, – покивала я. – И что скажешь, Кузьма?
