Buch lesen: "Замурованная истина"

– Ох, и воняет же здесь, – Капустин поставил ногу на подножку экипажа, вырвал листок из своего блокнота, скомкал его и принялся счищать грязь с лакированного ботинка. – Сколько ещё ехать, доктор?

– Ещё столько же, около часа, – ответил я и только хотел уверить его, что с запахом он постепенно свыкнется, как меня перебил возбуждённый женский голос с другой стороны экипажа:

– Жорж! Здесь действительно дьявольское место! Я кожей чувствую какую-то зловещую ауру!

Извозчик, сидящий на козлах, покачал головой и перекрестился.

– Ах, надо было взять с собой мадам Левскую, ей бы точно понравилось в этом сатанинском захолустье!

Наша бойкая спутница не стеснялась вворачивать в разговор словечки "адский", "зловещий" и им подобные. Но насчёт "дьявольского места" дамочка совершенно права. Оно и в самом деле не особенно подходит для загородных прогулок.

Её супруг Жорж битый час проедает мне плешь, жалуясь на запах болотных испарений. Добавьте сюда гнетущий унылый пейзаж, скучное однообразие которого подчёркивают бесконечно тянущиеся вдоль дороги потемневшие стволы деревьев, замершие в неподвижной трясине. В абсолютной тишине, не нарушемой даже птицами, охватывает тягостное чувство, будто подступившая к чахлой дороге болотная жижа вот-вот тебя поглотит.

Я не был в этих местах очень давно, но каждый раз, когда оказываюсь здесь, у меня возникает одно и то же ощущение, будто края эти каким-то непостижимым образом отстали от безостановочного движения времени…

Впрочем, нашу загородную прогулку пора было продолжить, и мне пришлось окликнуть Елизавету, увлёкшуюся потусторонними проявлениями:

– Госпожа Капустина, не удаляйтесь от дороги. Эти болота – чрезвычайно коварная штука, уверяю вас. Засосёт – не успеете оглянуться.

– Прям так и засосёт? – недоверчиво улыбнулся её супруг.

– Не успеет мадам ещё пару раз чёрта помянуть – одна только шляпка на грязной жиже останется.

– В самом деле, Лизон, – Жорж, наконец, управился со своими ботинками, – не увлекайся. Да ты испачкаешься, в конце концов!

Мадам Капустина, придерживая обеими руками подол платья, продолжала скакать по кочкам, словно большая белая цапля.

– Всё-таки надо было взять хотя бы астрологическую доску. Сейчас могли бы устроить здесь сеанс, – не унималась она.

– Перед сеансом хотя бы потрудитесь привязать себя вожжами к экипажу, – проворчал я, утомлённый её суетой.

– Извольте объясниться, – Елизавета замерла, непонимающе уставившись на меня и продолжая удерживать подол платья. Лицо её раскраснелось от избыточной активности.

– Ежели трясина вас вдруг прихватит – лошади вмиг наружу вытянут.

Женщина подскочила к мужу, сердито покосившись в мою сторону, и чмокнула его в щёку:

– Думаю, Жорж, у тебя всё получится!

– О, да, – Капустин пригладил напомаженные волосы. – Я уже чувствую, как вдохновение нахлынуло на меня. Это будет потрясающая книга.

"Так вот, ты какое – вдохновение", – язвительно подумал я, втягивая носом затхлый болотный воздух.

Лицо Жоржа сделалось чрезвычайно важным и самодовольным.

– Ну что, пора? – обратился он ко мне.

– Конечно, пора ехать, – мадам Капустина с присущей ей прытью полезла в экипаж. – Поторопитесь же, господа! Ах, Жорж, мне так не терпится увидеть это адское место!

Извозчик в очередной раз покачал головой, что-то проворчал, и мы наконец-то снова тронулись в путь.

А теперь придётся ненадолго вернуться к событиям, предшествующим нашему, с позволения сказать, путешествию. Намедни ко мне домой заявился курьер из уездного полицейского управления. В кои-то веки я сподобился внимания своего бывшего начальства. По прибытии меня самолично встретил Семён Ипполитович Кресс, уполномоченный по тюремному хозяйству.

– Ну, здравствуй, здравствуй, Яков Михалыч! Небось, позабыл уже сюда дорогу? – он энергично и долго тряс мне руку прежде, чем провёл в свой кабинет. – Решил, вот, организовать разминку твоим старым костям. Наверное, скучновато на пенсии-то?

– Да уж, старость подкралась незаметно, – я огляделся по сторонам. – Пока ступеньки одолел – порядком подзапыхался. Таким макаром не заскучаешь.

За пять с лишним лет здесь почти ничего не изменилось. Громкие ходики с потемневшими от времени ангелочками отсчитывали мгновения неумолимого хода времени. Покосившийся шкаф, заставленный пыльными, никогда не трогаемыми книгами. От беспорядочно наваленных сверху распухших папок, перевязанных верёвочками, он покосился еще сильнее, даже боязливо было лишний раз прикасаться. А Государь со стены всё так же безразлично вынужден взирать на суетливого хозяина кабинета, шаркающего день-деньской по закапанному чернилами и усеянному сургучной крошкой полу.

– Да ты присаживайся, – Кресс пододвинул к столу одно из кресел. – Сейчас чаёк подоспеет.

– Отчего ж царственный лик так мухами засижен? – не утерпел я с претензией, успев с непривычки утомиться от мельтешения Семёна Ипполитовича перед глазами.

– Как углядел, старый бес? – изумился он, выворачивая шею к портрету на стене.

– Молодёжь углядит, у них, чай, зрение поострее. Пущаешь молодых-то в свою каморку? А я догадался просто. Что мухам ещё засиживать? Не твою же макушку плешивую.

– Узнаю эскулапа Савичева, – улыбнулся Кресс. – От старости откажут ноги, ослепнут глаза, а язвительности останется через край.

– И тебе не хворать, крыса амбарная.

Мы рассмеялись, памятуя, как подшучивали друг над другом в былые дни.

– А ты, Семён, я погляжу, всё корпишь над бумажками? – кивнул я на груду исписанных листков на столе.

– Эх, – он вяло отмахнулся, – скорей бы тоже на пансион. У меня это хозяйство – вот где! – завхоз хлопнул себя по загривку. – Нынче вообще прыгаю, аки чёртик в табакерке – комиссию ждём. Вздохнуть некогда, а тут ещё этот писака привязался…

– Какой писака?

– Да Капустин, – Кресс прочитал непонимание в моих глазах. – Ты разве не знаешь его? Весьма популярная в Петербурге личность.

Он резво вскочил и разлил по кружкам подоспевший на примусе чай.

– Капустин энтот, да жена егошняя пишут всякие страшенные книжки. Барышни страсть как любят его писанину. И мои дочери туда же: начитаются этой галиматьи перед сном, а потом визжат от каждого шороха, как резаные.

Завхоз отхлебнул из кружки и крякнул, обжёгшись.

– Так вот, этот паршивец решил написать новую книжку, – он замялся и исподлобья глянул на меня. – Про Зелёные Камни…

Я сразу нахмурился. Дело в том, что Зелёные Камни – это значительный кусок моей уже почти прошедшей жизни. Так называли крепость, в которой в своё время размещалась тюрьма. В её стенах я имел честь служить врачом в течение почти четверти века. Вот уже несколько лет как тюрьма закрыта, но пустующая крепость так и осталась в ведении управления. Меня не могла обрадовать идея, что какой-то писатель станет ублажать непредвзятого обывателя россказнями о моём прошлом. К тому же, я начал догадываться о причине сегодняшнего визита к Крессу.

– Так и пусть себе строчит, покуда хватит фантазии. Небось, не запрещено.

– Просто так не желают-с. Хочет прежде осмотреть крепость, пощупать всё сам, побеседовать с очевидцами – метода такая, – Семен Ипполитович ехидно усмехнулся.

– Послать его ко всем псам! Невелика птица, – по взгляду Кресса я ещё сильнее убедился, куда тот клонит. – Коль новую книжку не накорябает – ты своим дочуркам нервы сбережёшь.

Он развел руками:

– Нельзя-с. Имеет связи и бумагу оттуда, – завхоз закатил глаза к потолку, – с предписанием оказывать содействие и не препятствовать, так сказать, творческому поиску.

– Прям, таки, оттуда? – я указал пальцем на портрет за его спиной. – От облюбованного мухами?

– Яков Михалыч, ну в самом-то деле! – он перешёл на шёпот. – Почти оттуда.

Семен Ипполитович тяжело вздохнул:

– Просьба у меня к тебе, Яша. Свози ты его в крепость, поводи по этажам, расскажи что-нибудь. Потратишь на них не больше дня, а мне ну ни как! Ни минуты у меня свободной, – он достал платок и утёр лоб.

– Вот так-так, – я взял кружку с чаем и откинулся в кресле, – ну и удружил, Семён Ипполитыч.

– Ты уж выручи меня, Яков Михалыч, а писатель в долгу не останется – оплатит тебе за беспокойство, сколько скажешь. Да и всё равно лучше тебя Зелёные Камни никто не знает, – тут он усмехнулся и достал из стола книгу. – Вот, подарил мне своё сочинительство, называется "Кровавое послание мертвеца", хе-хе. Даже автограф для моих дурёх чиркнул – вот будет радости-то…

В это время раздался стук в дверь, и в кабинет вошли двое: элегантный господин в модно пошитом костюме и лакированных туфлях и дама с блестящими глазами, одетая в пышное белое платье.

– А вот и наш любезный господин литератор, – Кресс проворно выбежал из-за стола им навстречу. – Позвольте вам представить доктора Савичева Якова Михайловича, о котором я вам рассказывал.

"Старый хрыч, уже и разболтать что-то успел, – подумал я. – Наплёл, поди, с три короба".

Господин приподнял шляпу, продемонстрировав напомаженные волосы:

– Очень приятно-с. Жорж Капустин. А это – моя супруга. Мадам Елизавета Гурич-Капустина.

Мадам Капустина кивнула.

– Мое почтение, – я не без усилий поднялся с кресла и поклонился в ответ.

– Покорнейше благодарю, господа, за расположение к моей славной задумке, – продолжал писатель.

– Осмелюсь заметить, что я покамест ни с чем не согласился, – возразил я.

Мои слова не произвели на Капустина никакого эффекта, а вот его супруга сразу изменилась в лице, сделавшись совершенно растерянной.

– Мы как раз с Яковом Михайловичем обсуждали перед вашим приходом-с, – виноватым тоном поспешил объясниться Кресс. – Я толком не успел ему осветить, так сказать, всех тонкостей.

Семён Ипполитович стоял между нами с писателем, переводя взгляд с одного на другого.

– В таком случае мы могли бы пока…, – Капустин кивнул в сторону двери.

– Что вы, что вы! – засуетился Кресс. – Мы сию же минуту устраним все недоразумения.

Его красноречивый взгляд в мою сторону заставил почувствовать себя неуютно.

Наступила неловкая пауза. Женщина так глядела на меня, что вынудила нарушить молчание первым. "Экая впечатлительная особа. Я в этих стенах один оказался виноватым, как ни крути. Вот же черти!", – подумал я, а вслух произнес:

– Значит, книжки сочиняете?

– Пытаемся в меру своих сил, – Капустин самодовольно ухмыльнулся. – Многие находят весьма забавным-с.

– Вот как? Про мертвецов? – я хитро прищурился.

Лицо завхоза сделалось ещё более несчастным, Елизавета вспыхнула румянцем. Писатель же искренне расхохотался и пригладил свои напомаженные волосы.

– Жорж хотел сказать, что его творчество почитают, – вступилась за мужа Елизавета. – От его историй становится просто дьявольски страшно, сердце так и стучит. Накатывает буря эмоций…

– Дорогая, не смущайте же меня перед любезными господами, – Капустин поцеловал жене ручку, но в облике его не промелькнуло и тени смущения. – Знаете, Яков Михайлович, я приятно удивлён впечатлением от нашей встречи. По словам Семёна Ипполитовича, вы представлялись этаким, извините за выражение, нелюдимым сухарём. Едким и набитым под завязку формальностями.

– Вот, значит, как? – не скрывая иронии, я посмотрел на Кресса – тот смущённо ёрзал и всем своим видом взывал к заступничеству писателя. – Будьте спокойны – Семён Ипполитович не слукавили.

– Нет, вы не подумайте! – поспешил объясниться Капустин. – Это я образно, с присущей мне тягой к преувеличению. Разрешите же засвидетельствовать вам наше с Елизаветой самое искреннее почтение.

Я взглянул на его супругу, которая как раз собиралась что-то добавить:

– А вы сами книги любите, Яков Михайлович?

– Бывает, конечно, но страстями всякими не увлекаюсь, – ответил я. – Оно ведь как выходит: пока молодой – всё времени в обрез, формальностями себя набиваешь, как вы изволили выразиться. А состаришься – и глаза устают, и разумения не хватает постичь душевное волнение от бытописания усопших и сатанинских козней.

– Полноте вам! – недоверчиво улыбнулся Капустин.

– А что читаете, если не секрет? – допытывалась Елизавета.

– Бывает, что стишки там разные…, – я смутился.

– Господа мои хорошие, вынужден вас прервать, – вмешался в нашу дискуссию Кресс, трагически воздевая руки к циферблату ходиков. – Вы уж не серчайте, но служебные обязанности неволят. Надобно мне сегодня ещё несколько поручений исполнить чрезвычайной важности.

– Что ж, Семён Ипполитович, тогда не смеем тебя отвлекать, – я оглядел всех присутствующих. – Полагаю, от меня ожидается некое решение? Раз на то воля божья, чтоб употребить старика к делу, что ж, пущай оно так и будет.

Краем глаза я заметил, как сразу посветлело лицо Елизаветы Гурич-Капустиной. И с каким облегчением вздохнул хозяин кабинета.

И вот теперь известный писатель, его супруга и ваш покорный слуга вместе трясёмся в крытом экипаже на пути в бывшую тюрьму под названием Зёленые Камни, в стенах которой я последний раз находился, если не ошибаюсь, почти десять лет назад. Внутри экипажа гораздо уютнее, поскольку болота остались там, снаружи, а деревья, проплывающие за окном, вносили столь недостающий элемент движения в этот замерший пейзаж.

– Неужели это единственная дорога туда? – спросил меня Капустин, сидя напротив и покуривая папиросу через длинный дорогой мундштук. Похоже, запах болот его уже не раздражал.

– По крайней мере, единственная известная, – ответил я. – Наверняка есть какие-то тропы, про которые ведает лишь дикое зверьё.

– Интересно, а долго его искать пришлось, путь этот?

– Насколько мне известно, никакой дороги раньше и в помине не было, – продемонстрировал я свои познания. – Её долго прокладывали, перевозили сюда несметное число подвод с камнем и землёй. Сколько в трясине сгибло рабочего люду и животины – тоже не счесть.

– Экая штука! – покачал головой Капустин. – И ради чего всё затеяли? Иного места, что ли, сыскать не могли.

– Но даже после окончания работ несчастных случаев было – хоть отбавляй, – продолжал я. – Чуть отклонится какой-нибудь экипаж от дороги – и прямиком в болото. Особенно зимой плохо дело было: едешь как будто по твёрдому, а это лёд. А подо льдом – сами понимаете, что.

– Страху нагнали, Яков Михайлович, – снова покачал головой писатель, косясь на жену. – А наш-то возница в трясину не занырнёт?

– Запросто. Надышится испарений, закемарит, и отправимся прямиком на дно вместе с лошадками несчастными.

– Шутить изволите? – брови Жоржа поползли вверх.

– Имею такой грешок. Но не беспокойтесь, – поспешил я его успокоить. – Ещё на моём веку по краям дороги столбики вкопали. Высокое начальство, правда, всё равно наведываться в крепость из города не рвалось. Только в самых непредвиденных случаях.

– А были такие? – сразу оживился Капустин.

Я молча кивнул.

– А ведь это, на самом деле, была отличная идея, – он стряхнул пепел за окно экипажа. – Тюрьма, окружённая со всех сторон болотами. Наверное, сбежать оттуда было чертовски непросто?

– Вы абсолютно правы, – согласился я. – Единственная оттуда дорога, по которой мы сейчас едем, перегораживалась несколькими кордонами. А соваться в болота, как вы понимаете, было равносильно самоубийству.

– Неужели совсем никому не удалось убежать из этой болотной кутузки? – спросила мадам Капустина, дремавшая всё это время на плече мужа.

– Бывало, что пробовали отчаянные головы, – я снисходительно улыбнулся. – Правда, беглецам удавалось покинуть лишь саму крепость, а так как вариант с дорогой исключался, то единственный их путь лежал через болота. Ну а там их судьба оказывалась полностью в руках всевышнего. По крайней мере, никто о бедолагах никогда уже не слыхивал.

– Значит, все они…, – Елизавета многозначительно не договорила.

– Кто ж ведает. Может, кому-то и свезло, но это маловероятно. Скорее всего, сгинули в трясине. Некоторых, кстати, впоследствии изредка находили – пренеприятное зрелище, доложу я вам.

– Сколько ж невинных душ покоится на дне этих мрачных болот, – задумчиво произнес Капустин и что-то чиркнул в своем блокноте.

– Вот видишь, Жорж, я не зря чувствовала какие-то демонические флюиды! – снова ожила его супруга.

– О, да, дорогая, это кости утопленников звали тебя к себе! – замогильным голосом изрёк Капустин и неожиданно схватил жену за плечо.

– Перестань! – она отмахнулась от него перчаткой. – Простите, доктор, я ненавижу, когда Жорж относится к подобному так несерьёзно.

– Да я и сам, бывает грешным делом, представлю, как человечишко барахтается в болотной грязи, как безуспешно пытается выкарабкаться, так сразу хохочу до посинения.

После этих моих слов писатель едва сдержал улыбку. Елизавета же с нескрываемым изумлением уставилась на меня, затем испуганно глянула на мужа. Мне пришлось виновато заулыбаться:

– Простите старика. Совершенно разучился подобающе шутить, пока сидел в своей конуре вдали от приличного общества.

– Чёрный юмор, порой, и нам по душе, откровенно говоря, – Жорж склонил голову к супруге, но та обиженно отвернулась к окну.

– Получается, что это была одна из самых надёжных тюрем, – Капустин заложил руки за голову. – Именно поэтому у неё была особенная клиентура, не так ли, мсье Савичев?

– А вы, я вижу, уже прекрасно осведомлены, мсье Капустин, – усмехнулся я.

– Совсем не в той мере, как хотелось бы. Прошу вас, Яков Михайлович, расскажите о Зелёных Камнях поподробнее. Да что там, я желаю узнать о них всё!

"Ишь, ты, шустрый какой", – я улыбнулся, посмотрел в окно, в котором то и дело мелькали ветви низкорослого болотного кустарника, и спросил Капустина:

– А почему вам вдруг вздумалось написать именно о Зелёных Камнях? Полно же действующих тюрем. Там даже посидеть можно пару лет ради отменного сюжета. Накатит буря эмоций, как говорится!

Писатель озадаченно нахмурил лоб и тут же от души расхохотался. Елизавета поочерёдно смерила сердитым взглядом нас обоих.

– Видите ли, писать всё время о демонах, кознях дьявола и оживших мертвецах утомляет. Да и этим сейчас не удивишь нашу огрубевшую публику, а взволновать всё это способно разве что, пардон, лишь наивную девственницу-гимназистку. Моё же мнение таково, господин доктор, что реальность – гораздо страшнее вымысла…

Елизавета притянула Жоржа за рукав и что-то шепнула ему на ухо. Тот кивнул и высунул голову в окно:

– Милейший, осади! – выкрикнул он извозчику и продолжил: – К примеру, после прочтения коротенькой заметочки в бульварной газете о каком-нибудь несчастном, удавившемся в порыве отчаяния, становится жутковато и погано на душе. Чего роману про мифических чудовищ достичь не удастся никогда, как бы живописно автор их ни изображал.

Вскоре мы снова "любовались" болотным унынием снаружи. Писатель развивал свою мысль, поставив ногу в лакированном ботинке на покосившийся столбик, вкопанный с края дороги:

– Страшная реальность – вот, что привлекает и пугает одновременно.

– В какой-то мере согласен с вами, – кивнул я.

– Ну, а касаемо Зелёных Камней, – продолжал он, – о них бродит столько всяческих слухов и небылиц, что я решил удовлетворить неподдельный интерес публики. Но не придумывая фальшивые байки, а описав несколько фактических моментов из жизни тюрьмы, лично побывав в её стенах, окунувшись в её атмосферу и поговорив с вами, живым очевидцем.

Из-за экипажа, пошатываясь, вышла Елизавета, стеснительно обтирая рот платком.

– Лизон, тебе лучше? Можем ехать? – участливо поинтересовался её муж.

– Немного погодя, Жорж, – упавшим голосом отозвалась женщина, – мне надобно подышать свежим воздухом.

Капустин тут же шумно втянул воздух носом и с выражением продекламировал:

– Сей свежести мне не сыскать и в кущах райских!

Извозчик на козлах неодобрительно покосился в его сторону и тяжело вздохнул.

– Вот скажите мне, Яков Михайлович, есть ли во всех этих историях про вашу загадочную крепость, что гуляют по Петербургу, хоть малая толика правды?

Блеск вдохновения в глазах писателя горел настолько сильно, что я решил немного подлить масла в огонь:

– Честно говоря, я толком почти не слышал ни одной из этих историй. Но могу вас заверить, что происшествия, очевидцем которых стал ваш покорный слуга, заставляют поблекнуть любые сказки, которыми тешит себя скучающая публика.

– О-о-о, – мадам Капустина прикрыла рот ладонью в перчатке.

– Всенепременно надеемся услышать хотя бы некоторые из них, доктор, – писатель сделал умоляющее лицо. – Но сначала всё-таки расскажите немного об особенностях сего мрачного места.

– Ну что ж, – я прокашлялся. – Тюрьма Зелёные Камни действительно имела особый статус. Состояла она целиком из камер-одиночек, что обусловливалось, как вы изволили заметить, уникальной её клиентурой. Узники Зелёных Камней не были простыми уголовниками. Здесь сидели настоящие гении своего дела, особо опасные для общества личности, знатные и известные люди, а также много иностранцев.

– Иностранцев? – изумился он. – А этих-то каким ветром в нашу глушь?

– Ну как же, – попытался объяснить я. – Шпионы там всякие, военные преступники, послы, замешанные в тёмных делишках.

– Понятно. Не в "Англетере" же их держать, в самом-то деле.

– Каждый из узников находился на особом попечении, – продолжал я. – Персонал тюрьмы соответствовал уровню подопечных. Высочайшие требования предъявлялись даже к рядовым охранникам. Брали только опытных солдат, не имеющих ни одного нарушения за время предыдущей службы. Мало того, каждый кандидат подвергался дополнительным испытаниям, пройти которые было очень непросто.

– Каким например? – заинтересовалась Елизавета.

– Всяческим. Помимо собственно отменного здоровья, физической выносливости и навыков меткой стрельбы: внимательность, память, сообразительность, реакция. Кроме того, солдат должным образом подготавливали с учётом специфики, а также регулярно проверяли на пригодность. Можете теперь представить, как отбирался на службу офицерский состав.

– Да уж! – понимающе закивал писатель. – А вас, Яков Михайлович, тоже проверяли по-особенному перед тем, как допустили к работе?

– Мало того, после успешного прохождения этой проверки меня направили на своеобразную практику в несколько обычных тюрем поочерёдно. Ох, и насмотрелся же я там! Был, признаюсь, повод задуматься о своей дальнейшей карьере.

– И всё же решились, – констатировала Елизавета.

– Как видите, – развел я руками. – Помимо специально обученного персонала и усиленной охраны Зелёные Камни разительно отличались от остальных тюрем условиями содержания. Не то, чтобы узникам сиделось вольготно, но отношение к ним было безупречным, чего я, опять же, не могу сказать о других местах заключения, в коих мне довелось до этого послужить.

– И всё-таки в конце концов Зелёные Камни прекратили существование, – заключила жена Капустина.

– Да, – вздохнул я. – Тюрьму закрыли, узников распределили по действующим на тот момент заведениям. Но это должно было случиться. На самом деле, хорошо, что всё повернулось именно таким образом.

– Что вы хотите этим сказать, Яков Михайлович?

– Видите ли, господин Капустин, Зелёные Камни существуют уже много десятилетий и, насколько мне известно, эту крепость всегда использовали исключительно для наказания провинившихся. За все эти годы здесь накопилось столько зла, что оно стало ощущаться почти физически.

– Не то слово, – тихо произнесла Елизавета со страданием на лице.

– Интересная мысль, – пробормотал её муж и снова открыл блокнот.

– И это мы ещё не доехали. Вы сами почувствуете, как угнетают стены, когда находишься внутри. От долгого нахождения там развивается, выражаясь медицинскими терминами, депрессивное состояние. Я ощущал это на себе, наблюдал те же проблемы у своих коллег и заключённых.

– Надеюсь, краткий визит в эту мрачную обитель не повредит нашему рассудку, – писатель подмигнул мне.

– К слову, поставили вас в известность или нет, но дело в том, что после увольнения со службы я на три года перевёлся в психиатрическую лечебницу, – я сделал многозначительную паузу. – В качестве пациента.

Супруги переглянулись.

– Продолжаете шутить? – недоверчиво поинтересовалась Елизавета.

В ответ я лишь отрицательно помотал головой. Помолчав, мы забрались в экипаж и продолжили путь. Сколько ещё проедем, прежде чем они попросят повернуть назад? Обидно будет протрястись в этом зловонии впустую. Я уже успел от него отвыкнуть.

Судя по изумлению в глазах моих попутчиков, я догадался, что сей факт моей биографии не был освещён инстанциями, порекомендовавшими семье Капустиных мою скромную персону в качестве экскурсовода. Что ж, придется сделать это самому:

– Более всего в лечебнице угнетает белый цвет: стены, потолки, халаты, наволочки, смирительные рубашки, лица соседей по палате. Да, угрюмые, бледные, не знающие солнца лица. И когда вокруг только белое, день за днём, так хочется туда, где буйствуют остальные краски. Из-за толстых и вечно холодных стен кажется, будто мир снаружи ярок до необычайности.

– Поэтому многие от безысходности создают это буйство в собственной голове. А ведь я мечтал когда-нибудь написать и о заведеньице подобного рода! – воскликнул Капустин, видимо надеясь на мои услуги консультанта и по этой части.

– Ничего интересного для читателя, поверьте, – заверил я. – С виду всё размерено, тягостно и скучно. Страшно там, внутри, но понять этого, не ощутив на себе, невозможно. Собственный недуг усугубляется безумием окружающих. От умалишённого можно ожидать всего, в любой момент. И чем больше рассудка осталось в человеке, тем труднее ему его сохранить в подобных условиях…

– Вам, как я полагаю, удалось? – прервала нить моих рассуждений Елизавета.

– Будем надеяться, – я вымученно улыбнулся.

– Это в наших с вами интересах, Лизон, – снова подмигнул писатель. – А многих получается излечить от умственной болезни, по вашему личному опыту?

– Вы имеете в виду мой опыт в качестве пациента? – уточнил я.

Капустин и его супруга одновременно кивнули.

– Только очутившись по ту сторону решёток, я осознал, насколько бессмысленна наша современная медицина с точки зрения душевных расстройств. Человек освобождается от безумия исключительно по воле божьей – таково моё мнение. А все эти глупейшие издевательские процедуры и снадобья лишь мешают, а порой и губят всё дело.

– Я почему-то именно так и полагала, – высказала свои мысли вслух Елизавета.

– Думаете, почему я смею с такой уверенностью делать выводы? В начале своей медицинской карьеры я имел опыт работы в одной из психиатрических лечебниц. Ещё во время учебы я интересовался психиатрией, готовился посвятить себя именно этому разделу медицины. Возиться с человеческими органами мне казалось неинтересным и бесперспективным занятием.

– И долго вы там работали? – поинтересовалась женщина.

– Не очень. Ознакомившись с методами, применяемыми к пациентам, а также попытавшись привнести что-то своё, я в результате разочаровался. Хотя, честнее, конечно, это назвать полнейшим непониманием предмета.

– Но, тем не менее, этот предмет вам удалось познать с обеих, так сказать, сторон, – подытожил Капустин.

– Как вам, наверное, тяжко пришлось, – посочувствовала мне его супруга.

– На самом деле мучился я, как вы изволили заметить, недолго. Ибо три года, проведённых в палате душевнобольных, я существовал лишь физиологически, моё сознание полностью отключилось от внешнего мира. Я продолжал находиться в Зелёных Камнях. Но, тем не менее, мне удалось выкарабкаться. Мой мозг всё-таки смог переварить терзающую его память.

– А вы не боитесь, что…, – Капустин замялся.

– Что по возвращении туда у меня могут снова начаться проблемы? – договорил я за него. – Не думаю. Я пережил это раз и навсегда, да и визит наш будет столь мимолётен, что для каких-либо беспокойств нет ни малейшего повода.

Некоторое время мы ехали молча. Слышно было лишь поскрипывание колёс, да топот и похрапывание лошадей…

Очнувшись от полусонного состояния, в которое погрузила меня наша размеренная езда, я протёр глаза и встряхнулся, прогоняя остатки сна. Капустин смотрел в окно. Его жена дремала, снова положив голову мужу на плечо: шляпка её немного сползла, рот был чуть приоткрыт.

"А она недурна, – подумал я, – и, похоже, не так глупа, как казалась".

Капустин как будто догадался о моих мыслях и понимающе улыбнулся.

Сидя напротив своих благополучных экскурсантов, явившихся из совершенно другой жизни, я ещё не предполагал, какая трагедия их ожидает. Это, безусловно, моя вина – я не должен был соглашаться везти их в Крепость. Не стоило ворошить прошлое. Не следовало извлекать на свет замурованную в Зелёных Камнях истину…

– Прибыли! – крикнул извозчик.

Мы выбрались из экипажа. День был в самом разгаре. Елизавета восхищённо взирала на высящуюся за воротами Крепость.

С другой стороны железных ворот раздался знакомый недовольный голос:

– Кого там ещё нелегкая принесла?

– Открывай, Наумыч! – откликнулся извозчик. – К тебе писатель из города. Про тебя книжку будут писать, как ты тут исправно болото сторожишь.

Забренчала цепь, и из приоткрывшихся ворот показалось усеянное глубокими морщинами лицо с густой рыжей бородой. Это был Наумыч – бессменный сторож уездного тюремного управления.

– Ты чего несёшь, бес горластый? – выругался он, настороженно оглядывая непрошеных гостей. – Яков Михайлович! – узнав меня, он сразу подобрел. – Уж не мерещится ли мне? Какими судьбами?

– Нет, не мерещится, Наумыч, – ответил я. – Ну, как ты тут, как здоровьишко?

– Да что мне станется.

– Одичал, поди, болотная душа? – крикнул извозчик.

– Я вот сейчас возьму оглоблю, да в болоте-то тебя искупаю, чёрт верёвочный! – огрызнулся Наумыч.

Извозчик добродушно засмеялся. Я подал сторожу бумагу:

– Кресс тут всё тебе изложил. Мы, Наумыч, с гостями немного побродим. Ты мне только ключи дай, да пару фонарей.

– Бродите, сколько влезет, – сторож, щурясь, вглядывался в документ, бросая беглые взгляды на писателя с супругой, – токмо не ломайте ничего.

Наконец, он распахнул ворота, и экипаж неспешно заехал во двор.

Пока извозчик распрягал лошадей, а Капустин, задрав голову и придерживая шляпу, разглядывал Крепость, мы с Наумычем обсуждали наш стариковский быт.

– Простите, любезный, а где у вас здесь уборная? – к нам подошла смущённая Елизавета. Похоже, её снова укачало.

– А вон там, за амбаром, – показал рукой сторож. – Пойду фонари принесу.

Наумыч отправился к себе в сторожку, а я подошёл к Жоржу.

– Да-а, выглядит внушительно! – восторженно высказался он, продолжая глядеть наверх.

Я тоже задрал голову. Знакомый мрачный силуэт Крепости заставил меня поёжиться от пробежавших по спине ледяных мурашек.