– Но ведь теперь критяне нам не враги? – поинтересовался Геракл.
– Нет, теперь, конечно, нет. И большая заслуга в том принадлежит Персею и твоему деду Электриону. Теперь критяне являются к нам только с вестями от богов.
Лишь только повозка снова тронулась в путь, юный герой погузился в мечтания. Он вспоминал свое путешествие с Афиной и сопоставлял его со своим теперешним путешествием по земле. Если небесные страны не враждовали друг с другом, а враждовали лишь со стражниками Аида, то на земле все было проникнуто воинственным противостоянием непосредственных соседей. Как могло так получиться? Разве земля не производит для всех в достатке пищи? Разве духи, которых готовит для жизни в земных морях Европа, не помогают всем кораблям и критским, и ахейским, и минийским? От Иолка до Крита… это была вся земля, которую Геракл мог объять своим разумением. Скольким городам, скольким народам уготовано было судьбой жить на ней бок о бок! И, казалось бы, отчего не жить в мире и являться друг к другу либо с товаром, либо, как те самые критяне, с вестью от богов?
И тогда Геракл вспомнил то бескрайнее небесное море, на одном из островов которого обитала Европа. Рядом с этими островами – незаселенная твердь. Он представил это пространство многолюдным, полным разнообразной жизни, блистательных городов, подобных тем, что он видел у финикийцев. Вот он стоял около… то ли храма, то ли дворца с множеством колонн, к которому со всех сторон вела многоступенчатая лестница. Колонны были там чисто-белыми, не как на земле, и к тому же казались необычайно легкими, будто вытесанными из облаков. Крыши отсутствовали. Это Геракл уже знал – крыши в этом мире только мешали бы. Небо между колоннами было темным: сумеречным ли, предрассветным ли – юный герой не мог понять. Вошедшему внутрь колоннады представала еще одна, в которой колонны были выше и чуть тоньше предыдущих. За этой колоннадой вставала следующая, за нею другая… Вложенное в это сооружение искусство явно превосходило все доступное смертному человеку. Даже работавшему на Крите кекропийцу Дедалу, слава о котором гремела в те времена по всему ахейскому миру, было бы не под силу расставить колонны так, что их внутренние ряды были бы совершенно не видны извне. Колоннады так загадочно окаймляли одна другую, что блуждать между ними можно было дни напролет. Продвигаясь внутрь этого необычного сооружения, Геракл потерял счет концентрическим кругам и, вместе с тем, стал замечать, что материал колонн постепенно меняется. Камень, обладавший на вид облачной легкостью и светившийся слабым собственным светом, сменялся искрящимся, твердым на вид, но все более и более прозрачным кристаллом. Предчувствие чего-то необыкновенного охватило Геракла. Последняя колоннада была ярко освещена. Не увидев перед собой нового ряда колонн, юный герой осмотрелся по сторонам. Убедившись, что никто его не видит, он обнял одну колонну: она была уже настолько тонка, что почти умещалась в обхват его правой руки. От нее шла приятная прохлада. Тогда юный герой решился посмотреть вверх. Ему пришлось сильно щуриться, ибо свет звезды, к которой устремлялись высоченные колонны, был через чур ярок. Нет сомнений, это был Аполлон… Его свет будто бы стал заметно ярче со времени путешествия с Афиной. К нему подобно колоннам устремлялось тут и все существо Геракла.
Но всего этого на самом деле не было. Небесная страна, Олимп, все еще оставалась пустынной. Это Геракл знал наверняка. Но кроме этого он знал, и то что Аид не дремлет. Там все кипит… не жизнью, нет, увиденное в Аиде жизнью Геракл не мог назвать… подобием жизни, разве только. Лиловое сияние, бездна, которую он поначалу принял за озеро и в которой он увидел горгону… Кажется, увидел ее юный герой и в этот раз, и одна из змей, выпрыгнувших из ее головы больно ужалила его в ногу.
Геракл очнулся и вздрогнул. Кругом была темнота. Освещал дорогу лишь факел в руках Амфитриона. Тем не менее, на ноге в месте предполагаемого змеиного укуса ему удалось разглядеть грязный след, очевидно, от камня, вылетевшего испод копыта встречной лошади: обернувшись, Геракл действительно увидел позади уносившегося прочь всадника. Блуждание по небесному храму заняло немало времени: Истм, узкий перешеек, разделяющий два моря, Коринф, Немея и даже Микены остались позади. Путники были уже давно в Пелопоннесе и, больше того, почти у цели.
– Что с тобой, Геракл? – спросил Лаодамант. – От самых Мегар ты сидел без движения и не проронил ни слова, а теперь еще и дергаешься.
В этот момент на дороге показались молодые люди, видом напоминавшие пастухов. Они будто бы ждали кого-то. Поравнявшись с ними, Клит остановил повозку.
– Не знаете ли вы, где ночует персеев сын Алкей? – обратился к ним Амфитрион.
– Амфитрион? – спросил один из них.
– Да.
– Отец ждет тебя. Его стада вон на той горе.
Пастухи запрыгнули в повозку. С ухоженной дороги, соединявшей Микены и Тиринф пришлось быстро свернуть на ухабистые тропы, проложенные между полей. В конце концов они уперлись в подножие горы, где повозку пришлось оставить совсем. Клит с одним из пастухов взяли под уздцы коней и отвели их наверх к стойлу. Остальные поднялись им вслед к пастушеской хибаре, около которой на двух кострах кипели чаны, источавшие запах вареного мяса.
Завидев приближающийся свет факелов, Алкей, коренастый небольшого роста лысый старичок с короткой, аккуратной бородкой, выбежал из дома навстречу гостям с криками радости, обнимая каждого из гостей по очереди:
– Вот, молодцы, мои ребятки! Не зря же я вас послал! Дождались-таки, привели! Лаодамант, здравствуй! Амфитрион, сын родной! Геракл, златокудрая ты моя отрада! Вот ради кого и вправду стоило жить на свете! Представь, слухи о тебе проникли и к нам, простым пастухам.
– Таким ли уж простым? – отвечал отцу Амфитрион с притворно-лукавой улыбкой. – Ведь как-то же вы узнали о нашем приезде?
– Случайно! Просто есть еще люди при тиринфском дворе, которые по старой памяти оповещают меня обо всем, что там происходит. Кстати, пеняю тебе, Амфитрион! Почему я узнаю о приезде сына таким способом, а не напрямую от него самого?
– Так ведь я знаю, что в это время тебя нет в городе. Не известно, куда к тебе гонца-то слать. Но мы, так или иначе, отыскали бы вас.
– Ладно-ладно, не оправдывайся! Перед отцом ты всегда виноват, – в шутку поругал Алкей своего сына. – Давайте лучше присядем. У нас как раз и еда подоспела.
У проголодавшихся с дороги гостей текли слюнки. Каждый из них получил по большой глиняной миске. Миски моментально наполнилась отваром и куском мяса на косточке. Алкей вынес из дома кувшин со специально для гостей приобретенным вином – пастухи обыкновенно обходились родниковой водой. Каждый из фиванцев отметил, что давно уже не ел с таким удовольствием, на что все трое получили приглашение от персеева сына приезжать в их края почаще. Впрочем, дела, предстоявшие гостям на завтра, не позволяли на долго расслабляться.
– Отец, если ты знаком с делами Сфенела, известно ли тебе что-нибудь о том, что он хочет от нас? – спросил Амфитрион.
– Боюсь, Амфитрион, я мало чем смогу помочь вам. До меня доходят лишь сведения о том, что брат не в себе из-за дел с Критом.
– Что случилось?
– Да вот, говорят, что Минос грозится закрыть нам критские рынки. Тогда прийдется плавать по маленьким островам, а там все продают в тридорога.
– Это серьезно. А что же такого Сфенел натворил?
– Ну как, он ведь отца Алкмены от морских дел отстранил, передал все в руки молодых. А у тех то корабли потонут, то грузчики в порту товар побьют, то, бывает, привезут товар на Крит, а оказывается, что его вдвое меньше, чем требовалось. Вобщем, нет порядка в делах. От того критяне и недовольны. А что вам написал Сфенел на письме?
– Да вобщем, пустым было его письмо. Он предлагает нам дружбу, но непонятно, на какой почве. Наши интересы никогда не соприкасались.
– Значит так, еще раз, по моим сведениям, брат сейчас серьезно озабочен Критом. О ваших фиванских делах мне известно одно: он пришел в бешенство, когда узнал, что к ним причастен Геракл. Еще мне известно, что он не мало сил приложил к тому, чтобы разузнать о тебе побольше, – Алкей показал на Геракла пальцем. – Так что, будьте готовы все трое и ты, Геракл, в особенности. Думаю, что Фивам как городу он мало что может предложить, – ему сейчас не до вас, – но тебя лично он будет всячески испытывать. Не поддавайся ему! Да еще, имейте в виду вот что. На суше у Тиринфа все отнюдь не так плохо, как на море. Есть толковые военачальники, и потому Сфенел имеет вид на Микены.
– То есть, как?
– Так. Задумывается о войне. Быть может, не сейчас, но в будущем, в течение лет десяти.
– Вот это новость! Ну спасибо, отец! Кроме как через тебя, мы едва ли об этом узнали бы.
– Так я же говорю вам, приезжайте чаще. Слава Фив гремела бы уже далеко за морями, имей вы меня своим постоянным осведомителем, – Алкей подмигнул правым глазом Лаодаманту.
– Ну и для тебя дорога на север открыта. Мы тоже всегда рады тебя видеть.
– Нет уж, друзья, – сказал Алкей, тяжело вздыхая, – столь далекие странствия для меня уже в тягость. После того, как умерла Астидамия, я стал как-то особенно привязан к этим местам.
– Как там Анаксо? Не жалеешь что отдал ее за Электриона?
– Нисколько! Электрион ведь не то, что я – любой юноша позавидовал бы его оборотливости.
– Просто, как мне показалось, не все у них шло гладко.
– Что правда, то правда. Было такое время, но давно прошло, к счастью. Тогда Электрион был все еще в нерешительности после ухода с царской службы, один без сыновей, так что в начале ей было тяжело. Но, как он сам мне признался, именно Анаксо вернула его к жизни. Теперь он полон сил, его собственные корабли ходят теперь снова на Крит, и он собирается строить новую гавань аж где-то вон там, за горами, чтобы не зависеть от Сфенела и его молодой братии.
– Вот, молодец!
– Да, мальчик их растет, ему уже двенадцать лет: и корабельному делу учится, и меч уже очень уверенно держит в руке. Так что у Алкмены снова есть настоящий брат.
– Жаль только, она с ним совершенно не знакома. Она видела его совсем малышом.
– Так а что же вы не взяли ее с собой? Она замечательно провела бы время с Анаксо.
– Ну мы, все же, по делам…
– По делам, по делам… – негодовал Алкей, – ну хоть до послезавтра остаться не помешают вам дела ваши?
– Не помешают, – ответил Амфитрион.
– Это хорошо. Я договорился с Электрионом. Он ждет нас всех у себя. Там-то и увидишь и свою сестру и ее мальчика. А теперь, друзья, раз уж вы тут по делам, давайте-ка будем спать. Вам завтра ко двору. Надо себя в порядок привести. Мои ребята вырыли тут купальню на ручье: можно почти в полный рост стать. Водичка чистая, ключевая. Завтра с рассветом покажу вам. Прошу прощения, – стал оправдываться старик, увидев сморщившееся лицо Лаодаманта, – но у меня тут не царский дворец. Я знаю, что твое тело носит царственную отметину, но, поверь, здешним нимфам до нее нет дела: и меня, персеева сына, и простых пастухов они любят одинаково. Спать тоже прийдется не в царских покоях. Над головой либо соломенная крыша, либо звездное небо – выбирайте.
Пастухи Алкея вместе с Клитом уже давно спали несмотря на неутихающие и довольно громкие разговоры. Гости разобрали оставшиеся ложа: для них предусмотрительно оставили три, расположенных одно над другим. Сам же хозяин лег на улице. Геракл взобрался на самый верх. Он обдумывал все, что услышал от деда, и не мог взять в толк, чем же руководствуется Сфенел, отстраняя от управления людей, способных принести городу большую пользу. Потом он вспомнил про змеиный укус. «Нет, эти горгоны, – думал он, – все же не плод воображения. Меня эта змея пыталась укусить в ногу, а вот Сфенел ужален не иначе, как в самое сердце. И как же это старик Персей, который сам с этими горгонами бился, не досмотрел? У себя-то под носом…»
Глава 6.
Твердыня Тиринфа, представшая в лучах утреннего солнца, произвела на Геракла неизгладимое впечатление. Она возвышалась практически на ровном месте совсем недалеко от моря. Здесь не одна стена защищала город. Стены были организованы причудливым образом, замыкая собой разные его части. Прием, который Геракл применил при захвате Орхомена, здесь бы не сработал, – это юный герой понял сразу: беспрепятственно пробежать от одних ворот до других было нельзя. Дворец тоже превзошел величиной и великолепием все, что Геракл видел раньше.
Переговоры оказались, как ожидал и Амфитрион, и его отец, малосодержательными. Сфенел принял гостей с приличествующей царскому дому обходительностью, но без теплоты, с которой обычно встречают родственников. Из существенных вопросов было поднято три. Сначала царь долго убеждал Амфитриона, что союз с Тиринфом куда выгоднее для Фив, нежели союз с северными миниями. Фиванский военачальник отвечал на это, что еще несколько месяцев назад их город был бы счастлив иметь союзников в Пелопоннесе, но теперь, когда у них в составе области есть Орхомен и с ним большое число миниев, союз с северным соседом для Фив куда важнее, ибо многие южные минии имеют родственников на севере. Затем, Сфенела волновали связи Фив и Кекропии. Амфитрион заверил его, что поставка луков была осуществлена усилиями одного частного лица, имя которого должно быть ему, Сфенелу, известно. Сфенел подтвердил, что располагает сведениями о Феспии. Далее, царь Тиринфа поинтересовался о том, правда ли, что Креонт решил не передавать власть потомку Кадма, а сделать после себя правителем Геракла. Когда же в ответ Амфитрион сказал, что это чистая правда и заметил, что царь Тиринфа, несмотря на значительную удаленность, хорошо осведомлен о фиванских делах, Сфенел встал и, подойдя к Гераклу, пожал ему руку. На этом переговоры были завершены. Юный герой все внимательно слушал. Лаодамант откровенно зевал, ибо плохо спал ночью.
Во время обеда не произошло ничего примечательного. После трапезы гостей повели на стены. Сфенел с гордостью показывал новые укрепления, сделанные по его приказу. Амфитрион напоминал о том, как все было раньше и что делалось на его памяти. А вечером для гостей был устроен пир, на котором Амфитрион познакомился с тиринфскими военачальниками и убедился в правоте отца: свое дело они знали хорошо.
Для троих юношей царь приказал накрыть отдельный стол: Лаодамант, Эврисфей и Геракл возлежали в небольшой комнате. Сын Сфенела принялся с увлечением рассказывать о Крите, о богатствах его дворцов, с которыми ни в какое сравнение не идут ни микенский дворец, ни тиринфский. Рассказывал он и о куда более дальних плаваниях, когда в течение нескольких дней кругом не видно ни одного острова и вообще никакой земли. Где-то далеко на западе, говорил он, нашли они большой остров, горы на котором полны меди. Во всяком случае такого обилия рудознатцы не видели больше нигде. На этом острове ему, Эврисфею, удалось однажды побывать, но еще дальше на западе есть столь же обильные земли, о которых он только слышал. Юных фиванцев завораживал рассказ сфенелова сына. В Фивах в те времена о таком, конечно же, и мечтать не могли. Геракл расспросил Эврисфея обо всем: сколько плыть до этого самого острова, какие земли встречаются по дороге, есть ли на острове туземный народ. Оказалось, что остров, по всей вероятности, совершенно безлюден. Эврисфей не мог сказать наверняка, потому что тиринфяне сами только-только начинали остров осваивать.
Дальше речь зашла о вине и о способах приготовления пищи. Этот разговор с удовольствием поддержал Лаодамант. Он похвастался перед Эврисфеем угрем из Копаиды, – такого лакомства действительно в Пелопоннесе не знали. В свою очередь сын тиринфского царя заметил, что у них лучше, чем где-либо, умеют делать козий сыр. Лаодамант охотно признал это, взяв с тарелки очередной белый кубик и запив вином. Не обошел Эрисфей вниманием и то, что делал Геракл у Феспия. Тут фиванцы впервые узнали о том, какая молва пошла по свету об амфитрионовом сыне и изумились. Эврисфей этому изумлению не поверил, сочтя его за проявление скромности.
Потом он расспрашивал гостей о воинских делах. Молодой персеид не мог взять в толк, как Геракл решился вот так, не имея оружия и никогда раньше не бывав в битве, дать бой уверенному в себе и подготовленному врагу. На его, Эврисфея, взгляд это было чрезвычайно рискованным предприятием: ведь что-то где-то могло сорваться, и тогда… Но еще более безумным по мнению Эврисфея было то, что расстреляв и уничтожив войско Эргина, фиванцы пошли на штурм враждебного города. Это он счел особенной дерзостью – ведь уже и так им, фиванцам, выпало сполна счастья. Геракл не находил толком что ответить. Он признавал, что со стороны то, что он делал, действительно выглядело как подобие безумия, но о каком-то ином образе действий он и теперь, по прошествии времени думать не мог. Ему грозила выдача врагу, – объяснял он Эврисфею, – и практически неминуемая позорная казнь. Да и положение Фив было хуже некуда. Так что, потерпев поражение, Геракл, да и все фиванцы едва ли в чем-нибудь потеряли бы. Лаодамант все подтвердил.
Сын Сфенела стал проникаться уважением к будущему правителю Фив, но все же не мог отделаться от мысли, что тот – просто-напросто счастливчик, баловень судьбы. Будучи уже изрядно навеселе, он приказал вынести из комнаты стол и ложа и предложил юному герою бороться. Геракл долго не соглашался, ссылаясь на то, что борьба на твердом полу может быть опасна, но в конце концов дал свое согласие. Оказавшись не единожды положен на лопатки и получив несколько болезненных ушибов, Эврисфей признал себя побежденным. Теперь он понимал, что, выступая против Орхомена, Геракл опирался на настоящую силу.
Ложа и стол внесли обратно. Вино и время, проводимое в беседах, потекли дальше. Юный герой уже стал с облегчением подумывать о том, что Амфитрион и Алкей наверное все же оказались неправы, – никакого испытания со стороны тиринфян ему, Гераклу, до сих пор сделано не было, а день уже близился к концу. Сотрапезники уже не раз хотели расходиться, но всегда отыскивали новый повод, чтобы выпить очередную чашу, и тут Эврисфей, наконец, решился заговорить с Гераклом о том, о чем хотел заговорить с самого начала:
– Скажи, Геракл, тебе нравится у нас? – спросил он.
– Конечно! Ваш город прекрасен, – ответил юный герой.
– Вот скажи мне, только честно, не таясь: что ваши Фивы в сравнении с нашим Тиринфом?
– В Фивах я знаю каждый уголок, знаю окрестности, знаю людей, и люди меня знают. Одним словом, Эврисфей, в Фивах я – настоящий царь.
– Настоящий царь Фив сидит рядом с тобой. Не так ли? Это его предки столетиями были царями на Кадмее. А ты, ты, Геракл, – тиринфянин! И посмотри на наш город: мы ходим в такие далекие моря, куда Фивы еще и носа не совали. Наши стены, я слышал, втрое выше ваших. Мы готовим поход на Микены и тогда в скором времени вся торговля с Критом будет в наших руках! Это будет такая мощь, какой еще не было в ахейском мире, понимаешь? И ты, как потомок Персея, имеешь полное право быть ей приобщенным. А людей ты узнаешь – я познакомлю тебя с теми, с кем надо. И по окрестностям провезу. В три дня ты будешь в курсе всех наших дел.
Лаодамант заволновался. Отяжеленный выпитым вином, он почувствовал, как виски его застучали. Яснее ясного было, к чему клонит Эврисфей. Прояви Геракл слабость и прими он предложение сфенелова сына, над ним, кадмовым потомком, снова повисло бы бремя царства, но, к счастью для него, юный герой был в своих намерениях тверд:
– Прости, Эврисфей, но я не верю тебе, – сказал он. – Для того ли мои деды, Алкей и Электрион, отстранены от тиринфских дел, чтобы я был к ним приобщен?
– Забудь о стариках, брат! Мы с тобой рождены в один день, чтобы править вместе! Ты ведь видел сегодня с крыши дворца залив? Вот представь, левая сторона будет твоей, а правая моей. Мы не будем чинить друг другу препятствия, а будем лишь сообща выступать против наших врагов.
– Нет, Эврисфей, у меня своя дорога. А та мощь, о которой ты говоришь… единственной ее целью я вижу благополучие Сфенела. Иначе он не отстранил бы от власти братьев. Да ведь и нас вы позвали только тогда, когда поняли, что Фивы, хоть и в отдаленном будущем, но все же могут представлять для вас угрозу.
– И все же, подумай еще раз, Геракл.
– Мне не о чем думать. Лаодамант, пойдем, нам завтра в дальний путь.
Несколько одутловатое лицо Эврисфея враз обмякло.
– Как? Вы больше не останетесь? – спросил он.
– Нет, нам в самом деле пора. Благодарим тебя. Мы хорошо провели время.
– Ну что же, счастливо!
– Доброй ночи!
Изрядно утомленные, Геракл и Лаодамант пошли по запутанным коридорам дворца к своим покоям. Юноши и вправду наслаждались обществом Эврисфея, ибо рассказывал он интересно и увлекательно о том, о чем в Фивах они ни от кого не могли узнать. Но для Геракла эта последняя выходка с предложением тиринфского царства испортила все. Впрочем, юный герой не знал еще, какое испытание уготовил ему самолично и даже в тайне от сына царь Тиринфа Сфенел.
Уже почти у самых дверей гостевых покоев Геракла и Лаодаманта окликнул какой-то щупленький человечек. Фиванцы узнали его: он присутствовал на переговорах и все время что-то записывал.
– Умоляю вас, подождите немного, – суетливо сказал он, – у Сфенела есть к вам какое-то дело.
Он выкрикнул сначала какое-то имя и вслед за тем: «Они здесь!» Из уходящего в сторону прохода донеслось шлепание убегающих ступней.
– Что случилось? – спросил Геракл.
– Право, не знаю, – ответил человек, – но умоляю вас подождать. Его сейчас позовут.
Вскоре из того же самого прохода послышались быстрые шаги и заколебался отражаемый стенами и приближающийся свет факела. Подошедший Сфенел выглядел несколько взволнованным.
– Вот, Сфенел, как ты просил, фиванские гости, – заискивающе сказал царю щупленький человечек. В высшей степени неубедительно он пытался изобразить удовольствие от исполнения каждого приказания.
– Хорошо. На сегодня ты свободен, – ответил ему Сфенел.
Человечек удалился в том направлении, откуда пришли Геракл с Лаодамантом.
– Геракл, у меня дело к тебе, – сказал царь.
Юный герой обратился к кадмову потомку:
– Я скоро вернусь.
– Прости, что забираю у тебя друга, – извинился Сфенел перед Лаодамантом и пожелал тому приятных снов.
Геракл же вместе с сыном Персея направилcя по боковому проходу.
– Что все-таки случилось? С отцом все в порядке? – волновался юноша.
– Да, в порядке, в порядке… – ответил царь и посмотрел на гостя какой-то странной нервной улыбкой, – сейчас увидишь.
Шли они совсем недолго. В конце прохода они поднялись по ступеням, затем как-то оказались на открытом воздухе, но не на улицах города, а где-то на верхних этажах дворца. По этому открытому пространству они обогнули часть здания, снова вошли внутрь и поднялись еще выше. Эта лестница привела их ко входу в большой, прямоугольный и хорошо освещенный зал. Геракл едва успел осмотреться и полюбоваться искусной росписью, как Сфенел дважды громко хлопнул в ладоши. После этого началось настоящее действо. Через вход с противоположной стороны зала двумя стройными рядами начали заходить девушки. Они выстраивались вдоль боковых стен до тех пор, пока не заняли их и, вдобавок, еще и противоположную стену. Все без исключения девушки были одеты в белые платья, затянутые поясами. Стояли они строго по росту: ближе к Гераклу – те, кто пониже, и дальше, соответственно, те, кто повыше. В каждую из колонн были вкраплены по три старшие женщины. На них были темно-красные с золотой вышивкой платья. Прийдя на свои места, они вышли из общего строя, встав позади более юных участниц этой странной процессии.
В зале на некоторое время снова воцарилась тишина. Геракл был ошарашен и, в самом деле, не знал, как ему себя вести. Он вопросительно посмотрел на Сфенела. Царь сделал достаточно красноречивый жест, приглашая гостя пройти внутрь. Геракл сделал несколько шагов, но затем обернулся назад: Сфенел махнул ему рукой, чтобы тот, не боясь, продолжал движение. Юный герой принялся рассматривать девушек. Они были самые-самые разные. Наиболее высокие стояли у противоположного входа в зал. Одна из этих тиринфянок, смотревшая на Геракла сверху вниз, напоминала ему гостий из неведомых северных стран, которые время от времени останавливались в Фивах: она была голубоглаза и с волосами белее снегов Парнаса. Вот другая тиринфянка, ростом пониже и потемнее, с выраженной даже под платьем округлостью бедра и полными губками. Вот третья – стройная и светловолосая с легким рыжеватым оттенком и милыми веснушками. Рядом с нею – такая же стройная, но темная, чем-то отдаленно напомнившая Гераклу дочь Феспия Эрато. Все они были по-своему хороши, от каждой исходил свой круживший голову аромат. Как показалось Гераклу, платья у всех девушек были одеты не на хитон, а на голое тело. При этом, их взгляды мало соответствовали созданной их красивым выходом торжественной обстановке. Они боялись встретиться глазами с Гераклом и вообще, как ему показалось, были невеселы.
– Я слышал от моего учителя Лина, – сказал юный герой, обойдя круг и вернувшись к Сфенелу, – что на каких-то островах так выстраивают хор. Они что будут петь?
Со своей стороны сын Амфитриона не сомневался в том, что петь эти девушки не будут. Но для чего же тогда собрал их царь в этом зале?
– Они хотят порадовать тебя, Геракл, а как, об этом ты сам у них и спроси, – попытался ободрить недоумевающего юношу Сфенел, но его улыбающееся лицо сохраняло какую-то странную неуверенность. – Ну, смелее!
Гераклу ничего не оставалось, как обратиться к девушкам. Чтобы далеко не ходить, он направился к одной из самых маленьких тиринфянок. Как и сам сын Амфитриона, она была огненно-рыжей. Особенно отличали ее необыкновенно добрые светло-зеленые, как весенняя листва, глаза. Едва поняв, что Геракл собирается заговорить с ней, она испугалась, покраснела и опустила взгляд.
– Как твое имя? – спросил юноша со всем возможным участием, видя ее смущение.
– Я Метанира, дочь Амафонта, – ответила девушка.
– Амафонт – один из наших виднейших торговцев, – раздался от входа голос Сфенела.
Прислушавшись к нему, Геракл лишь слегка повернул голову в его направлении, но быстро вернулся к своей собеседнице.
– Скажи мне, Метанира, – спросил он снова, – для чего вы собрались здесь и как хотите меня порадовать?
Девушка отвечала неохотно, медленно и явно заученными словами:
– О Геракл! Нам известно, что люди называют тебя сыном бога… Потому… для нас большая честь видеть тебя здесь. Я и мои подруги, – тут Гераклу показалось, что Метанира едва ли не всхлипнула, – мы готовы подарить тебе свою невинность и исполнить любое твое желание.
Пока несчастная Метанира открывала Гераклу цель этого представления, Сфенел осторожно, чтобы не спугнуть ни девушки, ни фиванского гостя, приблизился к ним.
– Как это понимать? – обратился Геракл к царю.
– А что? Разве Метанира недостаточно ясно объяснила? Мы собрали для тебя сто девушек из самых знатных семейств нашего города. Ты волен выбрать любую из них или нескольких или всех вместе, хочешь – по отдельности, хочешь – сразу. Как тебе будет угодно.
– Сфенел, могу я сказать тебе пару слов наедине?
Юноша вывел из зала сына Персея. Внутри у него все клокотало, но он понимал, что впрямую рассердиться сейчас было бы неуместно.
– Послушай, Сфенел, – сказал царю Геракл, когда они спустились на несколько ступеней по темной лестнице, – я знаю, что, находясь в гостях, невежливо отказываться от угощений и даров. Но этот подарок я в самом деле принять не могу.
– Как так? – возмутился Сфенел. – Ведь я узнавал, и мне стало известно, что, находясь у Феспия, ты…
– Все верно, – прервал Геракл речь царя, не желая, однако, его переубеждать. – Твои люди тебя не обманули, но, как говорят, товар не по купцу.
– Что ты имеешь в виду?
– Да то, что в Фиваиде в деревнях девушки краше. А уж про тех, что показываются при дворе Креонта, я и вообще молчу. Я не хотел говорить при твоих тиринфянках.
– Как так?
– Ну так. Приезжай к нам в гости – убедишься сам, – пригласил он царя, хорошо понимая, что тот не приедет. – Да и подарками мы уже обменялись, и мне как-то… не с руки…
– Понимаю, но все же…
– Сфенел! Я надеюсь, что ты в самом деле понял меня. Скажи, что я плохо себя почувствовал, устал или еще что-нибудь. А то они ведь все сгорают от желания, – ехидно улыбнулся юноша. – Счастливо тебе!
Прийдя в свои покои, Геракл поднял уже засыпавшего Лаодаманта. Затем, они вместе подняли Амфитриона, и уже втроем – давно видевшего сны Клита. Юный герой ни мгновения больше не хотел оставаться в этом доме. Далеко за полночь фиванцы достигли хижины Алкея. Там все поначалу перепугались, ибо посреди ночи собаки подняли необычно громкий лай, но в итоге были рады снова видеть у себя столь редких и столь дорогих гостей. Этот долгий-предолгий день закончился для путников там же, где и начался.
Засыпая, Лаодамант благодарил богов за то, что Геракл выдержал все испытания и теперь вернется со всеми в Фивы. Амфитрионов же сын в душе посмеивался над Сфенелом. «Да…, – думал он, – в делах Эрота все же нету на свете мужа искуснее кекропийца Феспия.»
Глава 7.
Следующий день фиванцы вместе с Алкеем, как и предполагалось, провели у Электриона. Тот жил в городе Мидее, что между Тиринфом и Микенами. Дом его был, конечно, не как пастушеская хижина амфитрионова отца, но все-таки тоже очень и очень скромным. Далеко не бедный Электрион объяснял это тем, что его любимые дома плавают по морю. Путешествия были его страстью, разделяемой так же и Анаксо. Бесстрашно, даже с грудным ребенком на руках, сопровождала она его всюду – и на Крит, и на тот, пока безымянный остров, о котором рассказывал Гераклу Эврисфей, и в Италию и в куда более дальние как западные, так и восточные моря и земли. Уйдя с царской службы на вольные хлеба, Электрион стал без опаски плавать всюду, а не только по налаженным городом связям. Так что фиванцам было о чем с ним потолковать.
Его и Анаксо сын впитал запах моря и корабельной сосны даже не с молоком матери. По словам родителей, он был зачат на корабле во время одного из плаваний. Так вот этот двенадцатилетний Иолай – так звали сына Электриона – тоже подпал очарованию Геракла. Совсем юный и столь щедро одаренный юноша, уже побывавший в битве и получивший первый удачный опыт начальства был, конечно, примером для мальчика. Иолай рассказывал Гераклу о путешествиях с отцом и матерью. Глубокое не по годам знание дела сочеталось у него с детской увлеченностью: он не только знал многое о тех странах, где ему удалось побывать, о расстояниях и длительности пути в то или иное место, об опасностях, подстерегающих путника, о неблагоприятных ветрах, течениях, мелях, – помимо этого он изумлялся тому, что в своих путешествиях нигде и никогда они не встречали края земли: больше того, всюду от местных племен они узнавали об их еще дальше живущих соседях. Ничтожными показались Гераклу сведения из рассказа Эврисфея, взгляд сфенелова сына – мелочным в сравнении со взглядом этого почти еще совершенного ребенка. Почувствовав в Иолае родственную душу, юный герой поведал ему о странах, куда нельзя доплыть на корабле и дойти посуху, странах, в которые душа человека попадает после смерти и в которых живут боги. Это вызвало у слушавшего с раскрытым ртом сына Электриона массу вопросов, отвечать на которые Геракл отказался, сославшись на то, что он уже и так рассказал очень многое и что ему, Иолаю, надо сначала это хорошенько обдумать.
Der kostenlose Auszug ist beendet.