Милая Калли!
Угадай, кто навестил меня сегодня! Моя сестра Минерва. Я читала газету и даже не заметила, что она пришла, пока ее тень не упала на мою койку. Понимаешь, с тех пор как ты родилась, меня никто не навещал. Правда, я никого и не ждала. Никто мне не нужен. Но вот она – моя сестра, стоит надо мной, и лицо у нее серьезное, будто барельеф в церкви.
– Привет, Сеффи.
– Привет, Минерва.
Я отложила газету.
Прошло несколько секунд. Мы смотрели друг на друга.
– Как рука? – спросила я наконец.
Ну да, ты ведь не знаешь: твоей тете Минерве прострелили руку, когда я была тобой беременна на седьмом месяце. Надо ли объяснять, кто это сделал? Думаю, к тому времени, когда я буду готова отдать тебе этот дневник, а ты станешь такая взрослая, что поймешь, что в нем написано, ты будешь достаточно взрослая, чтобы все узнать, так что вот: в нее стрелял твой дядя Джуд. Джуд – брат твоего папы, и он ненавидит всю нашу семью, но меня – особенно. Сидеть в больнице и ждать новостей после того, как мою сестру ранили, было ужасно. Я не знала, чем все кончится, – вдруг она больше не сможет шевелить рукой, потеряет ее или вообще умрет. Воспоминание из тех, которые хочется подавить, загнать поглубже да еще сесть сверху, чтобы не показывались, будто на мягкую пухлую подушку. Но оно не желает прятаться, оно пружинит и спихивает тебя. Когда Минерва очнулась, я уговорила ее не сообщать о Джуде в полицию. Попросила сказать, что какой-то неизвестный в капюшоне, скрывающем лицо, ворвался в мою квартиру, а когда я отказалась отдавать ему деньги, выстрелил в Минерву и убежал. Минерва так не хотела. Она хотела, чтобы Джуд заплатил за то, что сделал. Я тоже.
Только я понимала, что ничего из этого не выйдет.
Я была эгоисткой, да, согласна. Но мне отчаянно не хотелось снова баламутить эту историю про Макгрегоров и Хэдли. Я не хотела, чтобы журналисты толпились у меня под дверью и пытались поймать меня для интервью, стоит мне высунуть нос из дома. Не хотела, чтобы меня днем и ночью слепили вспышки фотоаппаратов. Не хотела бередить раны – ни мамы Джуда, ни свои. Но в основном свои. Я была эгоисткой просто до истерики. Я упрашивала и умоляла Минерву и в конце концов уломала, и она пообещала мне, что сделает как я прошу. Но после этого отношения у нас снова испортились – и, думаю, навсегда.
Калли, держись от Джуда подальше. Он ни перед чем не остановится и использует кого угодно, лишь бы получить то, что хочет. А хочет он больше всего на свете мое сердце на блюде и мою голову на копье. Я его ни капельки не боюсь. Если бы дело было только в нем и во мне, я бы встала перед ним и сказала: «Ну, давай!» Пусть делает самое худшее, на что способен. Но все будет иначе. Джуд кто угодно, только не дурак. Он хочет, чтобы я страдала. И знает, что единственный способ этого добиться – через тебя.
– Рука уже нормально. – Минерва сжала и разжала кулак, чтобы показать мне. – Ноет иногда к дождю, зато слушается не хуже, чем раньше.
– Минерва, прости меня за… за то, что с тобой случилось, – проговорила я, наверное, в тысячный раз.
– Пожалуйста, прекрати извиняться, – устало ответила Минерва. – И прекрати называть меня Минерва.
– А как мне тебя называть? Ты же терпеть не можешь, когда я зову тебя Минни.
– Мне нравится Минни.
– Ты годами твердила мне обратное, – напомнила я.
– Да, но моя сестра называет меня Минни, – с нажимом сказала Минерва.
Я понимала, чтó она имеет в виду, но она больше не была Минни и, скорее всего, никогда уже не будет. К тому же сложно было закрыть глаза на то обстоятельство, что из-за меня моей сестре прострелили руку.
– Можно мне сесть? – спросила наконец Минерва.
Я махнула рукой на стул для посетителей у койки. Обивка выцвела до унылого блекло-голубого в пятнах, сиденье было неровное и комковатое. Минерва села, и ее попа утонула в промятом сиденье, словно у малыша на горшке. Она поерзала и устроилась на краешке стула, где было тверже.
Я ждала едкого замечания или противного нытья, но ни того, ни другого не последовало. Минерва оглядела палату. Я тоже. Быстрый взгляд подсказал мне, что на нас уставились почти все глаза – и пациенток, и посетителей. Все, наверное, гадали, почему я не стала рожать тебя в частной больнице, Калли, но дело в том, что я хотела, чтобы ты родилась в Больнице Милосердия. Это было важно для меня. Я думаю, Каллум бы так хотел. Но я прекрасно понимала, что, кроме меня, в послеродовом отделении только еще одна женщина-Крест, и я тут самая… ну, скажем, известная. Известная – это если из вежливости. Печально знаменитая – вот ближе к истине. Вторая пациентка-Крест, которую привезли вчера по скорой, лежала на койке прямо напротив меня. Она тоже на нас смотрела. Сама она оказалась здесь, о чем не замедлила мне сообщить во всех подробностях, только потому, что у ее ребенка оказалось тазовое предлежание, когда у нее начались схватки, а Больница Милосердия была ближайшей к дому. Теперь, когда ребенок уже родился, ее собирались перевести в Центральную больницу графства, сегодня вечером или, самое позднее, завтра с утра. Я повернулась к сестре.
– Как ты меня нашла? – не удержалась я от вопроса, а потом сообразила: – По объявлению в газете.
Минерва кивнула:
– Мы его видели. Мы все.
– Вообще-то это не было приглашением меня навещать, – сказала я ей. – Я оплатила объявление и попросила напечатать, когда, по моим расчетам, нас уже должны были выписать, но Калли заболела. Если бы я знала, что мы так долго пробудем в больнице, я бы попросила придержать объявление до тех пор, пока мы не выйдем отсюда.
– Ну что ж, сама виновата, – бесстрастно заметила Минерва.
На это я только поджала губы. Ну вот, она опять за свое – язвить, – но, с другой стороны, я первая начала.
– Извини. Я не хотела тебя подкалывать и пришла сюда не ссориться. – Минерва вздохнула. – Тебе что-нибудь нужно? Что-нибудь принести?
– Нет – на оба вопроса, – ответила я. И стала ждать.
– Тогда можно мне посмотреть на племянницу?
– Вот она, в кроватке.
Я показала на прозрачную пластиковую кроватку в ногах койки.
Минерва встала и пошла на тебя посмотреть. Глядела и не говорила ни слова. Молчала и не шевелилась. Потом наконец медленно погладила тебя пальцем по щеке.
– Ты правда назовешь ее Калли?
– Калли-Роуз, – ответила я. – Как сказано в объявлении.
– Привет, малышка, – проговорила Минерва.
– У нее есть имя. Зачем ты пришла, Минерва?
– Хотела повидаться.
Я пропустила это мимо ушей.
– Значит, ты давно здесь? – спросила сестра.
– Скоро две недели.
– А что так долго?
– У Калли проблемы с дыханием. Ее только вчера перевели сюда из реанимации.
– Ой, надо же. А сейчас она как?
Я изо всех сил взяла себя в руки и ответила:
– Все хорошо, но она еще плохо набирает вес, поэтому ее подержат здесь, пока она не начнет прибавлять как следует.
Минерва пристально поглядела на меня:
– У тебя усталый вид, Сеффи.
– Я и правда устала, – ответила я. – Только что родила.
Минерва кивнула с таким видом, будто понимала, что это значит.
– А кто ее кормит?
Я нахмурилась:
– Я.
– Не боишься, что грудь обвиснет?
Я наградила ее таким взглядом, что, наверное, в нем читалось все, что я хочу сказать, потому что Минерва улыбнулась и сказала:
– Тебе на самом деле наплевать с высокой вишни, да?
– Ну, если бы ты упомянула место, куда солнце не светит, было бы еще точнее, – добавила я.
– Вот и отлично. – Минерва посмеялась, но ее улыбка быстро погасла. – Все-таки больше не Минни, да?
– Я думаю, мы обе это переросли, – сказала я, помолчав.
Минерва пристально поглядела на меня, но я смотрела ей за плечо, и она опустила глаза. Прошли те времена, когда она могла запугать меня одним взглядом.
– Зачем ты пришла? – снова спросила я. – Точнее, почему именно сейчас?
– Хотела тебя повидать, – сказала Минерва обиженно.
– Ты это уже говорила. Но ты не хотела со мной видеться после ранения. Что изменилось?
– Я злилась и считала, что это ты виновата в том, что со мной произошло, особенно после того как ты уговорила меня не заявлять на Джуда, – объяснила Минерва. – И я очень об этом жалею. Это было несправедливо.
– Я тебя понимала. – Я пожала плечами.
– Когда я вышла из больницы, я очень хотела увидеться с тобой, – продолжала Минерва. – Это ты тогда исчезла. Переехала из той квартиры, и никто не знал, где ты. Словно растворилась в воздухе.
– Я была неподалеку.
– Где?
Я снова пожала плечами – мне не хотелось рассказывать подробнее. Да и что говорить? «Помнишь, Минерва, ты думала, та моя квартира была так себе? Так вот, это ты еще новую не видела»? Теперь я живу в убогой, тесной и холодной студии, где даже отдельной спальни нет. Двухконфорочная плитка, диван-кровать и крошечная, как холодильник, ванная.
И совсем не смешно, что деньги так быстро улетают, когда надо платить по счетам и за аренду и покупать все самое необходимое вроде еды, переноски для новорожденного, подгузников, коляски и всего прочего, что нужно детям. Денег у меня осталось примерно на месяц, после чего я окончательно вылечу в трубу.
– Почему ты не вернулась домой после… после того, что случилось с Джудом? – спросила Минерва.
– Это больше не мой дом, – объяснила я.
– Конечно твой. Мы все хотим, чтобы ты вернулась.
– Минерва, после того как тебя ранили, мы с тобой даже не разговаривали ни разу, так что не притворяйся, будто зазывала меня домой с распростертыми объятиями.
– Я же говорю – я злилась, но быстро это преодолела.
А я – нет.
– Мы с мамой по тебе скучаем, – продолжала Минерва.
На это мне было в общем и целом нечего сказать, поэтому я промолчала.
– Честное слово, – серьезно сказала Минерва.
– Как там мама? – спросила я.
– Хорошо. По крайней мере, делает вид.
– Пьет?
– Нет, – удивила меня Минерва. – Когда папа собрал вещи и уехал навсегда, я, мягко говоря, боялась, что она снова начнет. Но сомневаюсь, что она скучает по нему. Слишком уж она поглощена муками совести из-за всего, что у вас с ней не заладилось.
– Ой, вряд ли.
– Честно-честно.
– А ты еще живешь дома?
– Да. Не хочу бросать маму совсем одну, но, если я и съеду, она не сильно огорчится. Ты всегда была ее любимицей, – ровным тоном сказала Минерва.
Я прищурилась:
– Да ну, ерунда. Мама всю жизнь только и твердила, что хочет, чтобы я была больше похожа на тебя.
– Это только разговоры, – отмахнулась Минерва. – Ты с ней спорила. Ты никогда не слушалась. Маме это безумно нравилось. Я была скучная и послушная. А ты воплощала дух свободы.
– Чушь все это! – вскипела я. У меня своих тараканов хватает, а Минерва еще подселяет виноватых.
– Сеффи, я еще с младших классов уговаривала маму отпустить меня в Чиверс. В Хиткрофте мне ничего не светило.
– А тебе не приходило в голову, что мама была только рада сплавить меня с глаз долой?
– А тебе не приходило в голову, что мама просто не могла тебе ни в чем отказать? Ты ее за несколько недель уломала. А я не смогла даже за пять лет.
Нет уж, она меня не заставит играть в эти игры, у кого детство было тяжелее. Я опустила глаза. Минерва снова вздохнула, потом улыбнулась:
– Почему это у нас с тобой все всегда кончается спорами?
– Думаю, нам просто повезло!
Минерва опять засмеялась – и опять ее хватило ненадолго. Я так хотела, чтобы она снова стала Минни, – всей душой хотела. Моя сестра посмотрела на часы.
– Ну, мне пора, – сказала она. – Сеффи, а ничего… ничего, если мама зайдет навестить тебя?
Ну вот, приехали.
– И, предупреждая твой вопрос: нет, я приходила не для того, чтобы спросить, можно ли маме тебя навестить, – поспешила сообщить Минерва. – Я хотела повидать тебя и познакомиться с племянницей.
– Ладно. Хорошо. – Я пожала плечами.
– Так что, можно?
Я снова пожала плечами:
– Если она хочет прийти, я не могу ей помешать.
– Она не придет, если это тебя огорчит.
– Передай ей, чтобы она не говорила о Каллуме ни одного дурного слова, и тогда я не огорчусь, – сказала я сестре.
– Отлично.
Минерва опять посмотрела на часы.
– Куда ты так бежишь? – спросила я.
– Собеседование на работу, – ответила Минерва.
– А где?
– В Daily Shouter.
– Что ты там будешь делать?
– Писать статьи. Хочу стать знаменитой журналисткой.
– Ого, ничего себе! Обалдеть! – Я не стала скрывать, что это произвело на меня впечатление.
– Меня еще не взяли, – подчеркнула Минерва. – Но если не получится в Daily Shouter, попробую попасть в другие центральные газеты. Рано или поздно все получится. У меня большие планы.
– Я и не знала, что тебя такое интересует.
– Я два года была редактором новостной рассылки Хиткрофта – ты забыла?
– Да. – Я понурилась. – И правда забыла.
– Все потому, что тогда ты только и думала что о Каллуме. Если он в чем-то не участвовал, тебе тоже было неинтересно.
Это было обидно. Однако справедливо, не поспоришь.
– Так ты правда решила быть журналисткой? – спросила я.
– Да, в последнее время я все чаще и чаще об этом задумывалась, – ответила Минерва.
– Пиши только правду или гори в аду?
– Вообще-то говорят: «Пиши только правду и гори в аду», – поправила меня Минерва.
– Но все-таки у правды есть шансы?
– Типичный афоризм Сеффи, – сказала Минерва.
– Прости. Зря я ехидничаю.
– Да, зря. – Минерва улыбнулась. – Но я тебя подкалываю, ты в ответ ехидничаешь, и так будет всегда.
Я не стала отрицать, но теперь, в такой ее формулировке, это уже не казалось непереносимо ужасным. Просто вот так мы общаемся. Но я ее все равно люблю.
И, несмотря ни на что, думаю, она любит меня.
– Ладно, удачи тебе на собеседовании, – робко сказала я.
– Спасибо.
Минерва двинулась к выходу из палаты, но через два-три шага остановилась.
– Кстати, Сеффи, дочь у тебя красавица, – сказала она.
– Я в курсе, – ответила я.
Я хотел ей позвонить, но передумал. Принял душ, намазался тем лосьоном после бритья, что подороже, надел чистые черные джинсы, такую же черную футболку-поло и черную кожаную куртку и вышел за дверь. Снаружи было уже не просто тепло, а жарко. Еще часа два – и совсем припечет. Я посмотрел в синее небо и вздохнул. Наверное, стоило бы вернуться и оставить дома кожаную куртку, но лень. И к тому же я знал, что она мне идет.
Через полчаса я стоял под дверью салона Кары. Был еще даже не полдень, а в зале уже полно народу. Там была целая куча женщин, которые пришли постричься, покраситься, заплестись, завить волосы, распрямить волосы – не знаю, что там делают женщинам с волосами в таких местах. Над клиентками, щебеча и улыбаясь, хлопотали три женщины и один мужчина. Женщины-парикмахеры были Кресты, а мужчина – нуль, что меня просто огорошило. Я смотрел сквозь стекло, как они работают.
А вот и Кара – улыбается в настенное зеркало одной из клиенток. Клиентка была нуль, и ее светлые волосы заплетали в мелкие косички. Кара, похоже, смешно пошутила, потому что клиентка вся сморщилась от смеха. Я стоял и не знал, входить или нет. Но мне нужны были деньги. А может, и ночлег. А Кара может обеспечить и то и другое. Я вошел в салон.
– Что для вас, сэр? – набросилась на меня девушка за стойкой, не успел я даже дверь закрыть.
– Я к Каре, – ответил я.
– Вы по записи?
– Нет.
– К сожалению, у нас сегодня совсем нет свободных мест, – пустилась извиняться девушка. – Она не сможет…
– Все в порядке, это мой друг Стив.
Кара уже спешила ко мне, улыбаясь от уха до уха. Когда она улыбалась, то словно светилась изнутри. Не просто изгибала губы, как некоторые мои знакомые женщины, а вскидывала голову и улыбалась и глазами, и щеками, и губами. Ну конечно, о чем ей грустить. Она Крест, у нее не жизнь, а сахар.
– Привет!
– Привет, – ответил я. – Вот, зашел. Я же не помешаю?
– Нет, конечно. Рада тебя видеть, – сказала Кара.
Похоже, она действительно была рада. Я ее вообще не понимал. Нас бомбардировали любопытными взглядами. Я сделал шаг вперед, а также глубокий вдох, прежде чем сказать что-нибудь еще. Обращаться к трефе с просьбой вообще трудно, а тем более приглашать на свидание.
– Мне удалось достать два билета на «Опустошение», тот фильм с Дэли Мерсером, который ты хотела посмотреть. Вот, хотел спросить: не сходишь со мной?
– Когда?
– Сегодня вечером.
– Ой, я бы с удовольствием, но мы сегодня работаем допоздна, – огорчилась Кара. – Во сколько сеанс?
Я огляделся. Мы были звездами танцпола. К нам были прикованы все глаза. Я подошел к Каре поближе, чтобы никто не слышал, что я говорю. И без того стыда не оберешься.
– Не рано, в восемь пятнадцать.
– Я освобожусь только в девять, – уныло сказала Кара. – Должна запереть салон, когда все разойдутся.
– Ничего страшного. Я так, просто подумал, – ответил я.
Ладно, что поделаешь. Похоже, напрасно я рассчитывал, что все будет просто.
– Знаешь что? Давай я что-нибудь приготовлю и поужинаем у меня, чтобы было не так обидно! – предложила Кара. – Только предупреждаю, готовлю я неважно.
– А я – вполне прилично, – ответил я, и это была чистая правда. – С тебя продукты, с меня готовка.
– Договорились. – Кара улыбнулась, полная энтузиазма. – Ну что, встретимся у меня?
– Нет. Я приду сюда к девяти, – решил я. – Провожу тебя домой.
– Спасибо, Стив. Тогда до вечера. Жаль, что так вышло с кино.
– Ерунда, – отмахнулся я. – До вечера.
И я двинулся к двери. Не забыл на пороге повернуться и помахать ей напоследок. Девчонки такое любят. А мне совсем не сложно. Вот ведь курица! Другом меня назвала, но мало ли что она говорит – слова не реальность. Не знает обо мне ничегошеньки, а уже домой позвала. Сегодня она останется закрывать лавочку. Мы с ней наедине. Жду не дождусь. Я стану ей учителем.
А Каре предстоит выучить урок: не надо быть такой доверчивой.
Моя самая-самая дорогая Калли!
Сегодня я разговорилась с соседкой по палате. Она поступила только вчера. Она прелесть. Ее зовут Рокси, и я бы сказала, что ей под тридцать, – правда, я совсем не умею определять, сколько людям лет. Она родила сына часа два назад и завтра выписывается. Везет же некоторым! Как же мне хочется поскорее выбраться отсюда. Но потом я думаю, что меня ждет – жуткая квартира с видом на кирпичную стену из единственного окна, – и сама не понимаю, куда я так тороплюсь. Я не хочу тащить тебя туда, Калли, но у меня нет выхода. Но я даю тебе честное слово: это временно. Как только снова встану на ноги, я найду тебе достойное жилье.
Я думала, Рокси, как я, одиночка. Но я сильно ошибалась.
Было семь вечера, я только что покормила тебя. Положила обратно в кроватку – и тут Рокси перехватила мой взгляд и улыбнулась.
– Какая у тебя красивая дочка, – сказала она.
– Я тоже так думаю, – ответила я. – Но я необъективна.
Тут в коридоре послышались голоса целой толпы.
– Это к тебе? – спросила я.
– Вряд ли. Мой парень работает в Шили, это на севере, так что приехать сможет только завтра днем.
– А кем он работает?
– Кладет рельсы на Национальной железной дороге, поэтому постоянно в разъездах, смотря куда назначат, – ответила Рокси. – А брат и сестры могут заглянуть.
– Сколько у тебя сестер?
– Три. – Рокси улыбнулась. – И один брат, Джексон. А вот и он.
Я повернулась к двери и увидела, как по проходу шагает высокий светловолосый парень с волосами до плеч и гитарой за спиной – да так решительно шагает, будто он здесь хозяин. Он был на вид не старше меня. А когда он приблизился, я увидела, что и брови у него светлые, а самое странное – белые ресницы, отчего сразу хотелось заглянуть ему в глаза. Они у него льдисто-синие и до жути гипнотические, будто у змеи. Кажется, от их взгляда ничего не скроется – ни снаружи, ни внутри, – потому-то он и был такой заметный.
– Привет, сеструха. – Джексон нагнулся поцеловать сестру в щеку, а потом взял у нее из рук племянника и поднял.
– Джексон, это Сеффи. Сеффи, это Джексон Роббинс, мой брат.
– Рада познакомиться, Джексон.
Я улыбнулась, а он даже не покосился на меня – смотрел только на своих.
– Как решила назвать спиногрыза?
– Моего сына зовут Сэм, – надменно ответила Рокси и бросила на меня взгляд, говорящий: «Только посмотри, что приходится терпеть от родного брата». – Он не спиногрыз.
– Спиногрыз? – удивилась я.
– Он же короед, мелюзга, поросюшка…
– Спасибо, Джексон. Думаю, Сеффи уловила общую идею, – перебила его Рокси.
– Не слышала, чтобы детей так называли, – улыбнулась я.
– А это у нулей так принято. Не всё в нашей жизни диктуют Кресты. У нас, нулей, свой язык, знаешь ли. Нам нужно хоть что-то свое. – Джексон впервые посмотрел в упор.
– Да, конечно, – сказала я после паузы.
– Правда? Ты серьезно так думаешь? – с вызовом поинтересовался Джексон. – У нас свои слова, свои выражения, свой акцент, а нам твердят, что мы не умеем нормально говорить, что мы неграмотные и косноязычные!
– Я так никогда не говорю, – сказала я.
– Но тебе наверняка не по себе. Слова-то похожие, а значение совсем другое, – продолжал Джексон. – Наш язык – это то, что вы, Кресты, не понимаете и не контролируете.
– Джексон, отстань от нее! – напустилась на него Рокси. – Сеффи, прости, пожалуйста, мне за него стыдно.
– Ничего-ничего. – Я пожала плечами. – И вообще я люблю, когда словами через рот. Тогда не остается никаких недомолвок.
Я пересела поближе к кроватке, потому что услышала, как ты кряхтишь – вот-вот заплачешь.
– Все хорошо, мама здесь. – Я прижала тебя к груди, чтобы успокоить.
Краем глаза я увидела, как Рокси шепчет что-то брату, а он слушает и смотрит на меня не отрываясь. Я решила не обращать на тебя внимания и проверила твой подгузник – полон доверху! Тогда я помыла тебя и стала переодевать, и тут Джексон подошел ко мне.
– Слушай, если хочешь влепить мне по роже грязным памперсом, валяй, имеешь право, – сказал он.
– С какой радости? – Я засмеялась.
– Рокси мне рассказала, кто ты, – признался Джексон. – Я тебя не узнал. Не сообразил, что ты из наших.
Моя улыбка мгновенно погасла.
Наши и чужие. Мы и они. Одно и то же. Вечно одно и то же.
Джексон посмотрел на мою дочку и опешил – как и все, когда видят ее впервые. Для Креста она слишком светлая, а для Нуля слишком темная.
– Как ее зовут?
– Калли-Роуз.
– Красивое имя. Ей идет, – сказал он.
Я только улыбнулась:
– Она дитя радуги, как в песне.
– Что ты имеешь в виду? – Джексон нагнулся посмотреть поближе.
– То, что она раскрашивает жизнь во все цвета радуги, а не то, какого цвета она сама.
– А, понятно.
– А где ты играешь? – Я кивнула на гитару.
– Ты про нее? – Джексон подтянул гитару так, что она легла ему под руку. – Всегда и везде. Где придется.
Я посмотрела вдоль прохода и сказала:
– Может, сыграешь, чтобы нас повеселить?
Я просто шутила, но Джексон тут же ухватился за идею:
– Только, чур, ты споешь!
– А если мне медведь на ухо наступил? – спросила я.
– Даже лучше! – Джексон ухмыльнулся.
Рокси замотала головой:
– Сеффи, прошу тебя, не подначивай его, он же и правда сыграет!
Я посмотрела на Джексона, который весь сиял, и решила, что Рокси права. Джексон явно из тех, кто сто процентов времени мчится вперед на всех парах.
– Ну что, струсила, да?
– Что споем? – спросила я, уложив уже задремавшую Калли обратно в кроватку. Наверное, она не проголодалась, просто ей было неудобно.
– Вы спятили. – Рокси была в ужасе.
– Что споем? – снова спросила я, ерзая от нетерпения.
– Предлагай, – сказал Джексон.
– «Дитя радуги»? В честь всех новорожденных в палате.
– Погнали, – сказал Джексон и забренчал по струнам. И запел, с вызовом глядя на меня.
Твое объятье зыбко,
В твоих глазах – улыбка,
И – нет, ты не ошибка, дитя радуги.
Ты – ласковая осень,
Где сердце солнца просит,
С тобой явилось счастье, дитя радуги.
Я глубоко вздохнула и после первых двух строчек вступила, сначала тихо, потом все громче с каждым словом. И поймала на себе удивленный взгляд Джексона, когда запела. Наверняка он думал, что мне храбрости не хватит. Но потом он улыбнулся – и мы запели в унисон, всё увереннее и увереннее.
Забыть, что было прежде?
Ты – первый шаг к надежде,
Мне страшно ошибиться,
Но что со мной случится,
Пока со мной мое дитя радуги?
Мне так тепло с тобою,
И жить, и думать стоит,
С тобой пришел покой, дитя радуги.
Ты рушишь все преграды,
И сердце свету радо,
В тебе – моя надежда, дитя радуги.
У Джексона был неплохой голос. А у меня? Сначала меня заботило только как бы попасть в ритм и не забыть слова. Но потом я словно поймала волну. И к концу второго куплета мне даже понравилось. Я совсем не смущалась. Исполнение у нас вышло не суматошное, а просто… прочувствованное. Естественно, стоило нам с Джексоном запеть, как мы завладели вниманием всей палаты. И знаешь, Калли, не так-то плохо у нас выходило. Честно говоря, я сама не ожидала, что спою так чисто! В школе я пела в хоре, но меня никогда не выбирали в солистки на школьных концертах или постановках. Я всегда была одной из хора, и меня это вполне устраивало. Но вот я пою в дуэте, и вроде никого не тошнит. Все в палате даже улыбались и хлопали в такт. А Джексон, продолжая петь, буравил меня взглядом, и лицо у него было какое-то странное. Но тут в палату ворвалась сестра Соломон.
– Петь в отделении запрещено! – Она пыталась перекрыть наши голоса. Мы не обратили на нее ни малейшего внимания. И вообще запели громче.
Забыть, что было прежде?
Ты – первый шаг к надежде,
Мне страшно ошибиться,
Но что со мной случится,
Пока со мной мое дитя радуги?
– ПЕТЬ В ОТДЕЛЕНИИ ЗАПРЕЩЕНО! – Сестра Соломон уже не кричала, а визжала.
Мы просто хотели чуть-чуть позабавиться, развлечься. Но сестра Соломон рассвирепела не на шутку. И в конце концов схватила гитару Джексона. Зря это она. Он сразу переменился – будто кнопку нажали.
– Эй ты, трефа недоделанная, чтобы ты больше пальцем не тронула мою гитару, ясно тебе? – процедил Джексон тихим страшным голосом.
Сестра Соломон явно поняла все с первого раза. Отдернула руку, будто обожглась, после чего повернулась и многозначительно на меня посмотрела. В палате стало тихо-тихо, только скулил чей-то ребенок. Сестра Соломон ушла обратно на сестринский пост. Слова Джексона были мне как пощечина. И тут у меня всплыло воспоминание – нежданное и нежеланное. Первый день Каллума в Хиткрофте, моей старой школе. У крыльца собралась целая толпа, протестовавшая против того, чтобы Нулей пустили учиться вместе с Крестами. И я вспомнила, что я кричала, когда пыталась защитить Нулей, помочь им попасть в школу целыми и невредимыми, вспомнила, как обвиняла своих друзей, что они ведут себя как звери. Хуже зверей – как пустышки. Я никогда в жизни не забуду, какое у Каллума стало лицо, когда я это сказала. В тот день я была близка к тому, чтобы потерять его. Он взял с меня слово, что я никогда в жизни больше не произнесу это. Каллум правду говорил, слова могут ранить. Вот как сейчас. Мне было так же больно, как сестре Соломон; хуже того, я чувствовала, что именно я стала причиной этой словесной атаки. Я покосилась на Джексона и пересела в изножье койки проверить, как ты там.
– Прости меня, Сеффи, – с небрежной ухмылкой сказал Джексон. – Зря она схватила мою гитару. Я не тебя имел в виду.
– Нет, меня. Я тоже Крест, – сказала я.
– Мои слова относились к медсестре, – пояснил Джексон.
– Да, но ко мне они тоже относятся, – ответила я.
– Нет. Они…
Я подняла руку, словно отражая все, что он скажет:
– Джексон, ко мне они тоже относятся. А теперь, если не возражаешь…
Я взяла тебя на руки, Калли, и встала перед ним, ожидая, когда он отойдет, чтобы я могла вернуться в постель и покормить тебя. Тебя не надо было кормить, ты вообще почти спала. Но мне надо было что-то сделать, чтобы скрыть унижение.
Джексон вернулся к койке сестры. Я перестала обращать на него внимание и устроилась с тобой, Калли. Но не обратить внимания на его слова я не могла.
Ты из наших.
Из них.
Из наших.
Из них.
В этом был ритм, похожий на стук колес поезда, едущего по кругу – бесконечному, но абсолютно никуда не ведущему.
Der kostenlose Auszug ist beendet.