Buch lesen: "Будь моей"

Глава 1

Иногда единственное, что остаётся от любви — это боль.

Но и её достаточно, чтобы жить дальше

Энди Самнер

Утро впилось в Огасту колючим, пронизывающим холодом. Мороз стянул город прозрачной коркой, сделав кирпичные фасады темнее, а редких прохожих – одинаково торопливыми и безликими. Люди кутались в воротники, прятали подбородки в шарфы и смотрели исключительно под ноги, будто там, среди грязного снега, можно было найти что-нибудь важнее происходящего вокруг. Так было даже удобнее. Я припарковался у трёхэтажного дома неподалёку от Капитол-парка и несколько секунд посидел, не выключая двигатель. Печка гнала в салон сухой горячий воздух. На лобовом стекле медленно таяли снежинки, оставляя тонкие водяные дорожки.

В окнах второго этажа не горел свет. Я проверил часы, заглушил мотор и вышел. Холод мгновенно забрался под воротник. Воздух пах снегом, автомобильным выхлопом и влажным кирпичом. Где-то за углом грузовик сдавал назад, методично повторяя один и тот же резкий сигнал. Женщина с маленькой собакой прошла мимо, даже не взглянув в мою сторону. Собака, в отличие от хозяйки, на мгновение остановилась и настороженно втянула носом воздух. Я улыбнулся ей. Она тихо заскулила и поспешила следом.

Багажник открылся с глухим щелчком, выпустив наружу тяжёлый запах пластика, древесной пыли и ландыша. Последний въелся в ткань так глубоко, что останется там ещё надолго. Возможно, навсегда. Мне нравилась эта мысль. Я извлёк большой чёрный мешок для строительного мусора – вместительный, непромокаемый, ничем не примечательный. Такие продаются упаковками по двадцать штук в любом хозяйственном магазине. На дне багажника осталась светлая полоса пыли. Я провёл по ней пальцем, посмотрел на сероватый налёт и тщательно вытер руку влажной салфеткой. Я просто не выносил грязи. Натянув бейсболку ниже, закинул мешок на плечо и пересёк тротуар. У входа висела небольшая латунная табличка:

«Реконструкция здания выполнена при поддержке фонда городского развития».

Ниже тянулся выцветший логотип – строгая литера J, вписанная в контур дома. Табличка была старой, поцарапанной и настолько привычной для жильцов, что никто уже не замечал её существования. Я заметил. Я всегда замечал такие вещи.

Входная дверь поддалась после короткого нажима. Замок давно требовал замены, но управляющая компания, судя по всему, не торопилась тратить деньги на безопасность людей, которые исправно платили ей каждый месяц. В подъезде пахло пылью и дешёвым стиральным порошком. Батареи гудели. Где-то наверху плакал надоедливый ребёнок.

Я поднялся на второй этаж, не встретив ни одного человека. Квартира 13В располагалась в конце коридора. Жилище Кейти Риверс. Дверь открылась без звука и лишней нервотрёпки: ключи я взял из её сумочки. Связка была украшена маленьким резиновым сердцем и затёртым брелоком с названием университета. Когда я повернул ключ, брелок ударился о металл и тихо звякнул. Такой обычный звук. Почти домашний. Внутри пахло застоявшимся кофе и ландышем. Этот запах всегда задерживался в памяти дольше остальных. Некоторые ароматы исчезают сразу, стоит покинуть комнату. Другие преследуют годами: возникают в чужом парфюме, в открытом окне, в случайном букете на больничной стойке – и возвращают человека туда, куда он больше никогда не хотел бы возвращаться.

Я закрыл дверь, поставил мешок на пол и прислушался. Холодильник мерно гудел на кухне. В стене едва слышно шумели трубы. За окном проехал автобус, на несколько секунд залив потолок дрожащим отражённым светом. В квартире больше никого не было. Я развязал узлы. Пластик зашуршал слишком громко, но это уже не имело значения. Я отогнул края мешка и осторожно извлёк девушку. Её тело ещё хранило остаточное тепло, хотя мышцы уже начинали терять послушную мягкость. Светлые волосы прилипли к щеке. Клетчатая рубашка смялась на спине.

Непорядок. Я подхватил Кейти под плечи и колени и отнёс в гостиную. Она оказалась легче, чем я запомнил. Живые люди всегда кажутся тяжелее мёртвых – возможно, потому что вместе с телом несут сопротивление, желание, страх, надежду. После смерти остаётся только вес. Кейти заняла место на потрёпанном вельветовом диване. Голова завалилась набок. Нет. Я отступил на шаг. Не так. Правая ладонь соскользнула между подушками. Одна нога вытянулась неестественно прямо. Рубашка собралась возле талии. Всё выглядело небрежно, случайно, почти оскорбительно. Пришлось начать заново.

Я усадил её глубже, осторожно развернул плечи, положил левую ладонь на подлокотник. Правую устроил на колене. Слегка согнул одну ногу, будто через секунду она собиралась встать, пройти на кухню и поставить чайник. Повернул голову к чёрному экрану телевизора. Теперь Кейти выглядела так, словно задремала перед давно закончившимся фильмом.

Я присел перед ней на корточки и внимательно всмотрелся в лицо. Ресницы отбрасывали на щёки тонкие тени. Губы чуть разомкнулись. На подбородке осталась едва заметная царапина – слишком маленькая, чтобы испортить картину, но достаточно живая, чтобы раздражать. Я прикрыл её пальцем. Так лучше.

На журнальном столике стояли две кружки. Одну я унёс на кухню, вымыл и вернул в шкаф. Вторую поставил возле университетских конспектов, но затем передумал. Мёртвой девушке кофе был ни к чему, а слишком очевидные детали всегда выглядят хуже тщательно рассчитанной пустоты. Я расправил диванные подушки. Выровнял стопку журналов. Убрал со стола чек, резинку для волос и фантик. Потом вернул резинку на прежнее место. На дверце холодильника под магнитом висел старый буклет какого-то фонда. Бумага пожелтела по краям. Чей-то номер телефона был наспех записан поверх последнего слова. Обычный рекламный мусор, который забывают снять годами. Я поправил нижний угол буклета, чтобы он висел ровнее.

Три часа. Ровно три часа до возвращения матери Кейти с ночной смены из «Мемориала». Я почти слышал, как ключ повернётся в замке. Как женщина войдёт, уставшая, замёрзшая, ещё думающая о горячем душе и нескольких часах сна. Как позовёт дочь из прихожей. Потом ещё раз – громче. Как подойдёт ближе. Как из её пальцев выпадет сумка. Тишина разорвётся одним судорожным вдохом. Потом человек ещё несколько бесконечных секунд будет искать объяснение тому, что объяснить невозможно. Именно эти секунды нравились мне больше всего: короткий промежуток между прежней жизнью и пониманием, что её больше нет.

Ожидание этой дрожи заставило кровь сильнее ударить в виски. Я улыбнулся. Затем снова подошёл к Кейти. Прядь светлых волос лежала на лице. Я аккуратно заправил её за безупречное ухо и задержал пальцы у виска чуть дольше, чем требовалось. Расстегнул верхнюю пуговицу клетчатой рубашки. Прекрасная. Насквозь моя.

На столе лежала фотография Кейти с матерью. Они сидели на деревянном пирсе, босые ноги касались тёмной воды. Обе смеялись, не глядя в объектив. Я перевернул рамку лицом вниз. Она нарушала композицию.

Перед уходом осмотрел квартиру ещё раз. Двери закрыты. Поверхности чисты. Ничего лишнего. Ничего забытого. Только возле плинтуса осталась крошечная светлая частица. Я наклонился, но она оказалась слишком мала, чтобы подцепить её ногтем. Несколько секунд я смотрел на неё, затем выпрямился. Совершенство не требует отсутствия изъянов. Оно требует, чтобы изъян находился именно там, где ему положено.

В кармане пальто лежала записная книжка. Небольшая, в кожаной обложке, с пожелтевшими страницами. Я достал её и раскрыл. Напротив имени Кейти Риверс стоял аккуратный крестик. Ниже было записано следующее имя. Я провёл по нему большим пальцем. Пока рано. Всему своё время.

Скоро приедут патрульные, криминалисты и детективы. Они будут фотографировать, измерять, строить версии. Станут искать в хаосе порядок, не понимая, что порядок уже создан для них. Оставалось только дождаться нужного человека. Я коснулся лежащего на соседнем сиденье телефона. Экран ожил, осветив подготовленное письмо без адресата.

Одну строку. Я пока не отправлял его. Всё искусство заключалось не только в словах. Но и в моменте, когда они будут прочитаны. Я завёл двигатель.

Игра начиналась..

Глава 2

— Энди! Энди, погоди!

Голос догнал меня раньше, чем шаги. Я обернулась почти машинально и невольно улыбнулась, потому что во всём нашем участке существовал только один человек, способный окликнуть меня так, словно мы не виделись лет десять, хотя расстались меньше часа назад. Джеймс Такер.

Мой напарник, лучший друг и настоящий магнит для катастроф, который всякий раз умудрялся выходить из них живым, почти невредимым и с выражением искреннего удивления, будто неприятности возникали исключительно из воздуха и без его участия. Он протискивался между столами, на ходу застёгивая куртку. В одной руке держал бумажный стаканчик, в другой – папку, которую явно уже успел где-то забыть, найти и снова едва не потерять.

— Такер, — вздохнула я, позволяя ему заключить себя в короткие дружеские объятия. — Только не говори, что опять потерял табельное удостоверение.

Он с оскорблённым видом прижал папку к груди. — Какая ты всё-таки невысокого мнения обо мне. Между прочим, в этом месяце я ещё ничего не терял.

— Сегодня первое число.

Джеймс посмотрел куда-то поверх моего плеча, словно надеялся увидеть на стене другой календарь.

— Именно поэтому я и сказал «ещё».

Мы познакомились в школе и подружились в академии, где он в первый же день получил наряд вне очереди за попытку доказать инструктору по огневой подготовке, что кобуру удобнее носить под другим углом. В тот момент я решила, что этот человек либо никогда не окончит обучение, либо однажды станет начальником полиции исключительно благодаря невероятному везению. К счастью для департамента, не произошло ни того ни другого.

Мы вместе получили первые патрули, вместе заработали первые выговоры за чрезмерное рвение и едва не получили вторые, когда попытались задержать вооружённого грабителя, вместо того чтобы дождаться подкрепления. С тех пор прошло несколько лет. Мы стали детективами второго класса, научились пить кофе без сахара, спать по четыре часа и распознавать ложь по тому, как человек касается лица.

Привычка находить неприятности раньше, чем неприятности находили нас, никуда не исчезла.

— Слушай, — сказал Джеймс, подстраиваясь под мой шаг. — Вечером идём в бар.

— Нет.

— Я ведь ещё даже не сказал, в какой.

— Это не имеет значения.

— Почему?

— Потому что итог всегда одинаковый.

— Неправда.

— Правда.

— Один раз было иначе.

— Да. Тогда ты устроил драку ещё до того, как мы дошли до бара.

— Во-первых, не драку.

— Конечно.

— Это была дискуссия.

— Джеймс…

— Хорошо. Очень эмоциональная дискуссия.

— Ты кинул в человека пластиковым стулом.

Он поморщился.

— Не в человека.

— А в кого?

— В направлении человека.

— Какая принципиальная разница?

— Огромная. Стул до него не долетел.

— Потому что ты промахнулся.

— Потому что вмешалась полиция.

Я остановилась и посмотрела на него.

— Джеймс.

— Что?

— Мы и есть полиция.

На несколько секунд он действительно задумался.

— Слушай… и правда неудобно получилось.

Я не удержалась от смеха. Джеймс не был клоуном. Он слишком хорошо понимал людей, чтобы прятаться за шутками постоянно. Просто каким-то непостижимым образом умел находить смешное там, где другой уже искал бы успокоительное.

Иногда это спасало нас обоих.

— Сегодня не получится, — повторила я.

Он прищурился. — Свидание?

— Даже не мечтай.

— Тогда что?

Я улыбнулась, но улыбка получилась короткой.

— Вечер с Молли.

Имя сестры всегда действовало на Джеймса одинаково. Веселье не исчезло с его лица мгновенно – оно медленно отступило, словно человек прикрыл ладонью свет. Он никогда не задавал лишних вопросов, когда речь заходила о Молли.

Ему не требовались объяснения.

— Фильм? — спросил он.

— Да.

— Старый?

— Очень.

— Опять тот самый?

Я кивнула.

— Она каждый раз делает вид, что смотрит его впервые.

— А ты?

Я ненадолго отвела взгляд к окну. За стеклом серело морозное утро. На парковке патрульный безуспешно пытался открыть обледеневшую дверь машины.

— А я каждый раз делаю вид, что мама сейчас выйдет из кухни и скажет, что мы опять съели весь попкорн до начала фильма.

Пять лет. Ровно пять лет с того дня, когда мир рассыпался на части, не потрудившись объяснить, как собирать его обратно. Мне был двадцать один год, и я только получила диплом полицейской академии, когда родителей убили во время обычного, как тогда говорили, ограбления лавки на окраине. В один вечер я унаследовала квартиру, коробки старых фотографий и пятнадцатилетнюю сестру, которая ещё несколько недель просыпалась среди ночи и звала маму.

Джеймс довёл расследование до конца. Нашёл убийц быстрее, чем ожидало начальство, добился обвинительного приговора и впервые оказался в центре внимания департамента. Для остальных это стало историей профессионального триумфа. Для нас – всего лишь днём, после которого дома всё равно никто не включил свет.

Джеймс никогда не рассказывал, сколько ночей после того дела провёл в участке. Я знала только по обрывкам: по рубашке, в которой он появился на похоронах прямо со службы, по красным глазам и по тому, как долго потом проверял замок нашей квартиры, даже когда мы уже легли. Он нашёл виновных, но не вернул нам ни мамин голос, ни отцовскую привычку оставлять свет в прихожей. Наверное, поэтому мы оба научились не путать раскрытое дело с исправленной жизнью.

— Она бы сначала отругала меня за грязные ботинки, — неожиданно сказал Джеймс.

Я посмотрела на него.

— Что?

— Твоя мама. Она бы не заметила, что мы уничтожили попкорн. Сначала сказала бы: «Джимми, ты опять прошёл по квартире в этих чудовищных ботинках? Мне даже страшно представить, где ты нашёл столько грязи в мороз». А потом всё равно сварила бы кофе и сделала новую порцию.

— Не Джимми. Когда она сердилась, она называла тебя исключительно «молодой человек».

— Правда?

— Конечно. Чем длиннее обращение, тем тяжелее преступление. «Джимми» означало, что всё хорошо. «Джеймс» – что ты что-то натворил. А после «молодой человек» обычно начиналась лекция минут на сорок.

Он задумчиво почесал затылок.

— Теперь понятно, почему я так старательно избегал этого обращения.

— Не помогало.

— Совершенно.

Несколько секунд мы шли молча. Некоторые воспоминания не требуют продолжения. Они просто идут рядом, подстраиваясь под шаг, как старые друзья, которые давно знают, когда лучше не говорить.

— Я всё ещё помню её яблочный пирог.

— Ты вспоминаешь любую еду, которая хотя бы раз попала в твой бездонный желудок.

— Неправда.

Я подняла бровь.

— Хорошо, почти любую. Но пирог был действительно выдающимся.

— Потому что ты съедал половину противня раньше, чем мама успевала накрыть на стол.

Он изобразил такое оскорбление, что мне пришлось отвернуться.

— Половину? Энди, не нужно клеветать на сотрудника полиции.

— Извини. Ты прав. Ты съедал всё, оставляя пару кусочков для приличия.

Мы рассмеялись оба. Смех не успел стихнуть, когда в глубине участка с грохотом распахнулась дверь.

— Такер! Самнер! Если вы закончили свой кружок литературных воспоминаний, может, наконец займётесь работой?!

Голос капитана Роджера Крегга пронёсся по коридору подобно артиллерийскому залпу. Стажёр у кофейного автомата вздрогнул и едва не опрокинул стакан. Мы с Джеймсом переглянулись.

Джеймс прислушался к грохоту из кабинета.

— Ставлю пять долларов: капитан ещё не завтракал.

— Нет. Судя по интонации, кто-то уже успел испортить ему завтрак. Надеюсь, не ты.

— Ставлю пять долларов, что не я.

Я выразительно посмотрела на него.

— Хорошо, — вздохнул он. — Тогда ставлю один.

— Такер, тащи свою задницу сюда! Самнер, в мой кабинет!

— Видишь? — прошептал Джеймс. — Даже мою фамилию он произносит первой. Это дискриминация.

— Нет, Джеймс.

— А что?

— Многолетняя закономерность. В девяноста девяти процентах случаев он кричит по твоей вине.

— А в оставшемся одном?

— Ты ещё не успел попасться.

Он прижал ладонь к сердцу.

— Иногда мне кажется, что ты совершенно не ценишь мой вклад в атмосферу департамента.

— Очень ценю. Без тебя здесь было бы заметно тише.

— Наконец-то заслуженное признание.

За дверью кабинета что-то тяжело ударилось о стол. Потом ещё раз. Раздался виноватый голос, тут же утонувший в коротком рыке капитана.

— Кажется, мы не первые провинились, — пробормотал Джеймс.

— Пока.

Дверь распахнулась. Из кабинета почти выбежал молодой патрульный, прижимая к груди блокнот, будто тот мог защитить его от повторного вызова. Парень выглядел так, словно только что присутствовал на собственных похоронах. Проходя мимо, он едва заметно покачал головой.

— Удачи.

Это прозвучало как соболезнование.

— Входите! — прогремело из кабинета после нашего стука.

Комната встретила нас тяжёлым запахом табака, старой кожи и кофе, давно потерявшего право называться горячим. Жалюзи были опущены наполовину. Полосы зимнего света делили кабинет на светлые и тёмные участки.

В одной половине стоял массивный дубовый стол, заваленный папками. В другой – Роджер Крегг. Он смотрел в окно, держа между пальцами сигару. Широкие плечи делали его похожим на человека, который ещё до завтрака успел поссориться с мэром, городским советом и Господом Богом – и ни одному не уступил. На стене за его столом висели старые фотографии департамента. Выпуск академии. Благотворительный вечер. Открытие нового криминалистического корпуса.

На одной из фотографий молодой Крегг стоял рядом с моим отцом. Чуть в стороне улыбался высокий светловлосый мужчина в безупречном костюме. Его ладонь лежала на плече мальчика-подростка, который смотрел в объектив без всякого желания улыбаться. Серебристая табличка под рамкой сообщала: «Городской фонд развития. За вклад в безопасность Огасты».

— А вот и наша сладкая парочка, — бросил Крегг, не оборачиваясь. — Знаете, что меня удивляет?

Он повернулся.

— Каждое чёртово утро я смотрю список сотрудников и надеюсь, что за ночь кто-нибудь из вас поумнел.

Он выдержал паузу.

— Пока статистика не в мою пользу.

Джеймс открыл рот.

— Даже не начинай, Такер.

Рот закрылся, не издав и звука.

— Но стоит в городе появиться настоящему дерьму… — Крегг ткнул сигарой сначала в меня, затем в Джеймса. — Я почему-то снова вызываю вас.

Он тяжело выдохнул.

— И знаете, что бесит больше всего? Отдел убийств сейчас состоит из трёх человек.

Капитан поднял три толстых пальца.

— Я.

Загнул один.

— Вы двое.

Загнул второй.

— И этот дохлый кактус.

Он ткнул большим пальцем в подоконник.

— Причём последние две недели у кактуса показатели раскрываемости выше.

— Что случилось? — спросил Джеймс.

Насмешливость исчезла из его голоса так быстро, будто её никогда не было. Крегг взял со стола тонкую папку и швырнул к краю. Она проехала по полированной поверхности и остановилась передо мной.

— Убийство восемнадцатилетней Кейти Риверс. Дом у Капитол-парка. Мать нашла её сегодня утром.

Я раскрыла папку. Фотография Кейти. Университетский пропуск. Светлые волосы. Открытая улыбка.

— Причина смерти? — спросила я.

— Пока неизвестна. Видимых ран нет. Крови нет. Взлома нет. Зато есть тело, которое кто-то принёс домой и усадил на диван.

Шутки закончились без команды. Ещё минуту назад Крегг спорил с кактусом; теперь на столе лежало лицо девушки, которой вчера не требовалось место в полицейской папке. Джеймс перестал вертеть стаканчик и выпрямился рядом. Комната осталась прежней, но мы уже двигались осторожнее, словно одно лишнее слово могло задеть чужую смерть.

— Предварительное мнение Уэма. Он уже там.

Крегг отошёл к столу и погасил сигару.

— Дело с самого начала воняет так, что проветривать будем год. И оно ваше. Если хоть одна деталь ускользнёт, я лично посажу вас на бумажную работу до пенсии.

— Мэр уже звонил? — спросила я.

Крегг задержал на мне взгляд. Злость в нём осталась, но на короткий миг её заслонило беспокойство, которое он не собирался объяснять.

— Мэр звонит всегда, когда боится газет.

— Значит, звонил.

— Дважды.

Джеймс кивнул на телефон.

— А кто звонил между первым и вторым разом?

На лице Крегга что-то едва заметно изменилось. Он потянулся за чашкой, вспомнил, что кофе остыл, и поставил её обратно.

— Люди, которым не должно быть дела до смерти одной студентки.

— Кто именно?

— Когда это станет вашей заботой, я сообщу.

— Уже стало, — сказала я.

Крегг тяжело посмотрел на меня.

— Самнер, не начинай рыть яму раньше, чем увидишь землю. Сначала поезжайте в квартиру. Поговорите с матерью. Посмотрите на тело. Потом будете строить заговоры.

Джеймс первым забрал папку со стола. Он не открыл её снова, только провёл большим пальцем по тонкому корешку и спросил, кто обнаружил тело. Крегг ответил: мать вернулась со смены в шесть сорок, дверь была закрыта, следов взлома она не заметила. Патруль приехал через семь минут, медики – через девять. Всё звучало как обычная последовательность, пока капитан не добавил, что телевизор работал, чайник оставался тёплым, а тело сидело перед экраном. На слове «сидело» Джеймс перестал касаться папки. Мы оба представили комнату раньше, чем увидели её, и каждый представил неправильно.

— Мать трогала что-нибудь? — спросила я.

Крегг сообщил, что она попыталась разбудить дочь, коснулась плеча, потом шеи и только после этого вызвала службу спасения. Дежурный удержал её на линии, пока не приехали патрульные. Она ничего не передвигала сознательно, но в таких обстоятельствах слово «сознательно» почти бесполезно: человек поправляет упавший плед, поднимает чашку, закрывает окно, не запоминая собственных движений. Крегг велел нам не превращать мать погибшей в подозреваемую из-за одного смазанного отпечатка. Раздражение в его голосе прикрывало другое – слишком личное понимание того, что родители делают рядом с мёртвыми детьми.

Я спросила о соседях. Сверху ночью слышали воду в трубах, снизу – телевизор, напротив никто не открывал дверь с прошлой недели. Камера у подъезда не работала после обледенения, домофон сохранял только последние двадцать вызовов, и запись нужного времени уже успели вытеснить курьеры. Крегг перечислял провалы один за другим, не повышая голоса. Убийце не требовалось обладать сверхъестественным умом; достаточно было знать город, где сломанная камера месяцами считалась не угрозой, а строкой в смете. Джеймс записал номер управляющей компании и подчеркнул его дважды.

Крегг развернул к нам схему квартиры. Патрульный набросал её на листе из блокнота: прихожая, узкий коридор, гостиная, кухня, спальня. Возле дивана стояла цифра четыре – столько человек успели подойти к Кейти до того, как Энтони Уэм закрыл комнату. Джеймс переписал фамилии медиков на отдельную страницу, а я отметила путь матери от двери до тела. Если убийца рассчитывал на её движения, он знал квартиру не по фотографии.

В журнале вызова сохранилась поминутная запись. В шесть сорок две Мэри назвала адрес. В шесть сорок три диспетчер попросил проверить дыхание. На следующей строке дежурный написал: «Заявитель не отвечает на вопросы, плачет». Ещё ниже – время прибытия патруля и фамилия молодого офицера, первым вошедшего в гостиную. За сухими цифрами было видно, как обычное утро за девять минут превратилось в место преступления. Я сфотографировала страницу, чтобы позже сверить каждое движение с камерой улицы и показаниями соседей.

Джеймс спросил, кто сообщил прессе. Крегг ответил, что пока никто, но сканер экстренных служб слушают не только журналисты. У подъезда уже заметили машину местного канала, а мать Кейти ещё не успела назвать родственникам фамилию детектива. Капитан велел вывести её через задний двор, если понадобится больница, и заранее подготовить отдельную комнату для повторного разговора. Это было не проявлением мягкости: первый час после обнаружения даёт самые точные воспоминания, но человек, которого ослепляют вспышками камер, быстро начинает помнить чужие вопросы вместо собственных действий.

Перед выходом Крегг задержал нас у двери.

— И ещё. Никакой прессы и никаких догадок в коридорах. Для всех остальных это одиночное убийство.

— А для нас? — спросил Джеймс.

Крегг вынул сигару изо рта.

— Для вас это вопрос, на который пока нет ответа. Разделяйте то, что увидите, и то, что вам захочется увидеть. Не работайте на него бесплатно.

Телефон зазвонил, когда Джеймс уже взялся за ручку двери. Крегг посмотрел на экран, и раздражение на его лице сменилось настороженностью.

— Да, сэр, — ответил он непривычно ровно. — Я уже отправил лучших людей. Да, сер. Там будет присутсвовать детектив Самнер.

Мы с Джеймсом переглянулись. Капитан прикрыл микрофон ладонью.

— Вопросы?

— Один, — сказала я. — Кто звонит из-за смерти студентки раньше, чем мы увидели тело?

— Позже, Самнер.

— Тогда сначала тело.

В лифте мы остались вдвоём. Джеймс спросил, помню ли я кого-нибудь, кто мог бы просить именно меня в качеств детектива или угрожал мне расправой.. Я перечислила просьбы, угрозы, двух оправданных, одного осуждённого и журналиста, который три месяца называл настойчивость общественным контролем. Ни одно имя не подходило. Джеймс не удовлетворился ответом и попросил меня составить список заново, включая тех, кого я не считала опасными. Лифт спускался всего четыре этажа, но к открытию дверей между нами уже стояла первая невысказанная договорённость: он будет сомневаться за двоих, если я начну воспринимать игру слишком лично.

Я закрыла папку. Её вес показался неожиданно большим. Капитол-парк находился слишком близко к дому. Слишком близко к улицам, по которым мы с Молли ходили за продуктами. К кинотеатру, где мама когда-то покупала нам карамельный попкорн. К лавке, в которой погибли родители. Совпадение ничего не значило. Пока.

Лифт выпустил нас на первый этаж. Джеймс провёл ладонью по лицу и поправил папку под мышкой.

— Ну что, партнёр? — спросил он. — Похоже, кто-то решил проверить нашу статистику на прочность.

Я ещё раз посмотрела на фотографию Кейти. Улыбающаяся девушка. Восемнадцать лет. Вся жизнь впереди – фраза, которую любят произносить о мёртвых, потому что живым она редко приходит в голову.

— Поехали, — сказала я.