Buch lesen: "Охота черного котенка"
Пролог.
Дождь плавил ночной город в черный янтарь. Неоновые вены – алые, мертвенно-голубые, ядовито-зеленые – дрожали в глубоких лужах, разбивая вдребезги мутные отражения фар. Каждая капля, срывающаяся с карнизов старых домов, казалась свинцовой. Дора Винстоун бежала, сама не зная куда. Сознание сузилось до размера игольного ушка, в котором пульсировала лишь одна, громыхающая под черепной коробкой мысль:
«Больше никогда не поведусь!»
Смазанная тушь размывала контуры глаз, делая ее лицо похожим на трагическую маску из дешевого театра. Длинные черные волосы, намокшие и тяжелые, хлестали по щекам, прилипая к искусанным до крови губам. Шпилька левой туфли предательски хрустнула, и Дора, взмахнув руками, словно подбитая птица, полетела вниз. Удар коленями о мокрый асфальт вышел глухим и тошнотворно болезненным, искры из глаз смешались с брызгами грязной воды.
Позади, перебивая лай бродячих псов и истеричные сигнализации припаркованных вдоль улицы машин, накатывал запах прогорклого фритюра. Он сочился из вентиляции круглосуточной забегаловки, смешиваясь с бензиновой гарью, чтобы стать единственным свидетелем ее падения. Но сквозь эту маслянистую вонь прорезался другой аромат – терпкий, сухой табак дорогих сигарет. И звук. Стук обуви. Спокойный, неумолимый, ритмичный. Так стучат часы, отсчитывающие последние секунды чьей-то жизни.
Мокрый асфальт холодил разбитые ладони. Дора попыталась подняться, но вывернутая лодыжка простонала острой болью, заставив ее замереть на четвереньках. Тень накрыла ее целиком, перечеркнув дрожащую полосу неоновой лазури на луже.
Голос раздался прямо над ухом. Низкий, с хрипотцой, пропитанной раздражением и холодным, как дуло пистолета, превосходством:
– Поймал.
Доминик Ройяльд остановился в шаге от нее, загородив собой свет фар. Серый дым от зажатой в зубах сигареты ленивой спиралью уходил в дождливое небо. Свет фонаря выхватил тяжелый взгляд и жесткую линию скул, подчеркнутую светлой щетиной. Он не был взбешен. Он был сосредоточен – как хирург перед операцией или как убийца, не желающий пачкать костюм. Капли дождя барабанили по его широким плечам дорогого пальто, скатываясь на неподвижное лицо девушки.
– Ну что, отдашь чертеж?
Глава 1. Вкус пепла на мокром асфальте
За окном квартирки, больше похожей на скворечник, моросил унылый дождь, но неон сюда не добивал – только желтая лампочка без абажура бросала на облупившиеся обои круги нездоровой охры. Дора сидела на продавленном диване, поджав под себя ноги в заштопанных колготках, и держала двумя руками высокий запотевший стакан. Пиво было дешевым и водянистым, но холод за стеклом приятно студил разгоряченные от злости и обиды ладони.
– Меня снова уволили, Лис, – ее голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. – Почему так каждый раз? Ну почему?
Подруга, взъерошенная, с вечной тревогой в зеленых глазах, молча придвинула к ней блюдце с арахисом и села напротив. Дора сделала судорожный глоток. Жидкость пополам с подступившими слезами обожгла горло.
– Что теперь? – спросила Лис тихо, заранее зная, что ответ ей не понравится.
Дора криво усмехнулась. Тушь уже осыпалась под глазами серой пылью, а на верхней губе выступила испарина.
– Этот ублюдок повесил на меня долг. Недостачу, которую сам же и устроил. А я теперь крайняя. Хорошо, что он мне весь месяц зарплату не выплатил, да? Благодетель хренов.
Лис уже набрала в грудь воздух, чтобы произнести что-то утешающее, вроде «мы справимся» или «у меня есть кое-какие сбережения», но Дора вдруг резко распрямила плечи и улыбнулась. Улыбка вышла жутковатой – так улыбаются люди, дошедшие до предела и решившие, что терять им больше нечего.
– Но ты не поверишь, – Дора хлюпнула носом и отставила стакан, – я уже нашла новую работу.
– Куда?
– В ресторан. Всего-то официанткой. Смены ночные, но платят бешеные чаевые. «Лагуна» называется. Слышала?
Лис побледнела так резко, что веснушки на переносице проступили коричневыми кляксами. Ее рука метнулась через стол и сжала запястье Доры.
– Ты с ума сошла? Про «Лагуну» такие слухи ходят... Дора, там люди пропадают. Буквально. Туда приезжают тачки без номеров, а выходят из них люди без лиц. Полиция туда даже не суется.
– Зато платят много, – Дора мотнула головой, высвобождая руку, и махнула ей в воздухе, отгоняя страхи подруги, как назойливую муху.
В тот момент ей казалось – страшнее кредиторов и пустого холодильника не бывает ничего.
***
Униформа сидела на ней плохо. Белый передник топорщился на бедрах, а накрахмаленный воротничок натирал шею. Дора с подносом в руках лавировала между столиками главного зала «Лагуны». Здесь пахло дорогим парфюмом, тушеной телятиной и едва уловимым металлическим душком, который не могла перебить никакая вытяжка. Ресторан жил своей, скрытой от посторонних, ночной жизнью: мужчины в безупречных костюмах негромко переговаривались, почти не притрагиваясь к еде, а их спутницы смотрели сквозь персонал пустыми, стеклянными глазами.
Забежав на кухню – в царство шипящего масла и грохота кастрюль, – Дора собиралась продиктовать шеф-повару новый заказ, когда ей внезапно в спину толкнули тяжелую сервировочную тележку.
– На третий этаж, комната номер восемь, – прогудел старший официант, вытирая сальные руки о фартук. – Быстро. Без стука. Молча расставишь блюда и уберешь пустые тарелки. В глаза никому не смотреть. Поняла?
Она только кивнула, чувствуя, как по позвоночнику пробежал холодок.
Третий этаж разительно отличался от парадного зала. Здесь не было бархата и хрусталя – длинный коридор тонул в сизом сигаретном дыму, а свет давали лишь бра с малиновыми абажурами. Тишина стояла вязкая, как сироп. Найдя массивную дубовую дверь с медной восьмеркой, Дора толкнула ее плечом.
Зрелище внутри ударило по нервам, словно она шагнула с киноленты прямо в кадр классического нуара. Комнату заволокло клубами дыма от сигар, сквозь которые едва пробивался свет зеленой настольной лампы. Вокруг массивного стола красного дерева сидели мужчины. Их лица – жесткие, непроницаемые, с тяжелыми подбородками и холодными глазами – говорили о власти и опасности. У одного, с зализанными назад седыми висками, на запястье поблескивал массивный хронометр. Другой лениво катал по столу игральную кость, и этот тихий перестук граней казался самым громким звуком во вселенной.
Никто не взглянул на нее. Она была пустым местом. Тенью.
Дора, затаив дыхание, принялась переставлять блюда с тележки на стол. Руки предательски дрожали. Когда с едой было покончено, она так же бесшумно собрала пустые тарелки и грязные приборы. Бумажка прилипла к мокрому дну кофейной чашки. Смятая, сложенная в несколько раз, с краями, запачканными типографской краской. В полумраке Дора машинально приняла ее за использованную салфетку. Брезгливо подцепив липкий комочек двумя пальцами, она сунула его в карман передника и, пятясь, покинула комнату. Дверь мягко закрылась, отрезав малиновый сумрак.
В кармане у нее лежал чертеж «Дездемоны» – детальная схема нового вида оружия, которое еще не успело зазвучать, но уже стоило жизни десятку шпионов, пытавшихся до него добраться.
***
Сознание возвращалось толчками. Сначала – запах. Пахло не сырым асфальтом и не дождем, а свежестью только что выглаженного хлопка и едва уловимым ароматом сандала. Затем – звук. Тихий, ритмичный шум воды, доносящийся откуда-то издалека: то ли фонтан, то ли ручей в саду, разбивающийся о каменные чаши. И свет. Мягкий, серый, льющийся сквозь панорамные, от пола до потолка, окна, за которыми простирался ухоженный, подстриженный сад – океан мокрой от росы зелени.
Дора попыталась потереть лоб. Тело ломило, а в висках пульсировала тупая боль. Но рука не послушалась. Стальной лязг резанул по тишине спальни, и запястье обожгло холодом. Дора вздрогнула, повернув голову. Ее правая рука была прикована наручником к витому изголовью огромной кровати. Металл тускло блестел в утреннем свете, плотно обхватив тонкое запястье.
Паника поднялась из живота к горлу, липкая и удушающая. Дора дернулась сильнее, загремев цепью, и в этот момент из глубины комнаты, из полумрака, который еще не успел рассеяться под натиском рассвета, послышался скрип дорогой кожи.
Кресло стояло у стены, прямо напротив кровати. И в нем, закинув ногу на ногу, сидел Доминик Ройяльд. Он курил. Огонек сигареты на секунду выхватил из мрака серые, холодные, как антрацит, глаза и жесткую щетку светлой щетины. Доминик не шевелился – он просто наблюдал за ней, как за препарированной лягушкой, изучая каждое ее движение, каждую дрожь ресниц.
Дора сглотнула ком страха, чувствуя, как саднит горло. Она помнила только ослепляющий свет фар, запах табака на мокром асфальте и этот голос. Голос, который спросил про чертеж.
Глава 2. Барсуков
Уголек сигареты вспыхнул в последний раз и погас, раздавленный в тяжелой хрустальной пепельнице. Запах табака смешался с ароматом сандала и сырой листвы, просочившимся сквозь приоткрытый механизм панорамного окна. Доминик не сводил с нее глаз. Он разглядывал девушку так, как рассматривают бракованный товар: с ленивым интересом и толикой брезгливости. Его взгляд скользнул по ее спутанным черным волосам, разметавшимся по подушке, по размазанной туши, превратившей глаза в два болезненных синяка, по дрожащим, искусанным губам. Тишина стояла такая плотная, что Дора слышала собственный пульс – быстрый, сбитый, загнанный.
– Где чертеж? – спросил он наконец. Голос прозвучал ровно, почти устало.
В голове у Доры понеслась лихорадочная, судорожная работа. Мысли бились, как мотыльки о стекло. «Что ему отвечать? Угрожать? Полиция... Точно, пригрозить полицией! Но он ведь сам – полиция? Или хуже? Кем надо быть, чтобы приковывать людей к кроватям за какую-то бумажку?» Она попыталась вспомнить, как тот вообще выглядел. Линии, штрихи, цифры... Пустота. Только смутный образ мятой бумаги, прилипшей к донышку кофейной чашки. Она ведь и правда выкинула все салфетки. Скомкала, сгребла в охапку, швырнула в черное ведро у двери. А потом ночная смена закончилась, и кто-то из кухонных работников завязал мешок и потащил его на задний двор, к общему баку... Стоп. Когда она убегала – уже тогда, под дождем, с этим злополучным чертежом в кармане, – ей почудилась тень у бака. Или просто показалось? Дождь хлестал по глазам, неон слепил, собаки лаяли...
Дора сглотнула. Горло саднило так, будто она наелась битого стекла.
– Эм... – голос сломался на первом же слоге и перешел в сиплый шепот. – Я его... выкинула?
Фраза прозвучала не утвердительно, а скорее как вопрос, заданный с надеждой на подсказку. Она сама понимала, насколько жалко это выглядит.
Доминик медленно, не спеша, поднялся из кресла. Его фигура, подсвеченная серым утренним светом, отбрасывала длинную тень, накрывшую кровать. Он подошел ближе – ни единого лишнего звука, кроме глухого стука подошв о паркет. Дора инстинктивно вжалась в подушки, насколько позволял наручник. Мужчина наклонился, опершись ладонью о спинку кровати прямо над ее головой. От него пахло дорогим табаком и холодом. А потом его пальцы грубо сомкнулись на ее щеках, сдавливая скулы и заставляя выпятить губы. Кожа под его хваткой мгновенно загорелась болью.
– Значит, ты работаешь на Барсукова? – прорычал он почти в самые губы. Серые глаза потемнели, как небо перед штормом. – Русская шавка... Я должен был догадаться.
Дора вздрогнула всем телом. Барсуков? Какой Барсуков? Имя было чужим, незнакомым, и от этого еще более пугающим. Она замотала головой в тисках его пальцев – жалко, отчаянно, как попавший в капкан зверек. Скулы хрустнули под его ладонью, но ей было уже все равно. Главное – донести. Я не знаю. Никого не знаю.
Доминик секунду помедлил, вглядываясь в ее расширенные от ужаса зрачки. А потом разжал пальцы и резко толкнул ее обратно в подушки, словно выбросил ненужную вещь. Дора ударилась затылком о мягкое изголовье, закашлявшись. Он выпрямился и, не глядя на нее, достал из кармана белоснежный платок. Протер пальцы – медленно, тщательно, каждый по отдельности, словно прикоснулся к чему-то грязному.
– Раз хочешь молчать – молчи, – произнес он, складывая платок обратно. – Будешь сидеть здесь. У меня много способов заставить человека говорить, – он сделал паузу, и его губы тронула кривая, ледяная ухмылка, от которой у Доры похолодело в животе. – Особенно если этот человек – женщина.
Внутри у нее все оборвалось. Мелкая, позорная дрожь забила где-то в коленях, поднимаясь все выше. Дора вцепилась свободной рукой в край шелковой простыни, сминая дорогую ткань.
– Это... Это незаконно, – пробормотала она, и ее голос прозвучал как писк придавленного мышонка.
Доминик, уже отвернувшийся было к окну, замер. Затем медленно, театрально приподнял одну бровь и обернулся через плечо. По его лицу скользнуло выражение скучающего недоумения, смешанного с презрением. Он фыркнул – коротко, хлестко, словно пощечина.
– Да? – протянул он с издевательской задумчивостью. – Ой. А я не знал.
Его серые глаза блеснули сталью в утреннем сумраке, и Дора поняла окончательно и бесповоротно: для этого человека закон – не более чем пустой звук. А она – не более чем досадная помеха, которую можно устранить в любой момент, стоит лишь наскучить с ней возиться.
Глава 3. Искусство лжи
Дни текли, как вода сквозь пальцы, – мутная, безвкусная, лишенная формы. Дора уже не знала, сколько времени провела в этой золотой клетке. Три дня? Неделю? Месяц? Календарь сломался в голове, оставив лишь череду серых рассветов за панорамным окном и таких же серых сумерек, когда сад за стеклом превращался в черно-белую гравюру. Мир сузился до размеров спальни: огромная кровать с шелковым бельем, холодный мрамор пола, хрустальная люстра, что позвякивала на сквозняке, и дверь. Всегда запертая.
Утро теперь имело лицо. Горничная – немолодая, сухая, с поджатыми в нитку губами и пучком седых волос на затылке – приходила ровно в девять. Дора слышала, как дважды проворачивается ключ в замке, и в комнату бесшумно вплывает женщина в накрахмаленном переднике. Она не говорила ни слова. Молча отстегивала наручник, молча ставила на столик поднос с завтраком, молча забирала пустую посуду. Дора пыталась заговорить с ней в первые дни – спрашивала, где она находится, умоляла передать записку, обещала деньги, которых у нее не было. Женщина лишь поджимала губы еще плотнее, и в ее выцветших глазах читалась вековая, отточенная до автоматизма преданность хозяину. Горничные, оказывается, существовали и в современном мире. Только служили они теперь не графьям, а людям куда более страшным.
Когда рука наконец освобождалась от стального браслета, Дора первым делом разминала затекшее запястье. Красная полоса на коже уже превратилась в бледный синяк, словно обручальное кольцо жестокости. Затем она шла к окну. Каждое утро – один и тот же ритуал. Панорамные стекла, холодные и безупречно чистые, открывали вид на ухоженный сад с фонтаном, но Дору интересовало другое. Она замахивалась и била кулаком по стеклу. Сильно. До боли в костяшках. Стекло даже не звенело – только глухой, низкий гул расходился по комнате. Ни трещины, ни скола. Триплекс. Пуленепробиваемый. Или что-то еще более прочное, о чем ей знать не полагалось.
«Как же мне сбежать? – мысль крутилась в голове по кругу, как заезженная пластинка. – Даже мобильника нет».
Ее вещи исчезли в первую же ночь. Старая кожаная куртка, стоптанные туфли, потрепанный рюкзак с мелочевкой – все испарилось, словно и не существовало. Вместо этого в гардеробной висели шелковые халаты и пара платьев не ее размера. Доминик забрал у нее не просто одежду – он забрал ее личность, оставив лишь тело в чужой, дорогой оправе.
Дора сидела на краю кровати, обхватив колени руками, когда дверь снова открылась. На этот раз без предупредительного стука, без деликатного шороха горничной. Резко. Властно. На пороге стоял Доминик.
Сегодня он был в темно-синем костюме, который сидел на его широких плечах так, словно родился вместе с ним. Галстук ослаблен на полдюйма – единственная уступка усталости или раздражению. Светлые волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб и жесткую линию челюсти. Он прошел в комнату, не спрашивая разрешения – хозяин, зашедший проведать имущество. Сел в то же кресло у стены. Закинул ногу на ногу. Закурил.
Стандартный допрос. Ежедневный ритуал, такой же неукоснительный, как приход горничной.
– Ну что, – произнес он, выпуская струйку дыма в потолок, – вспомнила?
Дора мотнула головой. Жест уже стал механическим.
– Я не знаю никакого чертежа. Я же сказала – я думала, это салфетка. Я его выкинула. Он, должно быть, уже на свалке, или его сожгли, или...
Доминик прервал ее коротким, ленивым жестом – двумя пальцами, держащими сигарету. Дым рассеялся в воздухе, как невысказанная угроза.
– Ты продолжаешь врать, – произнес он почти скучающе. – Это начинает меня утомлять. А я не люблю утомляться.
Он подался вперед, уперев локти в колени. Серые глаза впились в нее с холодной, расчетливой жестокостью. Уголок его рта дрогнул – не то усмешка, не то оскал.
– Маленькая грязная шпионка. Думаешь, твое молчание тебя спасет? – он затянулся и медленно, с наслаждением, выдохнул дым. – Я могу заставить тебя говорить. Поверь, способы есть. И я не остановлюсь перед тем, чтобы трахнуть тебя, если это развяжет тебе язык. Может, именно этого ты и добиваешься?
Дора вздрогнула так сильно, что ткань шелкового халата соскользнула с плеча. Ее лицо побледнело, а зрачки расширились, заполнив всю радужку. Угроза была не фигуральной. Она была прямой, четкой и абсолютно реальной. Он смотрел на нее не как на женщину – как на механизм, из которого нужно выбить информацию любым способом.
Сердце пропустило удар. А потом – еще один. И в образовавшейся тишине, когда страх достиг дна, в голове у Доры вдруг вспыхнула мысль. Безумная, отчаянная, рожденная инстинктом самосохранения и полной безысходностью.
«Что если притвориться, что я все же работаю на Барсукова?..»
Кровь застучала в висках. Мысль крутилась, обрастая деталями, как снежный ком. Ему нужен чертеж. Позарез нужен. Иначе зачем он возится с ней уже столько дней? А если она скажет, что без нее этот русский босс его не отдаст? Что только она знает, как его забрать? Это риск. Огромный, смертельный риск. Но если она продолжит лепетать про салфетки – он рано или поздно потеряет терпение. И тогда ее ждет что-то, о чем даже думать было страшно.
А так... Так у нее хотя бы появится рычаг. Пусть фальшивый, пусть шаткий, но рычаг. Дора судорожно сглотнула и подняла глаза на Доминика. Ее подбородок дрожал, но взгляд, кажется, стал чуточку тверже.
– Я... – начала она, облизав пересохшие губы. Голос сломался. Она попыталась снова. – Ладно. Допустим. Допустим, я знаю кое-что.
Доминик замер. Сигарета остановилась на полпути к губам. Его бровь поползла вверх – медленно, заинтересованно. В комнате повисла звонкая, стеклянная тишина.
– Продолжай, – произнес он тоном, не обещающим ничего хорошего.
И Дора, понимая, что пути назад уже нет, шагнула в пропасть собственной лжи.
Глава 4. Искусство лжи (2)
Слова полились из нее сами – быстрые, сбивчивые, щедро приправленные дрожью в голосе. Дора сама не ожидала от себя такой прыти. Врунишка дремала где-то глубоко внутри, задавленная годами честной бедности и неудач, но сейчас – когда на кону стояла жизнь – она вырвалась наружу, как черт из табакерки. Дора болтала, лихорадочно выуживая из памяти обрывки старых фильмов про мафию, сцены из триллеров, прочитанных в дешевых журналах.
– Барсуков... он нанял меня, – ее глаза бегали, но голос крепчал. – Сказал, что «Лагуна» – идеальное место. Что никто не заподозрит официантку. Я должна была украсть чертеж и принести ему. Он хочет создать собственное оружие на его основе. Что-то грандиозное, что-то, что перевернет рынок. А ваша «Дездемона» – только начало.
Она запнулась, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Доминик слушал молча, не перебивая, и только сигаретный дым медленно полз вверх, закручиваясь в ленивые спирали.
– И еще... – Дора рискнула поднять на него глаза, стараясь, чтобы взгляд выглядел вызывающим, а не перепуганным. – Барсуков ждет, что я вернусь. Назад. К нему. Он доверяет только мне.
Повисла пауза. Тяжелая, густая, как мазут. Доминик медленно поднял бровь. В его серых глазах мелькнуло что-то новое – не гнев, не подозрение, а какое-то кривое, ядовитое веселье.
– Ты его любовница, что ли? – спросил он ровно, но уголок рта уже полз вверх.
Внутри у Доры все оборвалось. «Идиотка! – мысленно заорала она на себя. – Кретинка! Сама себя загнала в ловушку!» Кровь прилила к щекам, а пальцы вцепились в край халата так, что костяшки побелели. Но внешне... внешне она лишь опустила ресницы и едва заметно кивнула. Медленно. Стыдливо. Как, по ее представлениям, должна была вести себя женщина, признающаяся в связи с опасным человеком.
– Да, – выдохнула она почти беззвучно, и это короткое слово обожгло язык.
Доминик молчал. Секунду. Две. Десять. А затем вдруг хихикнул. Короткий, сухой смешок сорвался с его губ и растаял в полумраке комнаты. Смешок перешел в негромкий, хрипловатый смех, от которого у Доры заледенел позвоночник. Он откинулся в кресле, затянулся и выдохнул дым в потолок, продолжая улыбаться – жутко, довольно, как наевшийся кот.
– О, – протянул он с наслаждением, – я поймал его шлюху. Идеально. Просто прекрасно.
Дору захлестнуло возмущение – такое сильное, что на секунду перебило страх. «Шлюха?! Шлюха?!» Внутри все закипело. За то время, что она провела здесь прикованной, он уже несколько раз вел себя как законченный мудак. Холодный, грубый, унизительный. Он называл ее шавкой, хватал за лицо, угрожал, а теперь еще и это. «Хотя... – мысль кольнула где-то в затылке, отрезвляя, – наверное, ему такое положено? Мафиозный босс. Властный ублюдок. Ему по статусу положено быть мудаком».
Она прикусила язык. Молчи. Терпи. Игра только началась.
Доминик перестал смеяться. Теперь он просто смотрел на нее – оценивающе, пристально, словно впервые увидел. Его взгляд прошелся по ее спутанным волосам, по тонкой ключице, выглядывающей из-под халата, по напряженным плечам. Затем он задумался. Пауза тянулась мучительно долго. Он потушил сигарету в пепельнице – медленно, тщательно вдавливая уголек в хрусталь. А когда заговорил, его голос звучал иначе. Жестче. Решительнее.
– Это все меняет.
Он поднялся с кресла и подошел к кровати. Навис над ней – высокий, широкоплечий, заслонивший свет. Запах табака окутал ее, как облако.
– Ты, ласточка, побудешь моей женщиной, – произнес он тоном, не допускающим возражений.
Дора замерла. Ее рот приоткрылся, но ни звука не вылетело. Ласточка? Какая, к черту, ласточка? Она смотрела на него снизу вверх, пытаясь переварить услышанное. «Что это значит? Моей женщиной? В каком смысле?»
Доминик заметил ее замешательство. Его губы дрогнули в усмешке – не доброй и не злой, а какой-то деловой, расчетливой.
– Если Барсуков ждет свою добычу обратно, – пояснил он, сунув руки в карманы, – он ее получит. Только уже в моей упаковке. Ты появишься рядом со мной. И тогда посмотрим, как быстро твой русский босс занервничает и допустит ошибку.
Он склонил голову набок, разглядывая ее реакцию с хищным интересом.
– А чертеж... чертеж мы найдем, – добавил он тише. – Даже если для этого придется перерыть всю городскую свалку. Или все, что у тебя в голове.
