В монастыре Манджушри, на священных склонах горы Богда Ула, я занимался своими исследованиями по экстракции эфедрина с последующим переводом его в форму кристаллического метамфетамина по методу доктора Огаты. Все компоненты, которые выписывались из-за границы, были теперь в наличии, ничто не мешало мне начать синтез в любой день.
Я безотлагательно занялся процессом и уже через неделю после моего чудесного освобождения имел целый ряд образцов кристаллического вещества, годных для проверки на испытуемых. Кристаллы замечательно растворялись в воде, хотя и придавали ей горечь. Собрав монахов, которые помогали мне в работе, я раздавал им вещество в малой концентрации и сам его тоже принимал наравне со всеми. Небольшое количество метамфетамина в разных образцах давало слабый эффект. Наблюдалось некоторое увеличение активности, нарушение сна, подавление аппетита. Отрицательных побочных эффектов от препарата, которые привели бы к каким-то серьезным нарушениям, выявлено не было. Назначил день для новых испытаний. Я рассчитывал провести их с другой группой монахов, значительно увеличив дозировку наперекор всем правилам безопасности. В тот день неожиданно для всех в наш монастырь прибыл сам барон Унгерн. Он прискакал в сумерках, совсем без сопровождения, имел разговор с Манджушри-ламой и, узнав о том, что в монастыре работает его соотечественник, чрезвычайно заинтересовался и был сопровожден в расположение моей лаборатории.
– Русский лама-отравитель, мое вам почтение! – Барон в тусклом освещении масляных ламп представлял собой смутный силуэт. Монахи с любопытством смотрели на позднего гостя, а я не смог сразу и понять, кто же стоит передо мной.
– И вам здравствовать… – не найдя ничего лучше, произнес я фразу, вполне приличную по этикету по отношению к гостю, которого не звали, но с которым, впрочем, по законам восточного гостеприимства принято было мириться.
– Извините, если я вам помешал, но уж очень любопытно было посмотреть на ваши эксперименты своими глазами! – Унгерн вышел на свет, приблизился к столу с чашками, в которых был разведен метамфетамин для опытов. Он без спроса взял одну из чашек в руки, поднес к носу и с интересом понюхал.
– Я бы вам не советовал проделывать такое в моей лаборатории. Раз уж вы наслышаны о том, что я отравитель, примите к сведению, что целый ряд ядов несет в себе летальные свойства, передающиеся через вдыхание.
– Да?! – гость приподнял бровь и прищурился в хитрой улыбке. – Нет такого яда, который мог бы убить барона Унгерна! – с этими словами он в один мах осушил содержимое чаши.
Я был некоторое время в ступоре. Меня поразил безрассудный поступок нежданного гостя, который к тому же оказался еще и генералом Азиатской конной дивизии. Этот лихой фатализм не укладывался у меня в голове. Барон продолжал вести себя, как ни в чем не бывало. Немного поморщившись от горечи, он взял со стола другую чашу и, к моему ужасу, осушил ее точно так же в один миг.
– Бог любит троицу, – произнес он, почмокав губами, и осушил третью чашу с раствором, уже в абсолютной тишине.
Я не знал, как реагировать. Вытолкав монахов из помещения, запер двери и стал искать рвотное средство, которое раньше всегда попадалось на глаза, а теперь, как назло, скрывалось из поля видимости. Нужно было спасать жизнь этому лихому авантюристу.
– Противоядие ищете? – безучастно поинтересовался барон. – Не нужно, смерть ждет меня далеко от этого места. Прекратите бесполезные хлопоты и расскажите-ка, что именно я принял в себя?
Я наспех рассказал ему о своих опытах и о том, что последствия его легкомысленного поступка могут носить трагический характер.
– Судя по вашим словам, вы ведь все равно планировали попробовать сей раствор. Считайте меня теперь подопытной крысой, если у вас, конечно, не хватит смелости присоединиться ко мне, честно испытав действие вашего препарата. Он протянул мне чашку с метамфетаминовым раствором, я принял ее из рук барона и, чтобы не бороться с нерешительностью, выпил содержимое одним глотком. После этого, слабо отдавая себе отчет в происходящем, я выпил содержимое еще двух чаш, уравняв наши с Унгерном шансы. Практически сразу после этого я испугался. Мне стало страшно того, что я наделал, но запоздалое отчаяние, как я надеялся, не отразилось на моем лице.
– Вы напуганы… – барон с улыбкой похлопал меня по плечу. – Но вы не трус! Не позволяйте страху проникать к вам в сердце, бесстрашие – лучшее противоядие. Как скоро это вещество начнет действовать?
– Минут двадцать, я полагаю, у нас с вами есть в запасе.
– Замечательно, господин Рерих. Как видите, вашу фамилию я знаю, кое-что слышал и о ваших трудах в этом монастыре. Вижу, как у вас тут широко поставлено дело, не знаю, какой вы ученый, но хозяйственник вы одаренный.
– Я тоже кое-что слышал о вас, господин Унгерн. По рассказам некоторых очевидцев. Не думал, что мы встретимся в столь необычных обстоятельствах.
– Надеюсь, обстоятельствах для нас не трагичных, – барон, улыбаясь, беззаботно скинул с плеча брезентовый мешок, достал оттуда небольшой китайский термос и, наполнив опустевшие чаши теплым напитком, предложил мне присесть.
– У меня в термосе чай. Нам можно выпить по чашечке до того, как ваш препарат начнет свое действие?
– Думаю, что нам уже ничего особенно не повредит, – согласился я с собеседником. Присел на подушки и, взяв чашу в руки, сделал глоток.
То, что происходило в следующие часы, описывать не возьмусь. Да и возьмись я описывать, пожалуй, вышло бы что-то бессвязное и гротескное. Грань реальности была размыта настолько, что поток галлюцинаций вперемешку с волнами новых ощущений начисто смыл все контуры разумного, погрузив меня в какой-то круговорот образов, мыслей, мест и времен.
Хронометр показывал, что прошло полтора часа, но по ощущениям выходило значительно больше. Когда я начал приходить в себя, барона рядом не обнаружил. Запертая мною дверь была выбита, многие приборы и посуда лежали на полу, одна из масляных ламп опрокинута, чудом не случилось пожара. Еще некоторое время я приходил в себя, прислушиваясь к новым ощущениям. Мир представлялся мне в каком-то необычном ракурсе. Звуки, запахи, пространство и время текли по-иному. Испарина покрывала мое лицо, сердце мощно колотилось о стенки грудной клетки. Я решил найти барона и двинулся по коридорам монастырской пристройки. Бежал в полной темноте, но видел при этом все замечательно. Я интуитивно знал, что барон совсем недавно был тут, угадывалось его остывающее присутствие, так собака чувствует свежий след. Выскочив наружу, я на мгновение замер. Студеный ветер, горные вершины, молодой месяц и звездная пыль показались мне новым чудесным миром, который я видел впервые. Удаляющийся топот копыт в непроглядной чаще леса убедил меня в том, что лошадь уносит барона прочь от монастыря в сторону Урги. Даже при свете дня скакать по каменистым тропам в этих местах чрезвычайно опасно. Щебневые скаты и крутые серпантины заставляли путников не раз спешиваться и в страхе пересекать опасные отрезки пути пешком. Лошадь борона хрипела и ржала вдали, неся себя и своего всадника к месту неминуемой гибели. А вскоре все звуки стихли. И только далекий филин ухал над лесом тревожно и гулко.
Я решил пройтись по тропе, надеясь, что барон не ускакал слишком далеко. Страха не чувствовал вовсе, было ощущение спокойного счастья, силы и чистоты. Сначала шаг мой ускорился, а после я неожиданно перешел на бег. Ловко пригибаясь, я несся по тропе в глубокой темноте. Там, где тропа шла под уклон и пересекала ручей, я неожиданно свернул в сторону и начал отчаянный подъем на четвереньках вверх по горе. Удивительным образом минуя острые сучья, отвесные куски скальных пород, я очень быстро двигался вперед, ощущая бешеный ритм сердцебиения. Где-то вверху надо мной ухал филин, я все отчетливей слышал его и теперь держал ориентир на этот приближающийся звук. Ели с исполинскими стволами и огромными густыми лапами закрывали небосвод. Бежать по мягкой опавшей хвое было легко и бесшумно. Я цеплялся руками и ногами за выступы, ветки и кусты до тех пор, пока наконец не остановился в нерешительности.
Филин уже не ухал, а прямо передо мной располагалось небольшое плато с развалинами какого-то древнего рукотворного строения. Тишина тут была непроницаемая, лишь ветер изредка извлекал из лесной кроны протяжный и унылый гул. Я подался вперед и, передвигаясь по многочисленным выступам, вышел на плоский каменный монолит. Этот монолит нависал над пропастью среди древних руин, открывая вид на Ургу, лежащую далеко внизу во множестве пятен света от жилищ, лавок и храмов… Я заметил также очертание сидящего человека, которое, очевидно, было просто камнем или скульптурой, поставленной здесь неизвестными зодчими древности. Однако фигура неожиданно зашевелилась, привстала и замерла на месте. Мне почему-то не было страшно, я смело направился к темному силуэту, который раскинул руки и обратился ко мне с неожиданным восклицанием:
– Рерих! Идем скорее сюда!
Это был, без сомнений, Унгерн. Меня не поразил факт его появления на вершине этой священной горы, более того, я, казалось, был готов к такому повороту событий. Он обнял меня и похлопал по спине, затем увлек на самый край монолита, где мы долго сидели в молчании, свесив ноги над чернеющей бездной пропасти. Потом мы по какой-то беззвучной команде поднялись на ноги и, бросив прощальный взгляд на захватывающий вид лежащего у подножия города, стали, пробираясь через руины, спускаться вниз по южному склону горы. Спуск давался не так легко и занял, наверное, около часа. Мы вышли к тропе и направились в сторону монастыря. Заночевали у меня в лаборатории, разговаривали до утра и курили гашиш. Бодрость духа с приближением утра не перешла в стадию затухания. Казалось, что тело сохранило достаточно энергии для встречи нового дня. Когда солнце вышло из-за гор, торговцы, пришедшие караваном из Урги, привели белую кобылу генерала, которая заблудилась ночью в горах.
– Машка, чертова кобыла! – радовался барон, похлопывая свою любимицу по холке. Машка недоверчиво глядела на хозяина, но, судя по всему, встрече была рада не меньше.
– Рерих, тебе тут оставаться незачем, так что пойдешь ко мне в дивизию интендантом. Такие люди позарез сейчас нужны. Я скачу к себе в ставку, за тобой отправлю Тубанова с его чахарами. Собери все, что пригодится, с собой, но лишнего барахла, прошу, не бери.
Мнения моего он не спросил, но я в принципе не был против такого поворота событий.
По прибытии в расположение Азиатской конной на реке Керулен я был неприятно удивлен или, правильней сказать, шокирован увиденным. Ожидал встретить многотысячную армию с некоторой инфраструктурой, орудия, полевую кухню, штаб… Да все что угодно, только не то, что увидел в итоге.
Азиатская конная дивизия являла собой унылое зрелище. Пара сотен голодных, оборванных людей, спасающихся от стужи у нескольких костров. Многие бойцы были одеты на манер первобытных людей в шкуры, вид имели дикий. В лагере не нашлось врача, и тяжелораненые сложены были в одну юрту, которая отапливалась с помощью буржуйки коровьим кизяком, который оказался плохо высушен и больше тлел, чем горел, при этом безбожно чадя. Еще было множество вырытых в земле нор, перекрытых сверху древесным брусом, так называемых землянок, в которых и жили бойцы Унгерна. Вся эта картина действовала на меня подавляюще. И этой армии так боялись китайцы! Генералы Поднебесной наверняка не подозревали о том, что против их хорошо укрепленного десятитысячного гарнизона с десятками орудий, пулеметов, бесчисленным количеством патронов и снарядов выступит какой-то безумец, ведущий несколько сотен плохо вооруженных, замерзших и оголодавших оборванцев.
– Рерих, в штаб! – ход моих горьких размышлений прервал боец, который указал мне на находящуюся в стороне от других юрту и спешно удалился.
В юрте штаба стояла чугунная печь, рядом с ней на ящиках из-под снарядов был положен фанерный щит, представляя некое подобие стола, на котором лежали нарисованные от руки карты и схемы, а также горела керосиновая лампа. Вокруг стола были сложены небольшие ящики из-под патронов, заменяя, очевидно, стулья. Все остальное пространство юрты было заставлено сундуками, кулями, брезентовыми мешками, а по стенам развешено вяленое мясо, издававшее тухловатый запах, к которому, впрочем, я вскоре привык. Среди тюков и ящиков я неожиданно для себя заметил смиренно сидящего монгольского старца. Он был как бы частью интерьера, причем частью весьма колоритной. Весь обвешанный амулетами, в диковинной шапке, с четками из птичьих черепов – скорей всего, какой-то шаман или прорицатель.
Унгерн сидел за импровизированным столом и терпеливо ожидал того момента, когда я, ознакомившись с обстановкой «штаба», переведу свое внимание на него.
– Ну что, Рерих, осмотрелся? Что скажешь?
– Роман Федорович, признаюсь честно, ваша дивизия произвела на меня гнетущее впечатление.
– Давай без имен-отчеств, называй меня или Унгерн, или Дедушка, как меня казачки за глаза кличут. Честность и прямоту я ценю, состояние твое понимаю, но вот что скажу теперь… не видал ты мою дивизию месяц назад! Сейчас положение у нас куда лучше, и людей добираем, и провизию монголы поставлять начали, оружием разживаемся худо-бедно. Не гляди на меня сычом, это не все мои люди, завтра с тобой съездим в другой лагерь, к Резухину, там сейчас другая половина моих бойцов. Они обложили западные дороги, ведущие в Ургу, так что торговые караваны с улясутайского тракта теперь попадают к нам в руки. Скоро возьмем под контроль троицкосавский тракт и получим людское пополнение, сам ведь знаешь, большевики отжимают остатки русской армии вглубь страны. Много народу без дела по дорогам шляется, и военного, и штатского, а нам сейчас любой сгодится.
– А мне что же прикажете делать? – энтузиазма в моем голосе было не много, Унгерн нахмурил брови и некоторое время молчал.
– Слушай сюда, Рерих… Свой выбор ты сделал, отпустить тебя я теперь не могу, так что отбрось все лишние мысли и примени свою смекалку на то, чтобы организовать мне в дивизии интендантскую службу. Чтобы провизии, фуража и боеприпасов было у нас с запасом, и медицину мне наладь заодно. За саботаж я люто наказываю, это ты очень быстро уяснишь. Очень не советую хитрить со мной и разводить канцелярщину. Давай-ка выпьем, братец, чаю… и кристаллы свои доставай, мне сегодня спать никак нельзя!
Неожиданные повороты разговора сбивали меня с толку. На лице Дедушки была теперь улыбка, он услужливо разливал чай из мятого китайского чайника. Я достал склянку с метамфетамином, и мы приняли небольшую дозу.
Ранним утром следующего дня мы выехали с генералом Унгерном и его адъютантом Ружанским в полевой лагерь генерала Резухина на Баруне. Двигаясь с Северо-Запада от Урги, мы вскоре нагнали китайский караван из десятка верблюдов, хорошо охраняемый конными бойцами. Барон, на скаку обогнав караван, дал команду всем остановиться. Нас было только трое, причем вооружены винтовкой и наганом лишь барон и его адъютант, но караванщик подчинился, а военизированная охрана из всадников остановилась, не оказывая сопротивления. Начальником каравана являлся довольно упитанный господин на маленькой монгольской лошадке. Он сначала о чем-то пытался спорить с бароном, но после нескольких фраз приуныл и только кивал головой. Потом Унгерн скомандовал бойцам спешиться и сложить оружие. Те нехотя повиновались. Дедушка приказал мне собрать все винтовки, а сам, проходя вдоль шеренги разоруженных солдат, вглядывался в их лица. Среди охраны было и несколько русских. Напротив одного из них Унгерн задержался дольше обычного. Задал какой-то вопрос и, не дождавшись ответа, неожиданно для всех выстрелил ему из нагана в голову. Та же участь постигла еще двух китайцев из шеренги, они отличались от других наездников короткой прической вместо длинных кос, что выдавало в них гаминов. После казни барон извлек стреляные гильзы из барабана своего револьвера, заменил их на новые патроны, вложил оружие в кобуру, сел на свою кобылу Машку и поскакал впереди каравана, дав нам с Ружанским знак следовать за ним.
Кавалерийских навыков у меня практически не было, а ехать с кучей винтовок за спиной было просто мучительно. Матерясь в сердцах, я догнал на своей лошаденке Дедушку, который, опережая мои вопросы и даже не поворачиваясь в мою сторону, объявил:
– Большевиков расстрелял, караван конфисковал для нужд армии.
– А почему никто не сопротивлялся, их же больше?
Унгерн на этот раз удостоил меня взглядом и даже улыбнулся, но на вопрос мой не ответил. Примерно через час прибыли в расположение лагеря генерала Резухина.
Борис Петрович Резухин был хозяином гостеприимным. Он радостно обнял Дедушку, припав к его груди как блудный сын. Как и барон, он был рыжеусым блондином, вот только ростом значительно ниже, а комплекцией плотнее. Еще он выглядел намного чище и опрятней Унгерна, который либо имел свое собственное представление о гигиене, либо попросту ею пренебрегал. Борис Петрович представлял из себя, пожалуй, первого русского в Азиатской конной, которого при беглом взгляде без натяжки можно было назвать офицером, причем наверняка кадровым. Свой пигмейский рост Резухин компенсировал гордой осанкой и статью, держался деликатно, не был лишен манер и обходительности. Он сразу вызвал у меня симпатию и с первых же крепких рукопожатий расположил к себе.
В штабной юрте на чугунной печи кипел кофе. Борис Петрович угостил нас и коньяком, что было еще большей диковиной.
– Ну рассказывай, Резухин, что тут у тебя происходит. – Унгерн большими глотками пил горячий кофе, а от коньяка отказался.
– Из хороших новостей отрапортую о том, что неделю назад прибыли чахары Найден Гуна. Помнишь, наверное, его по Даурии. Как раз когда мы сюда из Даурии прибыли, генерал Левицкий с этими чахарами ходил на усмирение повстанцев. Что-то Найден Гун с Левицким не поделил и еще в прошлом феврале на Гусином озере чахары изрубили и генерала, и всех русских инструкторов-офицеров, после чего свалили в Монголию. Лето и осень они наемниками охраняли хлебные поля на Харе. Когда китайцев с Хары погнали, те спешно ушли в Маймачен, а чахары остались не у дел. Ко мне прибыли на службу сто семьдесят всадников, все при оружии. Народ лютый, бесстрашный, но до денег жадный.
– Ты, Резухин, плати им золотом и ямбовым серебром! Не жадничай, тогда бегать от тебя меньше будут! – Унгерн отставил чашку с кофе и смотрел теперь не на Резухина, а как бы сквозь него. Вид у него мгновенно стал свирепым. – Ты что же меня, выблядок ебучий, песнями про чахар почивать будешь?
Унгерн встал из-за стола и схватил свой ташур. Это был дурной знак. Дедушкин ташур в дивизии знали все. Бамбуковая трость, которой многие всадники Азиатской конной погоняли лошадей, в руках барона была инструментом возмездия и символом безграничной власти. Орудовал Дедушка ташуром очень умело, мог запросто с нескольких ударов выбить душу или серьезно покалечить. В штабной юрте наступила тишина. Резухин тоже встал и взгляд от Унгерна не отвел.
– А у тебя, Роман Федорович, не бегают? Я со своими беглецами способен справиться, сядь, пожалуйста, и выслушай!
Похоже, временное помутнение барона так же резко прекратилось, как и началось. Он отбросил ташур в сторону, попав им в своего адъютанта Ружанского, который был бледен и оцепенел от ужаса. Очевидно, он, в отличие от меня, уже не первый раз становился свидетелем вспыльчивости барона, которая, как я узнал позже, частенько приводила к трагическим для его оппонентов последствиям. Унгерн сел на подушки, подлил себе кофе и совершенно спокойным голосом произнес:
– Рассказывай, Резухин. Про беглецов мне расскажи.
– Офицеры Анненковского полка в бега подались. Весь офицерский взвод – сорок человек. Глумова зарубили и ночью, разбившись на две группы, ускакали в степь. Я, как узнал, чахар за ними послал на свежих конях по следу. За каждую голову беглеца посулил по пять долларов серебряных. Догнали! Изрубили к ебеням всех подчистую. Головы привезли и лошадей пригнали.
– Сколько голов? – нахмурился Унгерн.
– Тридцать шесть, почти всех, кто дезертировал. Я сам каждую осматривал с офицерами. Чахары ведь за звонкую монету могли и чужие головы привезти, мерзавцы они отчаянные. Но нет, не обманули в этот раз, хорошо сработали и почти без потерь, застигли неожиданно, можно сказать, сильно повезло. Деньги им выплатил в полном объеме, не жаловались.
– Хорошо. – Похоже, отчетом Резухина Унгерн остался доволен. Сделал глоток кофе и просил продолжать.
– Китайские купцы еще посылают караваны из Пекина и Калгана. Очевидно, вести о нашей осаде города еще не успели слишком распространиться. Это играет нам на руку. Подъесаул Хоботов на днях прибыл из далекой разведки, которую вел со своими людьми на юго-западе от Баруна. Ему удалось захватить караван из сотни верблюдов и привести его в наш лагерь. Теперь у нас есть достаточно продовольствия, кофе и табака. Есть еще рис и консервы. Кроме того, появился значительный запас вина, магайло, ханшина и несколько брикетов курительного гашиша.
– Вот это новости, Резухин! – настроение у барона мгновенно стало замечательным. – Хвалю! Весь алкоголь, один брикет гашиша, кофе, рис и консервы передашь вместе с частью верблюдов моему новому интенданту Рериху. Анненковский полк расформировать! Вместо него сформировать Второй Конный полк и передать его незамедлительно под командование Хоботову! Пусть продолжает в том же духе. Что-то еще?
– К нам прибыла Тибетская сотня в составе восьмидесяти сабель. Подарок от Далай-ламы. Все всадники на отличных конях, замечательно обмундированы и вооружены. Изумительные стрелки, на скаку из винтовок бьют без промаха, выносливы как черти и такие же страшные на вид.
– Давай сюда коньяк, Резухин! Нарушу пост, ей-богу! – Унгерн заулыбался, вскочил на ноги и обнял приятеля. – Тибетскую сотню и часть чахар передашь моему хорунжему Тубанову, нам отчаянные вояки очень пригодятся.
Наутро, забрав часть верблюдов с грузом, в сопровождении чахар и тибетской сотни мы прибыли в лагерь на Керулен. Буквально в течение одной недели я стал свидетелем сразу нескольких казней, которые можно было считать показательными. Для меня также важным открытием стал факт наличия в Азиатской дивизии сложной системы средневековых наказаний и целого клана карателей и палачей, которых бойцы боялись не меньше чем Унгерна.
Почти сразу после прибытия с Баруна в лагере на Керулене прошел импровизированный праздник, сопровождавшийся распитием магайло (так называлось китайское рисовое вино). На мясо зарезали несколько верблюдов, варился рис, бойцам выдали табак. Настроение в лагере было действительно праздничное, и за радостными хлопотами не сразу заметили исчезновение из расположения дивизии адъютанта генерала Унгерна поручика Ружанского. Прошло чуть меньше суток, прежде чем сам барон хватился пропажи. Тут уже выяснилось, что Ружанскому по подложным документам удалось получить 15 000 золотых рублей, с которыми он скрылся в неизвестном направлении. Несложно было догадаться и о первом пункте назначения молодого офицера. Его жена с несколькими другими офицерскими женами была за пару дней до этого отправлена в монастырь Бревен-хийд, где разворачивался госпиталь для многочисленных раненых. Я посчитал неразумным содержать больных в антисанитарных условиях на территории лагеря, получил от барона добро и договорился по своим связям с ламами Бревен-хийда, вверив им заботу о попечении над больными бойцами. Кроме того, барышням в монастыре намного безопасней, да и Унгерн был чрезвычайно рад избавиться от них, считая женщин чуть меньшим злом, чем евреев и большевиков. Именно в этот монастырский лазарет по хайларскому тракту, судя по всему, направлялся Ружанский, и перехватить его следовало как можно раньше.
Унгерн был в бешенстве. Он отправил в погоню Нечаева, дав тому полсотни чахар на свежих конях, и те немедленно отправились в путь. Значительная фора по времени не спасла адъютанта. Он почти сразу за лагерем сбился с пути, а увесистая сумка с золотыми рублями была солидной ношей, которая не позволяла развить достаточную скорость. Нечаев появился в Бревен-хийде немного раньше Ружанского, сразу же арестовал его жену, которая под пытками созналась в том, что по предварительной договоренности ожидала своего мужа и заранее подготовилась к побегу.
Разумеется, Ружанского схватили и взяли под арест. Золото отправили в лагерь, откуда прибыл один из главных карателей барона хорунжий Евгений Бурдуковский, которого в дивизии все звали просто Женей. Этот забайкальский гуран-полукровка первое время был денщиком барона, теперь же выполнял роль главного экзекутора и с этой ролью справлялся замечательно. Косая сажень в плечах, рябое скуластое лицо, узкие глаза-щели, широкий рот, способный поглотить за раз десяток котлет и четверть водки, хриплый голос и монгольская остроконечная желтая шапка с висячими ушами, грязный монгольский халат и громадный ташур в ручищах – весь его вид говорил о свирепом нраве.
Женя умел применить свой ташур, пользовался им при экзекуциях весьма искусно, с нескольких ударов выбивал дух, а мог, бесконечно долго работая им с оттяжкой, доставлять муки своей жертве.
Случай с похищением и побегом был экстраординарным и, по мнению барона, требовал такого же подхода в наказании, которое должно было стать показательным и отохотить офицеров и их жен даже от мысли повторить подобное. Женя переломал Ружанскому ноги и руки, а тело подвесил в проеме китайской усадьбы, стоящей вблизи монастыря, который теперь по совместительству был и военным госпиталем.
На глазах у адъютанта его молодую жену насиловали все желающие, а таковых оказалось чрезвычайно много, выискались охотники даже среди раненых. Об этой ужасной казни Женя в красках рассказывал по прибытии в лагерь на Керулене. Он подробно описывал, как сгонял на расстрел всех мужчин и женщин, находившихся в тот момент на территории Бревен-хийда, как приводили в чувство жену Ружанского, чтобы она смогла наблюдать казнь мужа, как расстреляли потом и ее.
Рассказ Жени привел меня в ужас. Я был невольным свидетелем расстрелов, в необходимости которых сумел убедить себя. Теперь же стал в некотором роде соучастником неописуемого по жестокости действа, которое, похоже, внушало ужас в лагере не только мне одному. С одной стороны, хотелось немедленно бежать прочь, с другой – мне было очевидно, что этот самоубийственный поступок приведет к мучительной и неминуемой гибели. Женя справился с задачей, которую поставил перед ним барон. Из лагеря больше никто не пытался сбежать, хотя не исключаю, что мысль о побеге теплилась не только в моей голове.
Я сумел занять себя работой. Местность, где стоял наш лагерь, называлась Гун-Гулутай. По моему приказу начали рубить лес из ближайших окрестностей и доставлять его на верблюдах для строительства бани и других хозяйственных зданий. Все они выглядели убого и примитивно, но за неимением лучшего годилось и так. Унгерн, чтобы занять бойцов и офицеров, которые не участвовали в разведке и боевых вылазках, выпустил приказ проводить ежедневные занятия, упражняясь в монгольском языке. Сам он раз в неделю присутствовал на таких уроках, проверяя уровень знаний учащихся. Вскоре с Буруна перебазировалась и вторая часть войск под командованием генерала Резухина. Пришлось вырыть больше землянок для бойцов и поставить дополнительно с десяток юрт. Ко мне в распоряжение наконец поступил прибывший с Резухиным врач.
Доктор Клингенберг был опытным хирургом и обладал знаниями во множестве областей медицины, имел богатый практический опыт и стал буквально ценной находкой для нашей дивизии. Мы наконец построили отдельное здание госпиталя, и я назначил Клингенберга его заведующим. Он с огромной энергией взялся за дело и, невзирая на отсутствие достаточного количества медикаментов и умелых помощников, сумел наладить медицинскую службу в лагере на достаточно высоком уровне.
К моему интендантскому ведомству был прикреплен и подполковник Дубовик. Он был кадровым офицером, а их генерал Унгерн недолюбливал и потому без колебаний передал его мне в подчинение. С прибытием Дубовика дела пошли лучше, человеком он был ответственным, сразу же навел порядок с амуницией и оружием, под его руководством к складам была пристроена небольшая мастерская, в которой постоянно кипела работа по починке и чистке оружия, отливке пуль и другим важным для интендантства направлениям.
Кроме этого, я получил в пополнение и статского советника Голубева, который в прошлом был крупным интендантским чином. Он оказался чрезвычайно болтлив и слыл огромным охотником давать советы, не мудрено, что у Унгерна он не задержался, да и мне больше мешал, чем помогал. Я ходатайствовал перед бароном о его переводе, тот с пониманием отнесся к моей просьбе и перевел его всадником в одну из сотен первого Татарского полка, а его жену отправил в обоз второго разряда.
Госпожа Голубева была молода, симпатична и легкомысленна. Вскоре она стала предметом вожделения и объектом пристального внимания многих офицеров. Из всех воздыхателей и поклонников она предпочла красавца и рубаку прапорщика Чернова, который сумел найти к ее сердцу самый короткий путь и по ночам частенько поябывал ее в укромных уголках лагеря, не гнушаясь мастерскими и складскими пристройками, которыми заведовал я. За этим интимном процессом я как-то застал их на складах, но доносить о происшествии Унгерну не стал, однако посоветовал Чернову перенести свои утехи подальше от моих владений. В Азиатской конной было совсем не много тайн, о которых рано или поздно не становилось бы известно барону. Унгерн, несомненно, знал о происходящем, однако, уважая удаль и бесконечную преданность Чернова, готов был терпеть мелкие проступки своего любимца. Впрочем, не стоило злоупотреблять своей удачей. Генерал за месяц до штурма все реже появлялся в лагере, он был в постоянных разъездах по ставкам местных князей, склоняя их к помощи оружием, провиантом и людьми. Во время его отсутствия настрого запрещалось распивать алкоголь на территории зимней стоянки дивизии. Я зорко следил за тем, чтобы склады с хмельными напитками круглосуточно охранялись вооруженными нарядами. Однако во втором обозе лихой Чернов умудрялся находить медицинский спирт. Очень неглупый и волевой человек, во хмелю Чернов становился скотиной буйной и жестокой. Однажды ночью, напившись до чертей, за какой-то мелкий проступок он расстрелял двух всадников, после чего ворвался в госпиталь, стал требовать еще спирта, палил по склянкам из нагана и, матерясь, залез на стол, спустил штаны и обоссал лежащие на нем документы. Подоспевший подполковник Дубовик сумел сбить хмельного рубаку с ног, схватил буяна за волосы и с неожиданным умением и силой нанес тому удар коленом в лицо. Чернов сразу отрубился, его связали и поволокли в штаб к генералу Резухину. Тот был в ярости, скомандовал: «На лед эту суку!» Чернова поволокли к реке.
Der kostenlose Auszug ist beendet.