Buch lesen: "Прощай, Олимп!", Seite 3
Вот и теперь, приближаясь уже к третьему этажу, Громов попал в аналогичное положение. Только тогда все было понятно и, в известном смысле, определено заранее, а сегодня ничего не понятно, и исход неясен. Аспирант понял это молчание как желание наставника подумать и не развивал беседу. На кафедре их пути разошлись: Андрей отправился в лабораторию, а профессор – к своему кабинету.
Уже подойдя к двери, Виктор Иванович на слух определил некоторое оживление, царившее, по всей видимости, в так называемой «курилке». За углом основного коридора был еще один небольшой коридорчик с окном, называемый в народе «аппендиксом», потому что никуда не вел и служил удобным местом для регулярных массовых перекуров, с коими боролись столь же давно, сколько существует наша Вселенная (правда, боролись безуспешно). Профессор, возглавив кафедру, фактически пустил это дело на управляемый самотек, давно подозревая бесперспективность оголтелого противостояния маленьким людским радостям, не без иронии отмечая, что вполне возможно, и Большой взрыв является как раз следствием брошенного в одном из предвечных «аппендиксов» окурка. Сюда не зарастала народная тропа, и даже те, кто не был пристрастен к пагубной привычке дымопускания, нередко посещали данное место исключительно ради поддержания компании. А поддержать порой было что: самые новейшие и достовернейшие сведения выносились здесь на всеобщее обсуждение и, если бы не коромысло дыма, подобное мероприятие вполне могло сойти за научный семинар, и это не считая многочисленных и остроумных анекдотов. Такие собрания проходили здесь с завидной регулярностью – два или три раза в день, и сейчас, судя по времени, это было послеобеденное. У обеих стен стояло по небольшой банкетке, способной уместить на себе троих наиболее уважаемых сотрудников. Остальным приходилось довольствоваться двумя стульями или принимать участие в беседе стоя. На подоконнике красовались несколько цветочных недоразумений, именуемых здесь «щучьими хвостами», а венчал зеленую композицию приютившийся в углу у окна старый фикус в большой кадке. Одному Богу было известно, откуда они здесь взялись, а также, кто и когда их поливал. Поговаривали, что за этим делом была замечена уборщица, она же, по-видимому, выметала из фикусовой кадки богатые «приношения» окурков. Сами «хвосты» и фикус казались настолько видавшими виды, что и неопытный глаз мог сразу понять: эти представители флоры давно пристрастились к курению и на свежем воздухе не выживут.
Подходя к самому углу курилки, Виктор Иванович услышал дружный хор смеха, было очевидно – обсуждают что-то веселое, причем, судя по слаженности хора, уже минут двадцать, не менее.
«…Все начиналось благочинно: у ворот стройки храма уже примостились нищие, и черный автомобиль отца Михаила…»
Дружный смех поставил многоточие в речи заведующего лабораторией. Это был Саша Дрынов, то есть, Александр Павлович Дрынов. Он восседал посередине банкетки под наклеенным на стене знаком «курение запрещено», держа в одной руке остатки сигареты, а в другой – книгу, которую, очевидно, сейчас и подвергал публичному прочтению. В «аппендиксе» царил аншлаг: все сидячие места были заняты, и еще четверо пассивных курильщиков стояли в проходе. Окно приоткрыли (а как же, ведь нужно же проветривать). Заведующий был в своей стихии: известный любитель компаний и хохм, он слыл извечным заводилой и организатором увеселений, какие только возможны, и при ближайшем знакомстве с ним было совершенно неясно, каким образом его упустили театральные училища. И вида он был самого несуразного – высоченный и тощий, как фонарный столб, на который взъерошенной вороной уселась его прическа. Но, несмотря на такую несуразность, этот человек был на своем месте. Он обладал редким талантом собрать что-либо из ничего, это был местный «Кулибин», человек с золотыми руками, и за это ему можно было многое простить. Именно благодаря его рукам теоретические изыскания профессора обрели жизнь в виде лабораторного оборудования. Главным же его недостатком, по мнению самого Виктора Ивановича, было странное, даже болезненное желание хохмить или каким-либо прочим способом привлекать внимание к своей персоне. Уж очень он любил публичность, чем и пользовался сейчас без зазрения совести:
«…Щебень подвезли вовремя, на площадке царило благорастворение воздухов, и сердце отца Михаила билось в такт сваебитной машине…» – продолжал Саша под одобрительные смешки аудитории.
Но тут кто-то (а, может, и все разом) заметил, что на мероприятии присутствует заведующий кафедрой. Одно можно сказать точно: все разом вдруг вспомнили про срочные и неотложные дела первостепенной важности. Поглядывая на часы и пристраивая окурки под фикус, собрание стремительно таяло, пока не остался один «столб» с «вороной» на макушке, да и тот уже было собирался покинуть заведение. Профессор смотрел на него внимательно и нарочито долго. Заведующий лабораторией сглотнул.
– Александр Павлович, пойдемте ко мне, нужно поговорить.
– Сделаем! – выдал свое всегдашнее Дрынов.
Профессор направился в кабинет, а за ним под веселыми взглядами расходящихся по рабочим местам сотрудников, явно ожидающих комичной концовки всей этой околокнижной истории, следовал озадаченный возмутитель спокойствия.
Виктор Иванович устроился за своим столом. Дрынов остановился напротив, потискивая в руках небольшую книжку в мягком переплете.
– Что это Вы, Александр Павлович, такое интересное читаете? – с легкой усмешкой спросил Профессор. Его лицо и голос выражали праведное и немного ироничное возмущение – возмущение школьного учителя, который вывел шалопая к доске и уже потянулся к ведру с розгами. Вся эта история была как нельзя кстати, хотя он и не любил пользоваться подобным приемом, но раз уж так вышло…
– А, это? – Улыбнулся Дрынов и показал томик, на обложке которого красовалось название: «ПроРаб Божий». – Это… история о прорабе, который на стройплощадке нового микрорайона чудом уцелел при падении плиты, скоропостижно уверовал, был рукоположен и назначен настоятелем новой, там же строящейся церкви. Ну, и, собственно, по совместительству – прорабом на ее стройке. – Закончил он, расплывшись в улыбке. Книга ему явно нравилась.
– Мда… – задумчиво произнес профессор, глядя в сторону, – стоит только заняться окормлением гетто, как тут же тебя поднимут на смех. Впрочем, может, это и справедливо…
– Так в том-то и дело, что здесь описано все, как есть на самом деле, в жизни, и… – Дрынов пустился было пояснять социальную подоплеку религиозной сатиры. – Вы посмотрите…
Но его улыбка сползла с лица, и он притих. Заведующий кафедрой взглянул на него так, что тот решил не продолжать.
– Я, Александр Павлович, имел сейчас содержательный разговор в Спецотделе… – профессор сделал многозначительную паузу. Дрынов сглотнул. – Так вот, нам поручено важное и ответственное задание, в котором Вам, Александр Павлович, отводится значительная роль. Вы должны смонтировать наше экспериментальное оборудование на штатный томограф НИИ Мозга, да так, чтобы со стороны невозможно было отличить его от обычного томографа. Спецотдел любезно предоставит нам добровольца для испытаний нашей технологии не только на кроликах. Естественно, об этом никто не должен знать. Все необходимые пропуска, материалы и оборудование Вы начнете готовить с завтрашнего дня. Работа предстоит приличная, тем более, что Вы будете в техническом плане задействованы один, нужно постараться все сделать на высшем уровне. Потом – калибровка, настройки. На все про все – две недели. Но Вы – человек опытный, профессионал, я верю, что у Вас все получится.
Чем дальше профессор уходил в объяснение сути стоящей задачи, тем больше Дрынов морщил лоб и съеживался. Даже его «ворона» как-то сникла. По всей видимости, он начинал догадываться, к каким именно «экспериментам» ему предстоит подготовить оборудование. Но протестовать было уже поздно. Он сам сейчас походил на кролика, который попался удаву, обвившему тушку мощными кольцами и сжимавшему их, предрешая кроличью судьбу. Профессор взял карандаш, листок бумаги и набросал на нем последовательность цифр:
– Вот, установку нужно настроить именно на эти частоты, – медленно и утвердительно проговорил он каждое слово.
Дрынов заглянул в листок и побледнел. Ему окончательно стала ясна суть этой затеи.
– Так… Это же резонансные… – он попробовал что-то промямлить – то ли протест, то ли возражение, при этом глупо кивая головой, да так и не смог выдать ничего вразумительного. Стойко выразить решительный протест бесчеловечному эксперименту он был не в состоянии, говорили только глаза: они умоляли не втягивать его в эту историю. Казалось, еще немного – и он упадет на колени.
«Ах ты, тварь божья! – подумал глядя на него Громов. – Как пасквили на попов по курилкам читать – так герой, а как до драки – так в кусты. Слишком непосильная ноша, говоришь, для тебя, маленького человека? Ну, ничего, ты у меня поработаешь на благо науки!»
Виктор Иванович, глядя в стол, взял самый суровый тон:
– Не разбив яйца, яичницы не сделать!
Он оторвал взгляд от стола. Тяжелый взгляд, полный свинца, как орудийный снаряд, что провоцирует сход лавины в горах. Их глаза встретились. В наэлектризованном воздухе повис неслышный грохот выстрела. Лавина мурашек сошла по спине Дрынова, взгляд которого мгновенно сменился с умоляющего на заискивающий. Стало ясно, что тот сломлен и хочет только одного: чтобы спроса с него было как можно меньше, и он, конечно, сделает все, что требуется.
– Идите, Александр Павлович, принимайтесь за работу! И, да, не нужно об этом в курилке рассказывать.
Заведующий лабораторией понимающе кивнул и вышел из кабинета, неслышно притворив за собой дверь. В коридоре, двигаясь больше машинально, он разминулся с двумя сотрудниками, продолжая сжимать в руках книгу.
Еще несколько дней эту историю, историю «порки Дрынова», посмеиваясь, не спеша потягивали вместе с дымком в курилке:
– Из двери кабинета появилось лицо Дрынова, на нем не было лица.
– Аха-ха-ха! Ага, с сатирой нужно теперь осторожнее…
В общем, зав. лабораторией опять находился в гуще событий и, окруженный вниманием, отшучиваясь, переводил разговоры на другие темы, хотя самому ему было не до смеха.
Глава вторая. Страсти по человеку
Погода в Городе явно портилась и портилась основательно: свинцовые тучи уже плотно теснили друг друга и шли низко, почти цепляя темными животами верхушки антенн. Они, полные меланхолии и дождя, готовы были в любую минуту разрыдаться над крышами и тротуарами, аллеями и машинами, над головами беспечных прохожих, забывших по наивности зонты, поддавшихся обаянию солнечного утра и решивших, что солнце – это неотъемлемая данность их мира. Вообще людям свойственно привыкать к хорошему и считать, что существующий порядок вещей незыблем, что свет, газ и вода были всегда и пребудут с нами вечно. Но те, кто постарше, рассказывают порой небылицы про далекие времена, когда топили печи, а по телефону только звонили, да и то зачастую слышали вместо ответа только гудки, ведь носить аппараты с собой было еще не принято, да и невозможно. А почему? – А вот такое было время: не забалуешь! Однако кто теперь поверит в эти россказни?
Чего же мы хотим от людей, если их память, к несчастью, так коротка. Или к счастью? Нет, все-таки, многое, что забывать не следует, мы с легкостью предаем забвению, особенно что-нибудь постыдное или неприятное для нашей души. Но разве в этом суть рода человеческого, чтобы бороться с собственными пороками через изгнание их из памяти? Разве не должен человек, коль скоро он считает себя венцом творения, понести на себе крест признания собственной вины, пороков и личных, и своих предков? Не есть ли путь глубокого осознания ошибок прошлого и мучительного их искупления в настоящем единственно верным, единственно достойным для человека шагом в будущее? Открещиваясь от такого шага, не обрекаем ли мы себя на вечное возвращение к старым граблям? Да куда там, что это, зачем это? Забыть все как страшный сон и жить дальше мирно и счастливо. Глупо же думать, что люди могут искренне жаждать зла, ведь все хотят добра и мира? Так к чему тормошить эти старые скелеты в шкафах, к чему отвергать «холодное» с поминок? Хватит тревожить старые болячки! Нужно смотреть вперед, смотреть позитивно и, как мантру, как заветный символ веры повторять про себя: «Лишь бы не было войны»! Спите, жители Олимпа, все спокойно.
Профессор стоял у окна кабинета, в тишине, в облаке предощущения, ведь сам он был, как эти тучи, полон ноши, которую пришло время оставить, полон глубоких тонов, как инструмент, что настраивают, когда пришло его время, и он должен звучать. Дождь брызнул, наполняя горизонт туманной пеленой, зашелестели мелкие капли по стеклам и отливам, все стало пластичным, текучим, утратило ясность настолько, что все геометры мира махнули бы с досады рукой, созерцая подобный хаос воды. Смутная грусть подступила к его сердцу, пора сбросить старый панцирь, пусть дети найдут его на песке и гадают: что за диковинное создание оставило такую оболочку?
«Это – перерождение, – произнес Громов, глядя в окно, а пустой кабинет поглотил его слова без остатка. – Да, пожалуй, что так…» – Он покачал указательным пальцем, будто что-то припоминая, подошел к письменному столу, достал из него небольшой блокнот, пробежался пальцами по листам и, открыв нужный, прочел:
Перерождение
Осенний дождь нисходит за окном:
В который раз расплакалась природа.
Болеем мы в такое время года,
Но время года вовсе не при чем.
И тусклый свет, и яркое вчера,
И тела дрожь, и белые туманы.
Тяжелый сон, бессмысленный и рваный,
Петляет бездорожьем до утра.
Мечты и сны, как тени по стене
Приходят к нам без страха и без стука.
Над их истоком бьется вся наука,
Но он сокрыт на должной глубине.
А я сужу по стрелкам часовым,
Считаю дни осенней круговерти.
Прогнозы жизни и угрозы смерти:
Все суета! Все призрачно, как дым.
Сонмы идей, оставленных в столе,
Как стаи птиц в прощальной дымке тают,
Над головой неспешно проступают
Небесным дном в осеннем янтаре.
Прорех в листве все больше там и тут:
Спектакль кончен, декорации снимают.
По улицам, звеня, бегут трамваи
И нас из детства к старости везут…
Пусть неудачен замысел Творца,
За гранью Мира есть благословенье.
За поколением приходит поколенье,
И жизнь бежит по кругу, без конца.
И миг текущий будет возрожден,
Не сломит волю круг перерождений.
Я обречен на сотни возвращений
И, видимо, на вечность обречен.
Он улыбнулся, посмотрев на дату в конце листа, и мысленно подметил: «Мда… а ведь прошло уже десять лет».
В дверь постучали. Аккуратно приоткрыв ее, на пороге появился Андрей:
– Вы просили зайти.
Профессор кивнул, отложил блокнот и жестом пригласил его занять место на диване. Затем, подойдя к окну, опять взглянул на мокрые крыши, немного помедлил и начал партию с «королевской пешки»:
– Что лучше: знать или не знать? – выдал он, поворачиваясь к Андрею и пристально всматриваясь в его глаза.
Аспирант приподнял брови в легком удивлении, посмотрел на журнальный столик, будто пытаясь найти на нем листок с правильным ответом, вновь поднял глаза и, убедившись, что профессор не шутит, отвел взгляд, погружаясь в себя. Наступила тишина. Только дождь нарушал ее своим мягким шелестом.
– Знать. Определенно знать! – ответил наконец Андрей.
– Но ведь тогда ты сам для себя увеличиваешь страдание.
– Мне кажется, Виктор Иванович, что у нас уже когда-то был подобный разговор, – молодой человек начал прощупывать русло дискуссии.
– Нет, такого разговора у нас еще не было!
Андрей еще внимательнее присмотрелся к собеседнику: тот явно был настроен серьезно. Он снова обдумал вопрос и ответил:
– Страдание лишь тогда становится непосильным человеку, когда лишается смысла. А знание как раз возвращает смысл и поэтому является оружием, позволяющим, в конечном счете, одержать победу над страданием.
«Ну что же, – удовлетворенно размышлял про себя Виктор Иванович, – ход неплох, но ты – на моей территории, и я собираюсь тебя обыграть. А все же, несмотря на разницу в возрасте и опыте, ты – достойный соперник. Хотя, почему соперник? Я намерен сделать тебя союзником. Ах, какая глубина и в таких молодых и неопытных руках!» – А вслух продолжил:
– Думаю, Адам и Ева с тобой вряд ли согласились бы.
– Почему же?
– Они вкусили от древа познания и обрекли себя на изгнание из рая. Они уже никогда не смогут вернуться в Эдем: ангел с огненным мечом всегда на страже.
– Да, но ведь они получили возможность пройти путем человека и, в конечном итоге, возможно, обрести новый Эдем.
Профессор подошел к шкафу, достал из него бутылку и два бокала. Он берег хороший коньяк для особых случаев, и сейчас этот напиток мог очень даже пригодиться. Поставив бокалы на журнальный столик, Виктор Иванович наполнил оба на треть и безапелляционным движением пододвинул один из них ближе к Андрею, а второй взял себе, усаживаясь в любимое кресло. Андрей понял, что разговор будет серьезным и долгим.
– Всю свою сознательную жизнь я стремился разобраться в подлинном устройстве окружающего меня мира, копнуть бытие, насколько это возможно, глубже, – покачивая бокал в правой руке, продолжал профессор. – Я стремился, в конечном итоге, к истине. Да и сейчас преследую ту же цель. Меня никогда не прельщали легкие задачи и простые ответы. Думаю, этим мы с тобой очень похожи. Ну что же, за истину! – он поднял руку с бокалом навстречу собеседнику. Они чокнулись и немного отпили.
– То есть Адам и Ева как первые люди начали путь, который, по-твоему, может привести человечество к весьма желанному финалу? – спросил профессор.
– Почему бы и нет.
– Получается, грех явился тем источником, из которого проистекает путь человечества?
– Нет, – взгляд Андрея давал понять, что в эту ловушку он не попадется. – Грех – это только ошибка, неверное применение силы. Но грех ничего не говорит о силе и уж тем более не является ее источником.
– Ну что же, допустим, ты прав, и действительно идти путем человека есть следование по пути наилучшего применения силы, а знание лучше, чем незнание. И есть некая подлинная человеческая сила, на которую и нужно опираться. Правильно я тебя понял?
Андрей кивнул.
– Хорошо, – согласился профессор, – а если истина окажется не так хороша и приятна, как того хотелось бы, если она будет горьким лекарством, отрезвляющим человека и возвращающим его к собственной подлинности?
– Все зависит от того, что за «подлинность» мы имеем в виду.
«Ага, вот-вот. Это-то и есть ключевой вопрос и камень преткновения», – подумал Виктор Иванович. Он помолчал, напряженно всматриваясь в бокал и поглаживая подбородок, затем продолжил:
– Андрей! Я стою перед непростой задачей, можно сказать, дилеммой. С одной стороны, ты нужен мне в будущем как соратник и последователь, точнее даже не мне, а тому делу, которому мы служим. С другой – я не могу заставить или принудить тебя следовать за мной, да и не хочу такого принуждения. Мне нужен твой свободный выбор, твое решение. У тебя, в отличие от многих, есть одно ценное свойство: ты хочешь и умеешь думать. Поверь, это – огромная редкость в наше время и, возможно, так было всегда. Но есть и то, что тебе мешает, впрочем, как и всем молодым и горячим сердцам: желание спасти все прекрасное без разбора и отсутствие опыта. Мешает понять простую истину, что большей частью этого спасаемого придется пожертвовать ради сохранения меньшей. Ты знаешь, что я всегда старался быть справедливым и требовательным ко всем, и ты – не исключение. Но на тебя я очень рассчитываю, и мне необходима твоя помощь, именно поэтому я и затеял данный разговор.
– Виктор Иванович, в чем я должен Вам помочь? – тихо спросил Андрей, и его карие глаза стали глубокими и понимающими.
Профессор вздохнул, он внимательно посмотрел на Андрея и понял, что пора выкладывать карты на стол:
– Нам необходимо провести эксперимент на резонансных частотах. На… скажем так «добровольце», которого любезно предоставит Спецотдел. Наша задача – подготовить оборудование, провести воздействие и получить результат, подтвердив теоретические выкладки на практике.
– Я что-то такое и предполагал. И опасался. – Андрей посмотрел куда-то в сторону, как бы собираясь с мыслями. – Этого делать нельзя! Нельзя переступать эту грань! Виктор Иванович, Вы – человек умный и сильный, неужели вы позволите использовать себя в подобных целях?
– Я делаю это осознанно и по доброй воле. Делаю, поскольку это необходимо. Да, это не очень приятно. Да, тяжело, но необходимо! Вот представь себе: враг напал на твою Родину, и ты, будучи командиром, ведешь своих людей в бой. Тебе и твоим соратникам предстоит убивать других людей, ваших врагов, и, возможно, умирать самим. Разве это легко? Разве в этом есть что-то действительно желанное и благое? Это – необходимость, ведь в бой вступают именно по необходимости, а не из прихоти. И вот тогда в жертву приносятся и мораль, и этика, и сама человеческая жизнь, но приносятся ради сохранения чего-то более ценного, более значимого и оберегаемого изо всех сил.
– С этим всем я согласен, это понятно, но с экспериментами над людьми все совсем не так. Ведь есть определенная этика, мы же практически – как врачи, мы не можем уподобляться Менгеле! И, насколько я понимаю, «доброволец» не будет знать, что с ним делают, и его доброй волей, его жертвенностью здесь не пахнет. Тогда цель неочевидна, и неясно, что мы таким образом оберегаем и от кого. Почему мы должны закрыть глаза на наши представления о гуманизме и человечности?
– Во-первых, – профессор продолжал гнуть свою линию, – этику давно пора изгнать из науки, она только тормозит развитие. Наука и знание о мире должны двигаться вперед, несмотря на личные предубеждения и моральные сентенции. Как ты помнишь, в средневековой Европе и трупы запрещено было вскрывать. Интересно, далеко бы мы продвинулись в медицине при сохранении подобного запрета до наших дней? Во-вторых, есть вопрос, который оправдывает любое действие на пути прогресса, пусть со стороны и кажущееся чудовищным. Это – вопрос выживания нашего вида.
– Помните, что по этому поводу сказал Вознесенский? «Все прогрессы реакционны, если рушится человек».
– Вот! Вот это и есть ключевой вопрос, который требуется прояснить: что такое человек? – подняв указательный палец к потолку сказал профессор. Он глубоко вздохнул, посмотрев куда-то в сторону, и вслед за собственным взглядом отправился в историко-философское плавание к первоистокам человеческого бытия.
Мы же отправляемся следом с той небольшой оговоркой, что позволим себе оставить за бортом излишнюю научную терминологию, и, пользуясь по старинке языком человеческим, ухватим самую суть дела, не растекаясь мыслью по древу. Однако уверяю, весь смысл будет сохранен без изъятий, конечно, насколько это возможно. Итак:
«В незапамятные времена, тысяч этак… пятьсот, да может, и миллион лет назад, человека, каким мы его себе можем представить, не было и в помине. Куда заводит нас мысль при упоминании о древнем человеке, о человеке первобытном? – Правильно, к его стоянке. А что мы там видим? А видим мы самый что ни на есть элементарный быт: какая-никакая пещера, кострище, примитивные орудия труда, женщин, что возятся с детьми и разделывают принесенную мужчинами добычу. Но в том-то и дело, что стоянка хоть и первобытная, но уже именно человеческая, поскольку и орудия в наличии, и кострище имеется, и даже наскальная живопись может обнаружиться. То есть, имеется быт как часть упорядоченной системы бытия, упорядоченной именно человеком. А наша задача – отправиться еще дальше, в темный предысторический колодец, пронизать эту тьму светом разума и взглянуть на существо, на тварь, еще не знавшую быта, а бывшую полностью частью природы, всецело находящуюся под ее всевластной и роковой дланью.
Не осмелюсь вдаваться в описание этого существа. Скорее всего, оно не очень отличалось от какой-нибудь современной обезьяны и, одновременно с этим было от последней на космически недосягаемом расстоянии, ибо в нем уже зародилось предощущение своего отличия от окружающих тварей, своей несводимости к одному только природному началу. Одним только мизинцем, кончиком волоса, коснулся этот проточеловек нового мира – потрясающего, необъятного, пугающего и манящего одновременно… мира символов. И, по-видимому, пути назад уже не было. Мир природы был для него всем: и лоном матери, и источником пищи, и истоком радости и горя. Все это многообразие форм и эмоций подкатывало к горлу и просилось на уста, материя сама жаждала быть названной и получила желаемое: родилось слово. Да, наверняка это было еще некое “протослово”, но суть от этого не меняется, рожденным в лабиринтах предсознания звуковым символом можно было обладать и делиться, пользоваться и оберегать, защищать и утешать. Для всех спектров отношений и событий оказалось возможным использовать разные сложные звуко-символы. Поистине: вначале было слово! Речь, пусть примитивная, пусть грубая, но зарождалась и, подобно потоку, что по весне прокладывает себе путь с заснеженных гор в долину, понесла проточеловеческое существо в символический мир, к абстрактным понятиям. Мы не знаем, как подобное оказалось возможным, что за солнце взошло на предисторическом горизонте, растопив снеговые шапки горных вершин. Была ли в том божественная воля, воздействие высокоразвитых внеземных цивилизаций или случайное стечение обстоятельств – этого науке не известно. Одно ясно с непреложной очевидностью: у нашего невероятно далекого предка стало, скажем так, на одно измерение больше, и беспримерный скачок состоялся.
Но ничто не дается бесплатно: проточеловек, осознав свою сопричастность к иному миру, вынужден был отправиться туда один, оставив в девственных лесах и степях Эдема всех прочих живых существ. Возможно, с некоторыми из них он жил до того в глубокой гармонии, даже в симбиозе. Возможно, он даже любил своих “братьев меньших” и разделял с ними их радости и тревоги, да что уж тут поделаешь: он ощутил, понял, наконец, свое неравенство им, увидел, какая пропасть пролегла между ними, что путь вперед лежит через признание самого себя и отречение от них. Да, наверное, подобное “великое отречение” было тяжким, невероятно тяжким, но крайне необходимым, поскольку вместе с новым миром пришло и осознание инфернальности старого. Природа оказалась вовсе не доброй и заботливой матерью, о, нет. Она предстала скупой и злой мачехой, а он был ее пасынком, слепым червем. Страдания от болезней и голода, зверей и стихий и, в конечном счете, смерти, становились тем невыносимее, чем больше этот червь прозревал, чем больше осознавал их бессмысленность. Эдем превращался в ад, из которого необходимо было бежать, бежать со всех ног (даже оставив там остальных животных), ведь для прозревающего человека он был уже невыносим. Да, возможно, человек пытался вразумить своих “меньших братьев”, вытащить их из тупого бессмысленного прозябания, взять с собой в спасительный и дивный “новый мир”, но все было тщетно. Не желали они делать лишних усилий, его верные и любимые “меньшие братья” были в плену инстинкта, биологической программы, примитивных желаний еды и сна. Наводимые над пропастью мосты рассыпались под тяжестью непреложного закона: материя не терпит лишних усилий, она суперрациональна, она – сама прагматичность. Вот и пришлось ради спасения своего вида бросить остальные, оставить их во власти первого мира. Они были полностью предопределены природой, но не он! Он перешел, совершил чуждые материальной природе лишние усилия, ибо уже обладал волей. Таков путь нашего героя, человека: он одинок в своем путешествии.
Не стоит недооценивать этот великий переход, как и обольщаться относительно успехов подобного побега в новый мир. Проточеловек хоть и стал человеком, все еще оставался во власти природы, хоть и начал бросать ей вызов: огораживаясь частоколом и пещерой, хоть и взял в руки орудие, приручил огонь, но он все еще был во власти стихий, в их мире. Ну что тут поделать – такова реальность, пришлось признать такое положение вещей и договариваться. Понятное дело, выйдя из звериного состояния, он уже не мог общаться со старым миром напрямую, как бывало раньше. Требовался проводник, что будет передавать нужные сообщения, подношения, замолвит, так сказать, словечко за бедного человечка. Здесь рождаются тотемы. Да и сам прежний мир начал проникать в мир новый. Мы ведь уже заметили, что материя и сама не прочь была облечься в слово, назвать себя и вступить в сложную игру с человеком уже на его территории. Природа больше не была недосягаемым фатумом, а стала фатумом, идущим на контакт с человеком, стала Великой матерью, которую можно и нужно было почитать, как богиню, как Матерь богов. Не следует считать богов изобретением ушлых шаманов, что вовремя сообразили занять свободную нишу в племени и, дуря простодушных соплеменников, получали свой кусок не очень трудового хлеба. То был труд людей наиболее чутких и глубоких, важнейшая функция духовных учителей и проводников в символическом мире, на который теперь опирался человек, ведь в мире символического он тоже жил и черпал из этого волшебного колодца живую воду для своего сложного разума. С тем же успехом можно обвинить кормчего в праздности: ну, в самом деле, ведь стоит, ничего толком не делает, веслами не машет, а ну-ка, за борт его! Можно с уверенностью сказать: корабль без кормчего не уйдет далеко, а налетит на рифы или сядет на мель.
Наверняка довольно быстро стало понятно, что и второй мир не так хорош, как казался на первый взгляд. Человек, обретя свой уголок, установил довольно сложные отношения со стихиями и, в первую очередь, с Землей, Матерью богов, Великой матерью. Предполагаем, подобное положение вещей окончательно сложилось уже к эпохе палеолита. Далее развиваются различные хтонические культы и культуры, верования и учения, связанные с самой главной и основной из стихий – Землей. Культы плодородия, что во множестве породили свои символы и оставили после себя “Венер палеолита”. Очень удобно нам сегодняшним, сидя на уютном диване, высокомерно рассуждать о дикарских повадках людей тех страшно далеких времен. Возможно, и жертвоприношения были весьма уместны и логичны в те времена, даже человеческие жертвоприношения. Если так подумать, человеку приходилось платить определенную дань соседствующему с ним миру стихий, да и очевидно, была в этом разумная прагматика, своя сермяжная правда: ведь через практику детских жертвоприношений можно было избавиться от лишних ртов в неурожайный год. Это было уже вынужденное зло, которое, в конечном счете, оборачивалось спасением племени и отложенным добром. Тем не менее, в каждом отдельном случае человек постоянно сталкивался со злом и страданием, ведь именно страдание открывало очередную инфернальность уже в новом мире, создавая новый замкнутый круг, связанный, в первую очередь, с осознанием неизбежности смерти. Смерти от болезни, войны, зверя, несовершенства социальной системы, несчастного случая или слепого рока, воли богов или произвола тирана. Но будучи новым осознаваемым, зло нуждалось в обретении спасительного смысла и инструменте такого обретения – ритуале. Именно ритуал человеческого жертвоприношения в среде хтонического культа не только и не столько был приношением Великой матери, но делал страдание в целом осмысленным и переносимым. Вот и сама смерть уже переставала быть олицетворением бездумного произвола зла, а становилась суровой, но уместной и своевременно приходящей силой, с которой можно и нужно было вступить в сложные отношения. Силой, что не только разрушает, но и является прологом к новому рождению. Все было в круге: день и ночь, весна и осень, юность и старость, рождение и смерть. Каменные статуэтки беременных старух, дошедшие до нас с тех далеких времен, явно намекают на подобное сотрудничество жизни и смерти, шествующих рука об руку. Не так давно и в нашем мире существовали подобные практики, когда самых старых членов общины почетно убивали или уносили в горы умирать. Индейские племена, кочующие вслед за стадами бизонов, имели традицию оставлять своих стариков на последней стоянке, дабы они не обременяли племя в новом переходе. Да, это была верная смерть для оставляемых, но она порождала возможность новой жизни в стане уходящих.
