Buch lesen: "Прощай, Олимп!", Seite 2

Профессор посмотрел на часы: было почти час дня.

«Как раз еще можно спокойно пообедать, а уж потом и в Спецотдел заглянуть, – размышлял он. – В столовую Института лучше не ходить, не хочется сейчас ни с кем пересекаться».

По улице налево от проходной, метрах в двухстах есть хорошее кафе, он мог пообедать там, а оттуда – до здания Спецотдела было не больше десяти минут ходьбы. Так профессор и поступил. Поднялся из кресла, накинул легкую куртку-ветровку, спустился по лестнице в главный холл и, выйдя на улицу через центральный вход, направился в кафе.

Погода все еще стояла хорошая, хотя ветер уже переменился на северо-западный и начал подтягивать небольшие тучки. Город по обыкновению отличался странной и непредсказуемой погодой: в каком бы направлении вы ни шли, ветер почти всегда дул в лицо и вовсе не ласкал, приятно взъерошивая волосы, подобно морскому бризу какого-нибудь южного города. Нет уж, этот походил на старую тупую и холодную бритву, особенно в арках и подворотнях и особенно – зимой. И чем каверзнее и сильнее он действовал, тем больше подкатывало к горлу желание плюнуть с досады, но всегда удерживало благоразумие: этак все равно себя оплюешь. Однако, как мы помним, это был один из тех редких деньков, когда можно смело плевать вперед, да как-то не хотелось.

Пообедав, Виктор Иванович не спеша приближался к зданию Спецотдела. Он зашел за угол, пересек проспект и свернул в небольшой переулок, куда был обращен фасадом пункт назначения: историческое здание в три этажа – желтая штукатурка, белая лепнина и барельефы, арка, наглухо закрытая черными железными воротами, вход под маленьким козырьком и неизменная табличка с гербом. Напротив входа, на другой стороне, приютился крошечный сквер с желто-красными кленами. Посещать старинное здание сотрудникам Института приходилось по разным случаям: то за спецпропусками к особым материалам, то за каким-либо согласованием. И каждый раз направляющийся сюда бедолага странным образом менялся: он как будто становился немножечко ниже ростом, надевал на себя самую благонадежную маску лица и (по крайней мере, так могло показаться) нес в папке вовсе не какое-нибудь заявление, а список собственных прегрешений. Ну, а если несчастного еще и вызвали, тут – все, ведь всякое может произойти!

«Вот чего им переживать? – раздумывал профессор, представляя себе таких “вызванных”, – что может с ними такого приключиться? Ведь самое страшное, что могло их постигнуть, уже случилось – они абсолютно стерильны и безопасны. Тогда зачем же они так переживают всякий раз? Возможно, из опасения по недоразумению быть неверно понятыми, показаться неблагонадежными, в конце концов, быть уволенными. Вот самая страшная кара: увольнение, отлучение от спокойной и размеренной жизни, изгнание из “рая” состоявшегося бытия, из тихой гавани, где у пирсов пришвартовываются на вечную стоянку, покачиваются на легких волнах, ощущая свою безопасность, катера, что и не помышляют об океанских просторах и бурях. И самое радостное и желанное для них, предельная цель – дожить до глубокой старости в таком состоянии, пока не вынесут институтского старожила вперед ногами. Какая пошлость и серость! Но и в “раю” небеса не всегда безоблачны, да и “первородный грех” сопричастности к роду человеческому неизменно сидит под сердцем, пощипывая его при случае».

Краем глаза профессор заметил скользящий по переулку черный «Мерседес» одной из последних моделей. Непроницаемо затонированная машина бесшумно катилась по асфальту, и только сухая листва кленов шуршала под колесами. Проезжая мимо, автомобиль двигался так медленно, что казалось, вот-вот должен остановиться. Он почти замер напротив Громова, но еще через пару секунд резко ускорился и, набирая обороты, выскочил из переулка на проспект, скрывшись за углом. Только теперь профессор вспомнил, что проходил мимо этого самого авто, припаркованного в начале переулка. Он взглянул на часы. Было без пяти два – самое время подниматься.

Спецотдел имел отношение к Институту только в том смысле, что курировал его работу, как, впрочем, и других подобных учреждений Города. Но поскольку размещались они близко друг от друга, у стороннего человека, естественно, могло возникнуть ошибочное ощущение некоей подчиненности Спецотдела Институту. Однако стоило лишь внимательному прохожему бросить взгляд на табличку с гербом, как он сразу понимал: «Спецотдел» – это только простонародное название, прижившееся в местных кругах. На самом же деле, никакой это не «спец» и не «отдел», а часть всесильной Службы безопасности. Но, поскольку официальное название, красовавшееся на табличке, являлось образчиком канцеляризмов и было неудобоваримо для человеческого уха, в ходу оказалось простонародное, причем, во всех кабинетах.

– Здравствуйте, Виктор Иванович! – встретил дежурный профессора, проверив его документы и подав знак помощнику проводить посетителя. – Вас уже ожидают.

Они поднялись на третий этаж, прошли в приемную. Помощник кивнул секретарю, постучал в дверь и, заглянув, доложил о прибытии гостя, а затем жестом пригласил его войти. Кабинет начальника Спецотдела был просторным и светлым. Немного мебели, портреты президента и директора Службы безопасности – в общем, стандартный хороший кабинет, не содержащий ничего, что могло бы броситься в глаза. Да и сам его хозяин, Дмитрий Петрович Рыков, с виду был человеком категорически стандартным. Если попросить того, кто уже общался с Дмитрием Петровичем, описать его внешность, то на ум могло прийти только что-то общее, без всяких там особенностей и примет: приятный человек в штатском. «Человек в штатском» поприветствовал вошедшего:

– Здравствуйте Виктор Иванович, благодарю за пунктуальность! – он пожал его руку, а второй сделал гостеприимный жест в ту часть кабинета, где размещались три кресла, образуя собой равнобедренный треугольник вокруг элегантного круглого столика. Из кресла, развернутого к входу, уже вставал пожилой человек и направлялся к ним. Рыков представил его как своего доброго и давнего знакомого Антона Марковича. «Добрый знакомый», на первый взгляд, создавал положительное впечатление: невысокий мужчина лет за семьдесят, средней комплекции, опрятно и даже элегантно одетый, мягкое рукопожатие, доброе и радушное лицо, немного «просевшее» в силу возраста. Но вот глаза его сразу впились в профессора и сканировали его насквозь, ни на секунду не отпуская. Казалось, что они обыскали, перетряхнули все и прочитали историю рода вплоть до пятого колена.

– Познакомиться с Вами – большая честь для меня, – начал Антон Маркович. Его голос звучал мелодично, как бы немного нараспев, убаюкивая. – Простите, что отрываю Вас от важных дел, давайте присядем. Вот ведь, возраст: сразу думаешь о том, чтобы присесть, – он опустился в кресло. – Это вам, молодым, хорошо, а я, знаете ли, уже о кресле-качалке подумываю. У Вас, Дмитрий, нет случайно для меня кресла-качалки? – продолжал мурлыкать Антон Маркович, обращаясь к Рыкову. Тот отрицательно покачал головой. – Ну, ничего, это тоже сойдет.

Профессор, повесив куртку на вешалку у входа, устроился напротив Антона Марковича. Рыков опустился в кресло последним, он принял непринужденную позу, но лицо его было явно напряжено.

«Ага, – подумал Громов, с любопытством глядя на пожилого собеседника, – вот и крупная рыба пожаловала. Кто же ты такой, Антон Маркович, и чего тебе нужно?»

– С Вашего позволения, – продолжал Антон Маркович, обращаясь к профессору, – я объясню, зачем мы отвлекли Вас от работы. Еще раз извините за это! – произнес он озабоченно, приложив руку к сердцу.

– Не стоит извинений, – проделал тот же жест профессор, – я всегда к Вашим услугам.

– Понимаете, я… – Антон Маркович поиграл в воздухе пальцами правой руки, глядя в сторону, – человек, по старой привычке интересующийся жизнью… И с большим вниманием прочитал Вашу последнюю статью, она мне показалась категорически любопытной. Конечно, я не обладаю достаточными знаниями в Вашей области, но, поверьте, оценить уровень мысли я способен. Поэтому и прошу Вас доступнее, насколько это возможно, рассказать нам о сути открытия.

– Ну что же, постараюсь удовлетворить Ваш запрос, – начал Виктор Иванович. – Мозг – это крайне сложная сетевая система, очень сложная и очень пластичная. Есть такое правило: при построении системы функция определяет ее структуру, а после построения структура определяет функции. То есть, допустим, вы создаете корабль: закладываете нужную структуру в чертежах и расчетах – киль, обводы, толщина борта, прочность конструкции, водоизмещение и так далее. И вот его построили на верфи, спустили на воду. Теперь эта конструкция может и должна решать определенную задачу – передвигаться по воде. Корабль выполняет свою целевую функцию – перевозит груз или пассажиров по реке или морю, ходит по воде. Но вот летать он не может. Летать – это совсем другая целевая функция, для которой нужна совсем другая структура – структура самолета. И неважно, что обе машины могут быть построены из одних и тех же материалов. Они создавались как разные структуры, для выполнения разных функций.

Так вот мозг – это тоже структура, но несоизмеримо более сложная, нейронная сетевая матрица, которая постоянно обновляется. Чем сложнее эта матрица, чем больше в ней нейронных связей, тем более сложную реальность в состоянии она вместить, более сложные и тонкие задачи решать.

Профессор потер лоб, стараясь облечь сложнейшие модели в простые слова, и продолжил:

– Суть открытия в том, что существует эффект каскадной гиперфункциональности: если определенным образом при помощи лазера заданной мощности в узком частотном диапазоне воздействовать на кору головного мозга, то провоцируется резкий, взрывной рост синоптических связей в облучаемой области. Это, в свою очередь, стимулирует нейронную сеть на построение сложных многомерных образов, которые запускают второй цикл роста синапсов и так – до пяти-шести циклов. Поэтому мы ее и назвали «каскадная». Как результат – резкое увеличение производительности мозга. Мы как бы меняем его настройки, вскрываем некую сверхфункцию.

– Внедряете сверхфункцию? – хитро прищурился Антон Маркович.

– Не совсем так. Скорее, пробуждаем. Правда сказать, эффект этот кратковременный. Дело в том, что обеспечивающие системы (в первую очередь, кровеносная) не справляются с такой нагрузкой, и происходит быстрый регресс матрицы в прежнее состояние.

– Насколько быстрый?

– В течение суток, – ответил профессор, – но если регулярно проводить процедуру несколько месяцев подряд, то постепенно результат закрепляется, и регресс можно свести к нулю. Однако основная проблема в том, что такой мозг нужно загружать соответствующими задачами, иначе он просто вернется в исходное состояние, хоть и медленнее. Это, как с мышцами: если их не использовать, они атрофируются. Но, по большому счету, при длительной и упорной подготовке теоретически можно любого человека провести по восходящей от уровня условного клерка – до уровня Эйнштейна.

– То есть, сделать его гораздо умнее?

– Я бы сказал, тоньше и сложнее. Сделать его мозг способным воспринимать информацию совсем другого уровня. Но, повторюсь, проблема-то в том, что, во-первых, человек должен иметь возможность его применять по назначению, быть погруженным в ту проблематику и сферу деятельности, которая бы его «новый» мозг удовлетворяла. Во-вторых, он еще должен быть способен понести на себе всю тяжесть новых знаний, быть к этому психологически, ментально готов. Такое пробуждение разума обыватель может не выдержать, ведь «умножающий познания умножает скорбь».

– Выходит, восстание поумневших клерков нам не грозит? – иронично промурлыкал Антон Маркович.

– Не в нашей жизни.

– Да… Это обнадеживает. Мы, знаете ли, всегда придерживались принципа «не искушай малых сих». Будет очень некстати, если обыватель начнет резко и массово умнеть. Нет уж, пусть лучше спят, – так вслух размышлял Антон Маркович, поглаживая подбородок. – И на ком Вы этот эффект испытывали?

– На кроликах, – ответил Виктор Иванович, пристально глядя на собеседника. – И на себе, – продолжил он, решив умолчать об аспиранте.

– И как ощущения?

– Ну… Кролики пока не обрели дар речи, – улыбнулся профессор.

– А Вы?

– Знаете, есть у Томаса Куна такая книга – «Структура научных революций». Вот что-то очень похожее на описываемый в ней феномен. Смотрю на мир другими глазами, как будто щелчок внутри и вдруг – пазл, который я упорно пытался собрать, сложился сам собой.

Антон Маркович задумчиво посмотрел куда-то в сторону, словно собираясь с мыслями или принимая некое решение. И вдруг неожиданно собранно и четко, изменившимся голосом, произнес:

– Расскажите о побочном эффекте, – и опять просканировал взглядом собеседника.

Рыков поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее, весь как-то подобрался и сосредоточился. Профессор отметил про себя, что выхода на эту тему они, возможно, и ждали.

– Главный побочный эффект, – продолжил Громов, делая задумчивый вид, но исподтишка наблюдая за обоими, – проявляется вот в чем: если использовать резонансные частоты, то происходит разрушение синоптических связей без последующего восстановления. Разрушать всегда легче, чем созидать. Система опрощается, становится менее изощренной.

Он заметил, как при этих его словах интервьюеры переглянулись.

– А если провести человека через подобную процедуру, каковы будут последствия для него? – уточнил Антон Маркович.

– Хм… – профессор задумался, забарабанив пальцами по подлокотнику кресла. – Здесь мы входим в область чистой гипотезы. Думаю, что результат будет обратный: от Эйнштейна – к клерку. Скорее всего, объем знаний не уменьшится, просто человек утратит способность полноценно его использовать, станет грубее и… проще, может быть, пошлее. Все зависит еще от того, что это за человек. Если с тонко и сложно устроенным внутренним миром, с мощной интуицией… У меня возникает такая аналогия: представьте себе талантливого музыканта, который играет прекрасную возвышенную музыку на сложном и тонко настроенном инструменте, например, на орга́не. И вот вы забираете у него орга́н и даете взамен деревянную трещотку: на, мол, дорогой ты наш виртуоз, повтори, сыграй-ка нам теперь снова Баха! Ну и как вы думаете, что это будет за Бах?

– «Пум, пум, пум»… Возможно ли как-то будет установить факт подобного воздействия? Через медицинское обследование? – осторожно продолжил Антон Маркович. Он сейчас походил на лиса, который подбирается к курятнику. Профессору даже показалось, что собеседник едва заметно облизнулся.

– Через обследование самого… – Виктор Иванович замолчал, пытаясь подобрать нужное слово, – «кролика», – произнес он с многозначительным видом, – установить факт воздействия практически невозможно. Ведь ни физического, ни химического вмешательства не производится, – профессор уже с любопытством наблюдал за реакцией «Лиса», примерно догадываясь, что тот затеял.

– Ммм, так-так… – выдохнул Антон Маркович, – но ведь это – только теория, – он сосредоточенно посмотрел куда-то поверх головы профессора. Углубившиеся морщины обозначили процесс подсчетов, пальцы с минуту постукивали по подлокотнику, и последний отчетливый щелчок обозначил принятие решения:

– Нужен эксперимент! Мы же, со своей стороны, предоставим Вам «кролика».

Профессор иронично и брезгливо улыбнулся: столько лет упорных исследований, чаяний и надежд, бессонных ночей, воодушевленных взлетов и досадных разочарований – и что же? Невероятная по перспективам технология наталкивается на пошлейшую прагматику: «Лис» только и увидел, что возможность не оставлять перьев после визита в курятник. Впрочем, кто бы сомневался! Он пристально посмотрел сперва на «человека в штатском», потом – на «Лиса», как будто желая заглянуть под лампасик, потер лицо рукой и обратился к автору идеи:

– Антон Маркович, Вы предлагаете мне микроскопом забивать гвозди?

Собеседник на мгновение сделал постное лицо, но тут же лукаво улыбнулся, еще раз просканировав профессора своим фирменным взглядом.

– Очень необычный «гвоздик» требуется забить, – промурлыкал Антон Маркович, – вот и приходится обращаться к Вам за «микроскопом». А после никто Вам не помешает обозревать в него закоулки нейронных сетей.

– Как его фамилия?

– Хех, – Антон Маркович крякнул и обменялся взглядом с Рыковым, – сначала нам нужно Ваше принципиальное согласие. Поймите, профессор, мы крайне уважительно относимся к Вашим разработкам. Думаю, и Вам будет небезынтересно провести такой эксперимент, ведь наука в известном смысле требует жертв. Убежден, что Ваше участие пойдет на пользу и кафедре, и Вам, – он повернулся к Рыкову: – зам. директора ведь скоро на пенсию?

Рыков утвердительно кивнул.

«Ой-ой-ой, прямо, мечты сбываются», – подумал Громов, наблюдая за этим спектаклем.

– В конце концов, – продолжил Антон Маркович, и в его взгляде блеснула холодная искра, – незаменимых людей нет, есть вовремя не замененные.

При этих словах профессор заметил, как уголки губ Рыкова на мгновение дернулись к улыбке, но тот сдержался.

«И пряник-то у вас есть, и кнут. Подготовились! – думал профессор, с меланхоличным видом глядя в окно. – А погода-то портится. Кажется, дождь будет… И пряник ваш мне не нужен, и кнута я не боюсь. Как же я устал от ваших дешевых игр, от этих тараканьих бегов! Ладно, все это может очень кстати оказаться».

– Считайте, что мое принципиальное согласие у вас есть, – подытожил Виктор Иванович. – Но ведь я все равно буду работать с «кроликом», и лучше избежать конфузов. Так что фамилию мне нужно знать сейчас.

Рыков посмотрел на Антона Марковича, ожидая его решения, а тот снова поднял глаза и наморщил лоб, как бы взвешивая все «за» и «против». Потом, еще раз присмотревшись к профессору, спросил:

– Ваше оборудование можно скрыто установить на штатный томограф? Так, чтобы поработать под видом томографии?

– При достаточном времени на подготовку и настройку, думаю, недели две на это уйдет… Да, вполне возможно, – кивнул профессор. – Есть у меня один рукастый сотрудник.

– Это хорошо. Тогда Ваш «кролик» – Храмов.

Громов разразился искренним хохотком. Он видел, как при этом оба собеседника сделали кислые мины, что позабавило его еще больше. Он с любопытством наблюдал за ними: Рыков был явно раздосадован реакцией профессора, а вот пожилой «Лис» лишь на секунду вышел из образа.

– Так зачем вам эти сложности? – иронично улыбаясь, поинтересовался профессор. – Траваните его – да и дело с концом.

– Это теперь немодно, Виктор Иванович, костры инквизиции давно отгорели, да и к тому же, – едва заметная ирония тронула уголки губ «Лиса», – мы ведь гуманисты.

Антон Маркович поиграл пальцами правой руки в воздухе, задумчиво продолжая:

– Весной выборы. Так вот, Храмов метит на первое место и, вероятнее всего, выиграет. Нам этого не нужно. Но он слишком популярен, чтобы делать из него мученика, это только усилит позиции его команды, а там есть, кого на смену поставить. Нееет уж, он должен сам провалиться и провалиться феерично! Вот и выходит, что Ваш «микроскоп» – весьма кстати.

– А почему же не используете всю мощь пиар-машины?

– Это теперь не сработает, – он вздохнул. – Храмов укрепил партию и хорошо работает с низовым активом, открыл в рамках партийной работы социальные лифты, у него четкая и понятная программа. Они говорят электорату правду, и вот это как раз опасно: овец нужно пасти, а не баламутить. В общем, Дмитрий, каков план действий?

Рыков, обращаясь к профессору, изложил общую схему:

– Ваша задача установить оборудование на томограф в НИИ Мозга. Вас включат в штат НИИ и еще, кого нужно, рукастого вашего – тоже, всем пропуска сделаем. Проводите там настройки, что потребуется – предоставим. У вас есть мой телефон? Нет? Я вам дам, звоните мне в любое время. Когда будет все готово с Вашей стороны, мы подготовим пациента, его доставят в НИИ на томограф. Проводите процедуру, пару дней стационара – и все. Дальше – демонтаж оборудования и наша искренняя признательность.

– У меня есть условие, – профессор задумчиво смотрел на журнальный столик. – Через две недели в Риме будет проходить конференция по моей тематике. Дайте мне съездить туда, а после я – в вашем распоряжении.

Рыков посмотрел на Антона Марковича, тот кивнул, соглашаясь.

– И еще. Возможно, в эксперименте потребуется участие моего аспиранта.

– Виктор Иванович, – промурлыкал «Лис», – людей, которые Вам необходимы для подготовки эксперимента, можете привлекать. Но Вы же понимаете, что фамилию «кролика» никто, кроме Вас, знать не должен!

– Это я прекрасно понимаю.

– И о нашем сегодняшнем разговоре лучше никому не сообщать. Так, просто зашли рассказать о последних достижениях науки…

Профессор понимающе кивнул.

– Ну, тогда позвольте поблагодарить Вас, Виктор Иванович, за уделенное время. Всегда приятно пообщаться с таким умным человеком, особенно мне, старику: годы идут, все больше чувствуешь себя ненужным. Эх… Но мы и так отняли у Вас непозволительно много времени, – Антон Маркович пожал руку профессора, поднимаясь из кресла. – Я чрезвычайно рад знакомству с Вами!

– Поверьте, это взаимно! – отвесил Громов встречный реверанс.

Перед дверью Рыков дал свой номер телефона, они еще раз попрощались и, прихватив куртку, профессор покинул кабинет. Уже на лестнице мобильник подал признаки жизни, сообщив о пропущенных вызовах:

«О, интересуются, все переживают», – отметил про себя профессор, глядя на сообщение от руководства. Он набрал номер директора:

– Андрей Дмитриевич, только вышел из Спецотдела… Да… Категорически довольны результатами и нашей работы, и всего коллектива Института. Что думаю? Думаю, представят к ордену, – не удержался он от иронии. – Сказали немедленно продолжить работу в том же духе… Да… Вот я сразу на кафедру – и за работу. Да… До свидания, Андрей Дмитриевич.

Виктор Иванович вышел на улицу. Погода начала заметно портиться: туч становилось все больше, и их характерный свинцовый оттенок уже намекал на необходимость подумать про зонт.

«Да, похоже, к вечеру будет дождь, вероятнее всего», – размышлял профессор, глядя на небо. Он несколько секунд постоял перед входом в Спецотдел, как бы решаясь двинуться дальше. Нужно было возвращаться на кафедру, но именно этого хотелось меньше всего, и тяжелое, как проплывающая над ним свинцовая туча, ощущение закралось в его душу. Он прекрасно понимал, почему эта тяжесть повисла на сердце, ведь предстоящий путь обещал быть еще тяжелее, еще безрадостнее, и предчувствие неминуемой развязки, что медленно нарастало в нем последние месяцы, теперь подступило как неотвратимая данность: это нужно сделать сейчас или никогда. Нужно поговорить с Андреем!

«Ах, если бы этого разговора можно было избежать или если бы только удалось его убедить. Но время пришло, и пора идти дальше с ним или без него», – подытожил он собственные ощущения, горько улыбнулся и зашагал к Институту.

* * *

«А все-таки любопытно выходит, – размышлял профессор дорогой, – у меня сегодня экскурсия по занимательным кабинетам: в одном бездействие почитается за осмотрительную мудрость и защиту от ненужных перемен, в другом – активная деятельность (естественно, санкционированная) направлена на то, чтобы ничего не менялось. Мир абсолютно упорядочен, превращен в музей и вот-вот при попытке пожать какому-нибудь знакомому руку сзади раздастся неприятный и строгий голос тетушки-смотрителя: “Экспонаты руками не трогать!” А ты, Храмов, стало быть, решил навести в этом музее свои порядки – переставить экспонаты, добавить новые экспозиции и, возможно, даже заменить некоторых смотрителей на более молодых и прогрессивных. Хех, ну-ну. Но ты посягаешь совершить ужасное святотатство: сделать все это немытыми руками черни, ай-яй-яй! Придут, натопчут, излапают благородные бюсты да утонченные творения, а ведь там ограждения, черным по белому написано: “Не прикасаться!”. Так они и ограждений этих не замечают, и читать не привыкли. Наплюют семечек в благородную вазу – и все, пропал музей! А, может, оно бы и к лучшему вышло? Хоть какая-то жизнь завелась бы, кто-то форточку открыл, глядь – неожиданные мысли сквозняком надуло. Ан, нет, Храмов, не дадут тебе так развернуться. Спите, жители Багдада, все спокойно! Спи, музей, даже не думай просыпаться. А главный мудрец сложит на полу тронного зала из осколков юношеских надежд слово “вечность”. Спите и улыбайтесь во сне, пусть скромные Счастье и Любовь, да беззаботная детская Радость навеки пребывают с вами. Будьте просты, как младенцы, но не помышляйте о змеиной мудрости, ибо она – слишком тяжелая ноша для пугливых сердец ваших, ибо не позволяет насладиться маленьким счастьем. Философия ясна: Богу – Богово, а человеку – человеково. Господин Поппер не зря трудился. Мда… А Вы, Антон Маркович, стало быть, один из смотрителей. Ну-ну. Да и черт с вами! Храмов – так Храмов, не все ли равно, надоела мне ваша возня. Где бы раздобыть пепла для посыпания головы?»

Профессор уже подходил к главному входу Института, поздоровался с парой знакомых, следовавших встречным путем, как вдруг метрах в ста впереди, там, где от проспекта отделяется переулок с бетонным забором, из-за угла появилась знакомая фигура. Он сразу узнал своего аспиранта и, остановившись, наблюдал, как тот идет навстречу.

Андрей, молодой и талантливый парень, был учеником Виктора Ивановича. Тот взял студента «на карандаш» на последних курсах института и затем привлек к научной работе в качестве аспиранта. Еще в начале учебы Андрей отличался от прочих, возможно, не менее умных ребят, особой тонкостью и глубиной мысли. Профессор сразу ощутил в нем что-то родственное, заметил в его глазах ту самую искорку жажды познания, что так настойчиво искал в других людях.

Молодой ученый, идущий ему навстречу, был красив собой, высокого роста, подтянутый и крепкий, опрятно одет и по обыкновению приветлив. Русые волосы коротко острижены, открытое веселое лицо излучало какую-то особую доброту, что сразу обезоруживала и располагала к себе собеседника. Он умел слушать и слышать другого человека, даже без слов. Одному ему известным способом улавливал настроение, настраивался на особую волну и уже через каких-нибудь полчаса беседы понимающе кивал, принимая житейскую «исповедь». Но больше всего привлекали его карие глаза, которые казались и веселыми, и грустными одновременно. Тот, кто был в хорошем расположении духа, непременно находил в них искорки азарта и жизнерадостность; а для человека, ищущего поддержки и сопереживания, открывалась их глубокая тихая грусть и даже сострадание. В общем, отличало их что-то гипнотическое, завораживающее. При взгляде на Андрея профессор ощущал непреодолимое желание улыбнуться, оно поднималось странным и приятным теплом от его сердца, таким теплом, которым отец внутренне благословляет оправдавшего надежды сына. И, что греха таить, у Виктора Ивановича не было детей, да и не могло быть по определенным причинам, так что место любимого сына в его сердце всегда оставалось вакантным до той поры, пока его не занял Андрей. И пускай между ними не было родства, жажда глубины их роднила, возможно, не меньше, чем кровная связь. Сам профессор отмечал, что если смотреть на это дело с определенной стороны, то Андрей будет его последователем и продолжателем научного ремесла, а значит, его преемником или можно даже сказать, наследником. Но, как это и бывает в жизни, все оказалось не так гладко, как мечтается. Вот и в собранной профессором «бочке меда», которую он старательно оберегал и обхаживал, оказалась ложечка дегтя, которая сначала лишь предчувствовалась, но со временем отмахнуться от нее или списать на «показалось» было уже невозможно. Да и положа руку на сердце следовало признаться, что это – вовсе не ложечка какая-нибудь, а целое ведро, и тенденция была вовсе не в «медовую» пользу. Эту проблему требовалось решить, переломить в свою сторону, уже не ходя вокруг да около, а расставив все точки над «i». Это и было самое тяжелое, этого-то и старался Виктор Иванович избежать до последнего, это-то и предстояло сделать теперь без отлагательств, ведь время больше ждать не будет.

– Здравствуйте, Виктор Иванович! – поприветствовал профессора подошедший уже почти вплотную Андрей, – я слышал, из высоких кабинетов исходят громы и молнии? – с улыбкой продолжил он, встретив протянутую руку крепким рукопожатием.

– Здравствуй, Андрей! – ответил профессор, пытаясь навесить на себя улыбку. Почему-то именно теперь это не очень удавалось, что не ускользнуло от аспиранта.

– Тяжелый день? – поинтересовался Андрей, и в его глазах мелькнула искорка озорства, как бы говорящая: ничего, Виктор Иванович, мы им всем покажем кузькину мать!

– Да, непростой… – задумчиво выдавил профессор, показывая жестом на входную дверь. – Ты на кафедру?

– Да.

– Зайди ко мне через часик. У тебя ничего срочного не запланировано?

– Все основное уже сделал, так что я в Вашем распоряжении.

Они поднялись по ступеням и вошли в главный холл, Андрей нажал кнопку лифта.

– Ну, что там? – Андрей еще несколько раз ткнул в кнопку.

– Да не работает он с утра. Привет! Здравствуйте, Виктор Иванович! – один из институтских сотрудников, проходя мимо, ввел их в курс дела. – Утром несколько человек между третьим и четвертым повисли, так что лучше не рисковать.

– Ясно, спасибо! Ну, размяться тоже хорошо, – ответил профессор, жестом показав Андрею на лестницу.

Они начали пеший подъем. Первым шел аспирант, а в нескольких ступеньках позади – профессор, украдкой наблюдавший за ним и опять машинально отдернувший руку от поручня. Он снова вспомнил старый корпус с его деревянными перилами, вспомнил былое время, когда и сам был еще совсем юн.

«Эх, юность – золотое времечко. Трава явно была зеленее, а деревья – выше», – с улыбкой подумал Виктор Иванович. Он вспомнил студенческие годы, мечты и ожидания, трудности и преграды, что сплошным вихрем образов вдруг хлынули теперь из глубин памяти.

Учился студент Громов более чем прилично и уже на диплом вышел с наработанным багажом хорошего отношения к себе со стороны кафедры. После сдачи итоговых экзаменов предстояла только защита дипломной работы, и это виделось ему чистой формальностью. Отличная оценка была уже в кармане, оставалось лишь соблюсти ритуал: сделать доклад и ответить на вопросы. Волноваться не стоило, и он спокойно дождался своей очереди, развесил плакаты с материалами и вышел к трибуне. Вот тут-то и пришло маленькое открытие, зачем на самом деле на трибуне нужен графин с водой: горло его мгновенно пересохло, и он, несмотря на блестящую подготовку и предрешенный исход, не мог произнести ни слова, пока не сделал вымученный сухой глоток.