Все детство Анна изо всех сил оберегала дочек. Не позволяла им делать самостоятельно практически ничего. Постоянно учила и одергивала: «Как ты моешь посуду? Кто так тряпку держит? Не трогай это. Отойди оттуда» и многие-многие «нельзя» и «не так, как надо». Соня рано поняла, что ей не нравится чрезмерная опека. Уже в пять лет стала бунтовать: хотела делать все сама. Строгая мама тут же обижалась и обвиняла свою неразумную дочь в черной неблагодарности, пыталась пристыдить. Когда Соня стала старше, к неблагодарности добавились речи о том, что мама рожала ее в муках, положила свою молодость, красоту, нервы и все зарплаты на детей, и Соня просто обязана склонить голову в почтении за такие подвиги. Только девочка не могла взять в толк: если заводить детей по любви, обожать их сильнее всего в жизни, то почему они должны слушать такие речи и чувствовать себя виноватыми в растраченной жизни родной матери? А если заводить детей без любви, то зачем?
Родители трудились, не забывая подмечать, что работают нехотя на нелюбимой работе ради семьи и детей. Часто говорили, что устали от: детей, друг друга, родственников, низких зарплат, пустых полок в магазинах. Жаловались, но Соня не понимала, зачем все это делать, если они вольны поступать, как им хочется? Взрослые, без надзирательской опеки, но с социальными обязанностями, они устали в первую очередь от самих себя, что Соня чувствовала без слов. Выполняемые обязанности, как выходило из речей мамы и папы, делали их нестерпимо несчастными. Соня чувствовала себя виноватой в том, что они вынуждены проживать свои дни в муках. Но свою жизнь провести собиралась совершенно иначе – в счастье.
Соня понимала, что к своей семье как-то не подходит. Вообще все члены семьи друг к другу не подходят. Например, мама – гречка, папа – рис, мелкая – пшено, а сама Соня – ежевика. Название себе она придумала, когда услышала это смешное, как ей показалось, слово на уроке окружающего мира. У всех членов семьи были определенные названия, понятные даже младенцам, а Соня какая-то ежевика, то есть выделялась из своей семьи сильнее всех.
Школу Соня воспринимала как тренажер. Встала – отучилась – пришла домой. Потому что надо. И так десять лет. Но каждый Сонин день в стенах образовательного учреждения был отмечен чем-то особенным. Изо всех сил всюду искала новое, романтичное, красивое, то, что не относилось бы к серым эмоциям, которые навязывали окружающие. Облака – разные каждое мгновение, и Соня не уставала их разглядывать. Деревья, трава, цветы, камни, словно живые, могли нашептать ей свои истории. Отражения в лужах напоминали иные миры. Каждая секунда Соней была прожита. Ни один миг, вдох-выдох, шаг, взгляд, взмах ресниц – ничего она не упускала. Все мелочи складывались в память, словно в ларец с сокровищами. И именно такие моменты помогали девочке переживать тяжелые дни. Тогда она доставала из своей шкатулочки жемчуг зимы, самоцветы осени и лета и понимала, что жизнь щедро наградила ее, несмотря и на испытания. Эти она складывала в отдельную коробочку, наслаждаясь их наличием, потому что понимала, что именно из происходящих сию секунду событий состоит ее жизнь. И проживать надо все: от горестей, до восторженных моментов, когда перехватывает дыхание и подкашиваются ноги. Нельзя закрывать глаза, забывать, упускать из вида. Самые яркие, но, по обыкновению, иногда не самые добрые, выходящие из ряда вон события, вшиты красными стежками на серой ткани обыденной жизни девочки.
Например, первая классная руководительница, которая вела детей три года, умело распоряжалась прозвищами. Мальчик с врожденным искривлением позвоночника стал Дедом благодаря небольшому горбу на спине (и это в восемь лет). Малыш, который все время перебирал свои тетради и учебники, шуршал ими, складывая аккуратной стопкой, заимел прозвище Крыса. Ученика, который никак не проявлял себя, пока его не спросят, а когда дело доходило до ответа, говорил так тихо, что почти шептал, ожидало стать Тихушником. Тем, кому прозвища учительница придумать не могла, хлесткие, словно пощечины, словечки прилетали по ходу пьесы. «Совсем ума нет?», «Кретины рождаются», «Кучка дебилов» и «Заткнитесь, идиоты» – расхожие фразы, вылетавшие изо рта учительницы, некоторое время будто кружили по классу. Затем, в силу чистых и светлых детских сердец, эти выражения растворялись и забывались, как чайная ложка соли в озере. Однако если такие «ложки» кидать в водоем несколько раз в день, то он однажды лишится всего живого и превратится в мертвый.
Через несколько лет в «пересоленной воде» ложка могла стоять. Оскорбления больше не растворялись, оседая тяжелым грузом в сердцах учеников. Все знали Деда, Тихушника, Крысу и других. Прозвища закрепились на все оставшиеся школьные годы, а некоторые перешли и во взрослую жизнь. А сама Соня ничего не понимала в математике, отчего при ответе у доски, не имея умственных способностей, краснела, бледнела, чуть не падала в обморок. Правильный ответ не соизволял прийти на выручку, как и учительница. Казалось, что они стоят в углу и смеются над Соней вместе с одноклассниками. Из-за этой ее особенности учительница стала звать девочку тупицей. Так оно и повелось. В глаза ребята Соню тупицей не звали, но где-то в подсознании у них засело это прозвище, как и все остальные. Да ей и самой стало казаться, что она тупее других, что благодаря смекалке даже давало право на поблажки: недоделать домашнее задание, «не суметь» ответить у доски, притвориться лишний раз глупенькой и улизнуть от ответственности – в этом она научилась видеть свою выгоду, несмотря на очевидные минусы. Можно было спокойно наблюдать за окружающими, ведь никто не хотел водиться с тупицей, никто не обращал на нее внимания. Тем временем она, подмечая все вокруг, в голове постоянно писала. То стихи, то рассказики, то смешные миниатюры, иногда рождалась музыка, но девочка не знала, как ее перенести в реальность. В Сониных фантазиях всегда было весело, интересно, но одноклассников это совершенно не интересовало. Она могла представить, как под музыку кантри отплясывает старая учительница по немецкому языку, ловко подобрав морщинистыми тощими пальцами длинную плиссированную серую юбку. Мосластые колени никогда не показывались из-под ткани, тонкие старческие ноги были скрыты, но Соня отчетливо представляла цвет колготок, кожи и даже чувствовала запах нафталина. Или как училка по географии неловко снимает вышедшие из моды фиолетовые брюки и остается в одних носках и трусах. Или все Сонины одноклассники разом вставали и, например, голосили, как петухи на заре. Звук был таким четким и громким, что хотелось зажать уши, но девочка наслаждалась. Эти фантазии были своеобразным ответом за неумение объясниться. Своеобразным способом жить и контактировать с миром.
Ранимая, нежная, мечтательная натура вечно летала в облаках, не имела достаточного словарного запаса, чтобы отстаивать себя в спорах, наверное, потому, что не любила читать. А когда на Соню кто-либо повышал голос, она впадала в ступор. Стычки с одноклассниками, ругань родителей мгновенно расстраивали ее до слез. Она не понимала, почему нельзя решить вопросы мирно, без крика. После того как тучи рассеивались, девочка представляла себя и собеседника в своей голове и понимала, что надо было ответить так-то и так-то, но было слишком поздно. Ругая себя за неспособность отстоять свою точку зрения и одновременно за нежелание угождать кому-либо, измениться была неспособна – такой ее сделала природа. Из-за этого Соня часто служила козлом отпущения. Разозлившиеся друг на друга, на учителей, либо на самих себя, одноклассники не представляли, на ком отыграться, кроме доверчивой девчонки-тупицы, которая была настолько открыта миру, что страдала от этого, а язык ее будто специально в такие моменты завязывался узлом. Одноклассники все время подшучивали над ней, издевались, пинали портфель, скидывали тетради на пол, передавали по рядам ручки и карандаши во время уроков. Но Соня отчаянно мечтала общаться без ссор. Наверное, это передалось от мамы – желание влиться в коллектив, не оказаться хуже всех. И если бы у нее был хвост, как у собаки, она точно им виляла бы при встрече с одноклассниками намного сильнее, чем мама при встрече с предполагаемыми друзьями.
***
Девочка была влюбчива. Ей нравились все мальчишки в округе. Скромняга сосед по парте. Мальчик с волосами огненного цвета, который профессионально занимался спортом, из параллели постарше. Сосед блондин с веселыми веснушками с лестничной площадки. Высокий и спокойный друг из деревни с глазами словно два голубых искрящихся озера в солнечный день. Также его младший, коренастый, кареглазый, бойкий брат с чудесным чувством юмора. Влюбленностей у Сони хватало с раннего возраста, но они никогда не перерастали в серьезные чувства, а лишь смущали мальчишек. С детства девочка чувствовала, что обладает какой-то необъяснимой магией, потому что как только появлялась рядом с очередным объектом обожания, тот впадал в тихую панику, издавал нечленораздельные звуки и становился похожим на неполноценного человека. Ей нравилось, что противоположный пол настолько смущен ее присутствием, но как этим пользоваться, как применить в жизни практически, не представляла. Таким способом она лишь поднимала себе настроение, развлекалась, черпала немного любви.
Девочки уже в пятом классе открыто обсуждали мальчишек, но не с тупицей. Соня же слышала незнакомые для нее понятия: сунул, менстра, кинул, переспали, предки, хата и многие другие. Из понятных слов: поцелуи, свидания. Она едва могла догадаться, что большинство из рассказчиц понятия не имеют, о чем говорят, так как выглядели они и рассуждали настолько уверенно, будто познали все прелести любовных утех и взросления и были умудрены опытом.
В шестом-седьмом классе зазвучали иные, не менее страшные слова, произносимые чаще всего шепотом: аборт, секс, сига, водяра. Соня пыталась пропускать все это мимо ушей, инстинктивно боясь и понимая, что отдаляется от своих продвинутых одноклассниц все быстрее. Эту образовавшуюся пропасть не заполнить. Вряд ли она когда-либо станет своей, шансы стремились к нулю. И это понимание для девочки было петлей, медленно затягивающейся на шее: так же не хватало воздуха и казалось, что жизнь вот-вот оборвется, едва начавшись. Она пыталась наладить контакт, подходила и заговаривала с ними, старалась открыть душу, читая свои стихи. Девочки снисходительно слушали Мороженое дитё (это прозвище Соне выдала самая продвинутая чика в шестом классе), затем пытались не рассмеяться, давясь и придерживая губы несколькими пальчиками, и все дружно проходили на урок. Соня не понимала, почему к ней так относятся и что нужно сделать, чтобы это изменить. В то время ей хотелось дружить со всем миром, а с одноклассницами – сам бог велел.
Прозвище Мороженое дитё появилось так. Однажды на уроке труда в шестом классе продвинутая чика что-то долго шептала остальным девчонкам, потом повернулась к Соне и спросила: «Скажи, вот как ты отличишь девочку от девушки?» Соня заулыбалась, понимая, что это ее шанс наладить отношения со своими подругами. Она не замечала ехидных улыбочек и едва сдерживаемого презрения. Со всей готовностью не оплошать Соня искренне ответила: «По росту». Девочки захихикали, Соня тоже заулыбалась. Продвинутая не унималась: «А еще?» «Еще… еще… еще, – судорожно стала думать Соня, – по одежде», – заключила она. Одноклассницы разразились громким смехом. Но девочке было уже не очень смешно: она не понимала, в чем его причина. Ведь по одежде легко было отличить подростка от ребенка. «По косметике еще!» – отрапортовала Соня с победным выражением лица, и тогда продвинутая громко сказала: «Я же говорила: дитё мороженое!»
И все снова разразились хохотом, повторяя Сонины слова: «По одежде, слышите? По косметике… Ой, щас умру от смеха!» Эта фраза, произнесенная так просто и легко, очень глубоко обидела Соню. Стало понятно, что девочки обсуждали ее за спиной, причем довольно долго, раз успели придумать прозвище. Соня, конечно, еще не догадывалась, что должны начаться месячные, должен быть «первый раз» или хотя бы просто парень, с которым можно зажиматься. Одноклассницы считали, что именно такие вещи определяют взрослость девушки. И это «тупица» усвоила только после школы. Тогда Соня и в самом деле была ребенком. Довольно радостным и счастливым. Она играла с сестрой в куклы, а с мальчишками во дворе – в прятки, догонялки и войнушку, где ружьями и пистолетами были обычные палки или даже указательные пальцы. Конями служили стволы пары поваленных деревьев за ближайшими гаражами. Соне не приходило в голову, что она когда-либо повзрослеет. Хотя ее родители все время утверждали, что взрослеть уже пора. Соня часто слышала, как мама рассказывала на кухне отцу, что у нее «они» пришли в двенадцать, а у ее подруги – вообще в одиннадцать! «Сколько можно быть ребенком, когда это кончится?» – возмущалась на повышенных тонах рано повзрослевшая Сонина мама, чтобы дочка слышала эти слова в комнате. Женщина не представляла, как должны или могут вести себя дети, считая свое детство лучшим примером, стараясь подогнать под этот образец и дочь.
Далее шли монологи о том, что пора также перестать вести себя «так». Висеть вниз головой на турниках, когда надета юбка. Бегать за мальчиками во дворе. Ведь она девочка! Лазить по гаражам, крышам домов, подвалам, чужим огородам и дачам, ходить на кочегарку и возвращаться оттуда перемазанной в мазуте, который никогда не отстирывался. Ведь на то время Соне было тринадцать лет. В некоторых восточных странах в таком возрасте становятся женами и матерями. Анна была в шоке от поведения дочери и очень стыдилась ее, объясняя всем, от соседей до коллег по работе, даже если не спрашивали, что дочь, вероятно, пошла в непутевого отца, а не в серьезную и ответственную мать.
Но дружба с вечно смущающимися мальчишками устраивала Соню. Там она хотя бы не была постоянно униженной и обиженной, хотя и своей в этом круге тоже не считалась.
Девочка не могла объяснить и понять, почему она ведет себя именно так. Было грустно, что родители расстраиваются из-за ее поведения, что не может измениться и подстроиться. Соня чувствовала, что делает так, как должна, и в ней нет проблем. Поэтому, от того что все вокруг пытались ограничить ее и перестроить под какие-то свои представления о детях, Сонина душа начинала бунтовать, упираться. Девочка превращалась в «помидор»: алели уши и щеки, вырисовывались подчеркнуто поджатые губы. Саму ее на время парализовало, как деревянную козу при виде опасности. Окружающие спрашивали: «Чего покраснела?», «Чего замерла?». От этих вопросов Соня заливалась краской еще больше, потому что было стыдно за свой румянец, а объяснить, что все кипит внутри и почему, не могла, потому что не умела подбирать нужные слова. К душевному бунту в такие времена примыкали гнев, стыд, злость, жалость к себе, страх, что ее не примут и не поймут никогда, и иногда тошнота. А также странное чувство, что она не такая, как все. Вернее, именно, что хуже всех.
***
Соне из деревни часто писал друг детства. Что может поведать мальчик из деревни? Все письма выглядели как сводка местных новостей: отелилась корова, родились котята, собрали арбузы и увезли в город, бабушка подвернула ногу, пока поливала свои розы. В конце добрый малый всегда добавлял: «Скучаю, приезжайте скорее». Выудив детскими пальчиками из щели деревянного почтового ящика очередное письмо от друга, Соня поспешила на факультатив в школе. Она достала учебник, тетрадь и письмо, решив, что прочитает, когда вернется из туалета. Без опаски, доверяя всему миру, положила письмо на виду, поверх тетрадей и учебников. По возвращении Соня, подходя к кабинету, услышала волны громкого смеха своих одноклассников и поспешила узнать, в чем же дело. Войдя в кабинет, растерялась, опешила. Отъявленный хулиган стоял на ее стуле ногами и всему классу читал письмо друга, которое она еще даже не открыла!
– «Кошка снова родила пятерых котят, топить не будем, всех раздадим!»
Класс огласил смех. Затем хулиган вскочил на парту и заорал во весь голос:
– «Мои дорогие, приезжайте скорее, я скучаю! Бабушка и дедушка передают привет!»
Никто в классе не видел стоявшую позади них хозяйку письма, поэтому они не стесняли себя в смехе, хотя Соня видела, что написанное не производит на них изображаемого впечатления на самом деле. Им просто хотелось над кем-то поиздеваться и себя показать. Соня побагровела от гнева, она сделала несколько решительных и твердых шагов в сторону хулигана, который уже спрыгнул с парты, увидев, что к нему приближается одноклассница, а все присутствовавшие обнаружили, что она стояла позади и все слышала. В те секунды девочкой будто кто-то руководил, она не превратилась в деревянную козу, а выхватила письмо из рук мальчишки и со всего маха залепила пощечину негодяю так, что он почти упал на пол.
– Дура, что ли?! – заверещал хулиган не своим голосом, не ожидая такой жесткости по отношению к себе. Он вскочил, схватился за быстро краснеющую щеку, выпучил глаза и выбежал из класса.
После этой сцены окружающие быстро разошлись по местам. А Соня изобразила полное спокойствие, хотя это давалось нелегко: била дрожь, от злости сводило челюсти, волна гнева и страха смешалась с отвращением к людям вокруг. Села на свое учебное место и попыталась погрузиться в чтение. Но буквы расплывались перед глазами, чувствовала, что превратилась в «помидор», горло перехватило, стало невозможно дышать, а к глазам подступили горькие слезы. Девочка не издала ни звука, чтобы не выдать свои переживания бесчувственным предателям. Никто из класса не обращал на это внимания. Вскоре пришел и учитель.
***
Несколько одноклассниц просили Соню дать почитать ее стихи. А затем вполне искренне хвалили творчество девочки, говоря, что у нее есть талант. Соня смущалась, но в глубине души радовалась, будто ей уже вручили какую-нибудь великую премию или награду, а когда все узнают про ее одаренность, выстроятся в очередь, чтобы оказаться в друзьях. И она, разумеется, примет всех, даже хулигана, читавшего без спроса письмо. Но также у девочки было смутное чувство: а не предают ли ее эти «искренние хвалители»? Может, за спиной читают стихи так же, как и хулиган письмо, – всему классу, а те смеются над ее ранимой душой? Веря в лучшее, стихи всегда давала.
Несмотря на постоянный страх и такой разброс во мнениях о Соне, она двигалась в своем направлении: мечтала, писала. Боялась всего: мнения окружающих, старших девчонок, родителей, соседей. Боялась сцены, но шла выступать со своими стихами, когда приглашали в школе (а это происходило регулярно). Девочка понимала, что все люди вокруг чужие. Свою жизнь нужно ЖИТЬ самой. Страшным Соне казалось то, что и сама себе она становилась со временем чужой, не понимая, кем быть в огромном мире. Мама и папа никак не могли совладать с непутевой дочкой, не умели принимать ее, помогать ей разбираться со своими чувствами. Они считали, что Соня должна двигаться по другой жизненной траектории, что выбранный девочкой путь неверный. Стоило ли подстраиваться и переделываться под мнения окружающих?
Безрассудство и в какой-то мере наглость быть собой вызывали зависть одноклассников, что не делало их ближе к Соне. Популярными были хулиганы. Они всегда находились в центре внимания учеников и учителей, к ним были прикованы взгляды и слухи. Хорошие девочки не интересовали никого, а Соня отчаянно хотела оставаться собой, но при этом дружить с кем-либо. А лучше – со всем миром.
Однажды в седьмом классе учительница по литературе попросила Соню принести журнал из преподавательской. Заглянув в кабинет, где хранились документы и встречались учителя, девочка увидела журнал своего класса прямо на столе. Вокруг никого не было. Соня решила тоже попробовать быть хулиганкой, одновременно воспринимая данную ситуацию как игру. В журнал успеваемости класса поставила своей трясущейся от страха рукой две четверки по иностранному языку, а затем понесла документ на свой урок. Конечно, в проделке Соня сомневалась, трусила, боялась порицания. Но что ей было терять? Ведь дружелюбия и так никто не проявлял. Да и открытой грани личности девочка была рада. В тот момент она узнала о себе новое, неизвестное ранее. Хулиганский проступок мог хоть как-то увеличить шансы на внимание со стороны одноклассников, ведь они совершенно не ожидали такой выходки от нее. Как же класс узнает об этом «подвиге»? Новоиспеченная хулиганка, смело рискующая своей репутацией хорошей девочки, с гордостью рассказала окружающим перед уроком литературы, что перешла на сторону зла. Реакция сверстников была неоднозначной. Дикого восторга Соня не увидела, на руках ее не понесли, хвалить и восхищаться тоже не стали. Но не стали также оговаривать, сердиться, ругать. Несколько особенно приближенных к учителю, сидевших рядом друг с другом, внезапно вспыхнули, выпрямили спины, начали переговариваться вполголоса, ровно настолько, что Соне было не разобрать темы обсуждения. Но она не связала их разговоры с восстановлением справедливости или со своей персоной вообще. На этом, как она подумала, все хулиганство закончилось. Через несколько дней главная учительская приближенная подошла к Соне и сказала: «Либо ты сама расскажешь о своем поступке учителю, либо это сделаем мы прямо сейчас». О своей выходке к тому времени девочка успела забыть. Ситуация казалась комичной: «вершительница справедливости» была ростом на голову ниже Сони и говорила, глядя снизу вверх, а сзади ее «подпирали» две другие ученицы. Помощницы перенимали уроки искусства вершить справедливость, видимо. Как бы не выглядела ситуация в тот момент, выбор для провинившейся был невелик, если не сказать, что его не было. Она сама не сказала бы правду, ведь выдумывать и отпираться нет никакого смысла, вызвавшиеся «воительницы» могли приукрасить и наплести невесть чего. Соня собрала волю в кулак. Ее снова сковывал страх, и к горлу подступила тошнота, но девочка понимала, что за свои поступки отвечать должна сама, поэтому направилась в кабинет классной руководительницы на свинцовых ногах. Эту новую грань Соня также открывала для себя с удовольствием и тревожностью. На лице учительницы лежала тень глубокой печали. Было понятно, что ей все рассказали до признания, но Соня решила, что этот поступок также будет проверкой на смелость в глазах ее же самой. О притворной честности одноклассников или о деланом горе классной руководительницы в тот момент не думала.
– Я совершила нехороший поступок. В журнале поставила себе две четверки по немецкому языку, – выдохнула «хулиганка», и сразу стало легче.
Теперь она обелила себя, восстановила честь, ведь повинную голову меч не сечет. Этой поговорки Соня не знала, просто чувствовала, что после признания приговор должен быть смягчен. Просто обязан. Ведь есть, ого-го, какие хулиганы! Били стекла, курили после уроков, поджигали содержимое мусорных баков, топили учебники в унитазах. По сравнению с выходками «матерых» проступок Сони казался ей безобидной шуткой ребенка. Ученица вернулась на свое место под гробовое молчание одноклассников. Соне было все равно, кто и что знает о состоявшейся исповеди, ведь люди в классе не стали ближе, они остались чужими. А может, и отдалились еще сильнее. Мнения посторонних не волновали ни капли. Через несколько минут следом в кабинет вошла учительница. За ней тянулся, будто шлейф от свадебного платья, запах корвалола. На миг Соне показалось, что она не пила капли, как полагается, а щедро сбрызнулась ими, словно духами «Красная Москва». И, вместо того чтобы начать урок, встав на свое привычное место, заунывно и с плохо скрываемым напускным драматизмом, не отрывая глаз от своего стола, сказала: «Не ожидала, что в нашем классе заведется поганая овца. Предатель». Соня потеряла дар речи, а весь класс понимающе закивал учителю, как китайские болванчики. Качались даже головы тех, кто точно не понимал, в чем дело. «Это же надо, – продолжила тянуть из себя фразы учительница, – в моем-то классе! Подвела всех нас. Я не знаю, как вести урок после такого поступка. И как ей верить». «Поганой овце» на миг также показалось, что учительница пытается выдавить из себя слезы, но они застряли в горле, потому что говорящая трагично закашлялась.
Соня сделала этот поступок ради внимания одноклассников, но такого исхода она совершенно не ожидала. Ей хотелось прокричать на весь класс: «Да что случилось-то?! Я не преступница, а просто хочу быть ближе, дружить с вами!»
После небольшой театральной постановки под названием «В семье не без урода» в исполнении учительницы, урок все-таки со скрипом начался. Этот случай со временем забылся. Но не простился Соне, что было заметно по отношению одноклассников, а также учителей, с которыми обиженная учительница щедро делилась подробностями злостного нарушения. Как водится, факты имеют свойство обрастать сплетнями и слухами, поэтому с течением времени до Сони также дошли сведения, что она поставила в журнал не две оценки, а намного больше. По всем предметам и все сплошь пятерки. Эти же слухи дошли и до Сониных родителей, которые устроили настоящие разборки с показательными выступлениями. За что девочке пришлось пережить третью волну стыда и боли от непонимания происходящего. Спорить с кем-либо было бесполезно. Урок выучен и закреплен.
***
Седьмой год обучения в школе вообще выдался не очень удачным.
На одном из уроков биологии Соня очень хотела в туалет. Справить нужду она могла бы и на перемене, но снова замешкалась в своих мечтах. Когда неожиданно прозвенел звонок, Соня вспомнила о потребности сходить в туалет, вздрогнув от резкого визжащего звука. В класс влетела строгая учительница, которую боялись даже известные подхалимы и сильные отличники. Она закричала (разговаривать спокойно не умела в принципе), что сейчас устроит устную проверочную по пройденному материалу. Соня подняла руку в надежде отправиться в туалет, но учительница закричала: «Да! Ты что, уже хочешь отвечать? Вставай!» Девочка встала, сказав, что хотела бы выйти. Но учительница не расслышала тихих слов и, перебивая ученицу, закричала еще громче, озвучивая первый вопрос, предназначенный для поднявшейся с места Сони. Повторить свою просьбу не решилась, надеясь, что сможет дотерпеть до конца урока. Девочка изо всех сил напрягла низ живота, ноги, немного нагнувшись вперед, с силой сжала кулаки так, что боль от впившихся в ладони детских ногтей разлилась по рукам. Даже пальцы на ногах поджала. Стала отвечать, но через полминуты почувствовала, что теряет контроль над телом. Она просто-напросто обмочилась при всем классе. Сначала этого никто не заметил, потому что все уткнулись в учебники и тетради, трясясь от страха, пытались повторить пройденный материал. В это время Соня выдавливала из себя знания, которые имелись в голове, но не смогла справиться с текущей по ногам прямо в резиновые сапожки теплой жидкостью. Ученица едва поборола желание посмотреть под ноги, будто этим простым движением могла обнаружить свой конфуз перед всеми. Соня надеялась, что жидкость отправилась в сапоги, не попав на пол. Девочка призналась себе в душЕ, что ей стало легче, ведь, в общем-то, ничего критического не произошло.
«Хорошо! – прокричала учительница еще громче. – Следующая…»
Соня уже не слышала названной фамилии, она сидела в мокрых штанах, с влагой в сапогах, которая ощущалась между пальцами и остывала. Рядом с ней ощущался слабый характерный запах, но его чувствовала только она, потому что остальные не реагировали на произошедшее. Девочке новое ощущение показалось даже забавным. В то же время она надеялась, что после урока благополучно переоденется, сбегав домой. Главное, чтобы никто не почуял запаха. Но, повернув голову, она с ужасом обнаружила небольшую лужицу на том самом месте, где только что отвечала. Смышленые ученики сразу догадались бы, что произошло. После урока, к облегчению Сони в переносном смысле, дети вышли из класса, не заметив ни лужи, ни девочки.
Дома с доверительной интонацией, стараясь вызвать жалость, рассказала маме о своем горе, которое было самым сильным потрясением за первое полугодие седьмого класса, если не за всю детскую жизнь. Понимания Соня не встретила, сочувствия – тоже. «Ты в своем уме?! – громко говорила мама, наверное, чтобы еще и соседи услышали о постыдном поступке нехорошей дочери. – Надо было бежать! Распахнуть двери и кричать: „Ай-яй-яй-яй!“», – утверждала она.
Соня четко осознала, что покрыла голову матери несмываемым позором желтого цвета с соответствующим ароматом. С тех пор она решила, что не станет делиться своими переживаниями и бедами с родителями. И в особенности – ждать сочувствия. Лучше просто умереть, чем терпеть унижения еще раз и еще раз.
Через несколько дней Соня с горечью обнаружила шепчущихся за ее спиной девчонок и мальчишек: «Я смотрю, – тихо говорил Крыса, который сидел в следующем ряду чуть позади Сони, – а у нее прям течет по ногам и на пол, а потом лужа осталась…» Окружающие зажимали руками рты: кто от удивления (представить себя на месте Сони было, видимо, нетрудно), а кто от желания расхохотаться. Про себя Соня отметила, что желающих смеяться было больше, чем оценивших тиранию учительницы по отношению к девочке. Очередной урок пройден.
К слову, через пару месяцев ябеда от страха у доски упал в обморок при ответе все той же учительнице.
***
Однако Соня пригождалась одноклассникам на уроке физкультуры, так как обожала этот урок и была хорошо развита физически. Однажды во время командной игры в волейбол Соня настолько хорошо подавала, что ее команда выиграла с разгромным счетом. Девочка старалась, но не смогла удержаться и сентиментально расплакалась от счастья и гордости за свою команду. На лучшую подающую, так как это была тупица, внимания никто не обращал. Будто пустое место помогло выиграть. Поэтому, когда учительница заметила, что из глаз Сони текут слезы, ученица уже успела придумать отговорку, мол, она ушибла ногу и наигранно захромала к скамейке запасных, постановочно держась за «больную» коленку. Пока шла, на ходу еще думала, что выглядит неправдоподобно, но одноклассницы не задались вопросом, что произошло. А Соня в очередной раз корила себя за такие глупые, детские проявления. Пора бы повзрослеть. Только не получалось.
Родители не любили непосредственность и «детскость» характера дочки, постоянно «шикая», «цыкая», осаживая ее. Соня ежедневно и не по одному разу слышала фразы: «Что подумают люди?», «Что о нас подумают соседи?», «Кому ты такая нужна будешь?», «Что о тебе подумают?», «Люди подумают, что ты…» Люди могут решить, подумать. И многие другие, которые на тот момент не вызывали в дочке ни чувства стыда, ни угрызений совести. А возникал только один вопрос: почему должно волновать, что думают окружающие?
Der kostenlose Auszug ist beendet.