Buch lesen: "Поцелуй со вкусом пепла"

Аннотация

— Наташ, прости... куда ты? Это и твой дом. Хочешь, я уйду? Только останься.

Медленно, будто стараясь запомнить его в последний раз, я взяла его лицо в ладони и поцеловала. Это был странный поцелуй: долгий, отчаянный и невыносимо горький, пропитанный привкусом пепла. В нем не было прощения — только прощание с тем Костей, которого больше не существовало, и с той версией меня, что была счастлива рядом с ним.

Костя судорожно выдохнул мне в губы, прижал к себе еще крепче, почти до боли, и я почувствовала, как его пальцы запутались в моих волосах.

— Наташ... — одним дыханием вытолкнул он моё имя, и в этом звуке было столько беспомощной надежды, что она обожгла меня изнутри.

— Прости, — просипела я. — Не сейчас. Очень больно. Слишком больно.

Глава 1

Город нежился в липком полуденном зное, который просачивался сквозь приоткрытые створки лоджии вместе с гулом машин с улицы. В нашей гостиной, вопреки плавящемуся за окном асфальту, царила прохлада кондиционера и дух ленивого субботнего бунта.

Костя, уткнувшись в матовый экран ноутбука, сосредоточенно хмурил брови, выстукивая по клавишам какой-то бесконечный код. Его тридцатилетняя серьёзность казалась мне в тот миг совершенно неуместной, почти вызывающей. Я подошла со спины, вдыхая родной запах его парфюма и, не дав ему опомниться, повалила со смехом на диван.

— Эй, требую спасательную бригаду! — воскликнул он, едва не выронив компьютер на ковёр.

Я навалилась сверху, сковывая его движения, и шутливо укусила за мочку уха. Костя дёрнулся, заливаясь коротким нервным смехом — он всегда отчаянно боялся щекотки.

— Перестань, Таш! Щекотно же, ну! — отбивался он, пытаясь перехватить мои запястья, но я лишь плотнее прижалась к его груди, чувствуя, как под тонкой хлопковой футболкой частит его сердце.

— У нас выходной, Костя! — притворно возмутилась я, заглядывая в его светлые, чуть прищуренные глаза. — Ты клялся, что суббота принадлежит мне. Обещал прогулку по набережной, мороженое и полное отсутствие цифрового мира. А сам? Снова погряз в своих алгоритмах?

Костя виновато улыбнулся, и эта обезоруживающая улыбка с лучиками у глаз растворяла меня всякий раз, стоило ей появиться. Он притянул меня к себе, крепко обнимая, и запечатлел на моём виске долгий тёплый поцелуй.

— Каюсь, виноват, — вполголоса пробормотал он, зарываясь лицом в мои волосы. — Докомпилирую этот блок и я весь твой. Обещаю.

В этот момент на журнальном столике коротко и требовательно вздрогнул мой телефон. Высветилось уведомление из мессенджера. Я потянулась за ним, не вставая с дивана, и Костя, заметив это, небрежно бросил:

— Ага, сама-то! Чья бы корова мычала про цифровой детокс, Наташ.

Я шутливо фыркнула, разблокировала экран и… мир вокруг меня перестал существовать.

Сначала исчезли звуки. Голос Кости, его шутливое ворчание, гул машин за окном — всё это мгновенно смыло мощной глухой волной, оставив в ушах только тонкий, нарастающий звон. Воздух в комнате, секунду назад прохладный и комфортный, вдруг стал плотным, как кисель, и я поняла, что не могу сделать вдох.

Видео зациклилось, безжалостно прокручивая одну и ту же сцену: Костя сидит напротив незнакомой девушки. Он смотрит на неё нежно, тем самым взглядом, который всегда казался исключительной собственностью. А потом подаётся вперёд и целует. Долго, жадно… навсегда выжигая всё, что было «нашим».

Взгляд прирос к экрану, а внутри что-то огромное, теплое и живое, составлявшее саму суть жизни все эти годы, начало медленно и неотвратимо отслаиваться. Оно уходило, оставляя после себя гулкую пустоту, сквозь которую тянуло могильным холодом.

Всё, что секунду назад было любовью, в мгновение обернулось ядом. Тепло Кости, его рука на талии, знакомый запах парфюма — теперь это приносило почти физическую муку. Каждое место, где тела соприкасались, жгло, будто приложили к раскаленной плите, но не было сил даже на то, чтобы просто отшатнуться.

— Таш? — голос Кости прозвучал откуда-то издалека. Он приподнялся на локтях, пытаясь поймать мой взгляд. — Наташ, что случилось?

Я молчала. Казалось, стоит только разомкнуть губы, и вместе со словами наружу вырвется что-то живое, неуправляемое — то, что уже никогда не получится собрать обратно. Ни слова не говоря, словно в затянувшемся сне, я протянула ему телефон. Так же беззвучно высвободилась из его объятий и встала, с тупым удивлением чувствуя, что ноги всё еще держат.

Тишина в комнате стала звенящей. Костя смотрел в экран, и я боковым зрением видела, как медленно опускаются его плечи, как осыпается вся его недавняя легкость. А у меня в груди разгоралось тяжелое пекло, оно поднималось к горлу, перекрывая кислород. Это была не та боль, которую можно усмирить словами. Казалось, от меня заживо отсекли часть, без которой невозможно дышать. Слёзы катились по щекам сами по себе, и я осознала их, только когда одна обожгла тыльную сторону ладони.

— Прости, — наконец выдавил он, не поднимая глаз. — Это было год назад. Какое-то помутнение, я сам не понимаю... Это ничего не значило, клянусь.

Год назад.

Я попыталась осмыслить это, но цифры не складывались в картинку. Весь этот год он просыпался рядом, пил кофе напротив, смеялся над моими шутками и целовал меня перед сном — неся это в себе. А я не чувствовала. Совсем ничего. Значит, тот человек, которого я любила, никогда не существовал. Значит, всё, что казалось незыблемым, было лишь декорацией.

Его оправдания повисли в воздухе, не долетая до меня. В мире, который только что развалился на куски, слова «ничего не значило» больше не имели никакого смысла.

Костя встал и шагнул ко мне, протянув руку, но я шарахнулась от него, отступив к стене, и увидела, как он опешил, как на секунду застыл с протянутой рукой. Не глядя на него, я прошла в спальню, достала из шкафа чемодан и стала бездумно скидывать вещи, подчиняясь единственному инстинкту: не останавливаться. Только бы не замереть, только бы не осесть прямо здесь, на ковер, захлебываясь воем.

Костя бросился следом, преграждая путь, хватая меня за плечи.

— Не надо, не делай этого! — прохрипел он, и в голосе его сквозило такое отчаяние, что я на секунду зажмурилась. — Это в прошлом, Наташа! Я люблю только тебя, слышишь? Мы справимся, я всё исправлю!

— Пусти, — натянуто ответила я, слыша собственный голос будто издалека, надтреснутый и чужой.

Молния зажевала край шелковой блузки, но я рванула её, закрывая чемодан и чуть ли не бегом устремилась к выходу. Костя шел за мной в прихожую; его лицо пошло пятнами, а в глазах застыло что-то такое, на что смотреть было почти физически больно.

— Наташ, прости... куда ты? — пробормотал он, будто теряя связь с реальностью. — Это и твой дом. Хочешь, я уйду? Только останься.

Я остановилась у двери, вцепившись в холодную ручку. Не оборачиваясь, кожей чувствовала, как за окном плавится июнь, как смеются дети и бормочет чей-то телевизор. Огромный мир продолжал жить, совершенно не замечая, что здесь, в тесной прихожей, мой мир только что перестал существовать.

Обернувшись, я посмотрела на него, на человека, которого, как мне казалось, я выучила наизусть, в ком знала каждую черточку и кому верила до последнего вздоха. Я жадно вглядывалась в его лицо: в эти до боли знакомые лучики у глаз и в линию губ, которые еще сегодня утром так нежно и сонно касались моей щеки, обещая, что всё будет хорошо.

Медленно, будто стараясь запомнить его в последний раз, я взяла его лицо в ладони. Кожа была горячей, жесткая щетина привычно покалывала пальцы, всё было таким родным и одновременно безнадежно чужим. Я поцеловала его. Это был странный поцелуй: долгий, отчаянный и невыносимо горький, пропитанный привкусом пепла. В нем не было прощения — только прощание с тем Костей, которого больше не существовало, и с той версией меня, что была счастлива рядом с ним.

Где-то в самой середине этого поцелуя рыдание, которое я из последних сил удерживала внутри, всё же прорвалось. Оно выкатилось судорожным, беззвучным толчком, сотрясая грудь и выбивая остатки воздуха. Я целовала его, захлебываясь этой горечью, чувствуя, как под моими ладонями рассыпается в прах наше общее прошлое.

Костя судорожно выдохнул мне в губы, прижал к себе еще крепче, почти до боли, и я почувствовала, как его пальцы запутались в моих волосах.

— Наташ... — едва слышно, одним дыханием вытолкнул он моё имя, и в этом звуке было столько жалкой, беспомощной надежды, что она обожгла меня изнутри.

— Прости, — просипела я. — Не сейчас. Очень больно. Слишком больно.

Подхватила чемодан и вышла в подъезд, пахнущий пылью и чужим летом. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая меня от того, что минуту назад было домом. И этот короткий звук оказался невыносимее любого грохота.

Глава 2

Таксист попался молчаливый, и за это я была ему благодарна.

Он вёз меня по Демина, потом свернул куда-то, потом ещё раз, я не следила за маршрутом, глядя в окно на город, который продолжал жить своей совершенно бессовестной жизнью. Люди шли по тротуарам, останавливались у витрин, смеялись — один мужчина у перехода запрокинул голову и хохотал над чем-то в телефоне, широко и беззаботно. Светофоры переключались, голуби клевали что-то у бордюра. Город не знал и знать не хотел, что несколько минут назад у меня вынули из груди что-то, без чего невозможно дышать.

Я смотрела на всё это и ничего не видела. Только те двадцать секунд. Снова и снова, помимо воли, как заедающая пластинка: он подаётся вперёд, она не отстраняется, и в этом движении было что-то такое привычное, что у меня снова перехватило горло.

Привычное… значит, не первый раз.

Отель попался ближайший, который нашёл навигатор. Я не выбирала. Четыре звезды, стеклянный фасад, швейцар в форме распахнул дверь с профессиональной улыбкой, и холодный кондиционированный воздух ударил в лицо, заставив на секунду зажмуриться.

— Добрый день, бронь на вас оформлена? — осведомилась девушка на ресепшн.

— Нет. Просто номер. Любой.

— На сколько ночей?

Я не знала. Я вообще не знала ничего дальше следующей минуты.

— Одна. Пока одна.

Она что-то говорила про завтрак, про время выезда, протянула карточку-ключ и бумагу на подпись. Я расписалась, не читая, взяла ключ и пошла к лифту, волоча чемодан по мраморному полу. В зеркале лифта снова появилось то чужое лицо и я отвернулась.

Номер 214 оказался просторным, безликим и пахнущим казённым мылом и чужим чистым бельём. Белые простыни, белые стены, картина над кроватью с размытым пейзажем, который не значил ничего. Я поставила чемодан у стены, не открывая, и села на кровать.

Тишина навалилась сразу, плотная и живая, заполняя собой всё пространство номера. За окном был город, но отсюда, с четвёртого этажа, он казался далёким и ненастоящим, как декорация.

И вот тут что-то во мне сломалось окончательно… медленно и неотвратимо навалилось, как вода, заполняющая трюм. Я сидела на краю чужой кровати, смотрела на свои руки, лежавшие на коленях, и думала о том, как он пил кофе. Всегда стоя, облокотившись на кухонный стол, левой рукой держа кружку, правой листая что-то в телефоне, и иногда поднимал голову, смотрел на меня и чуть щурился, как от солнца.

О том, как однажды, два года назад, я заболела в феврале, лежала с температурой, а он притащил из аптеки полпакета всего подряд, потому что не знал, что именно нужно, и сел на край кровати с таким виноватым видом, будто это он меня простудил. «Ты выбери, что пить, а я пока чай сделаю». И сделал, и сидел рядом, пока я засыпала.

О том, как смеялся, запрокидывая голову, до слёз, до икоты, когда что-то казалось ему по-настоящему смешным.

Всё это было настоящим… я была уверена, что всё это было настоящим.

Слёзы текли сами по себе, как будто где-то внутри открылся кран и закрыть его было невозможно. Я не всхлипывала, не рыдала — просто сидела и плакала молча, и слёзы капали на руки, на белое покрывало, и я смотрела на эти пятна и думала о том, что не знаю, как жить дальше с этой дырой внутри. Не завтра, не через год — просто вот прямо сейчас, следующий час… как его пережить.

Телефон завибрировал на покрывале рядом, я посмотрела на экран.

Костя.

Я смотрела на его имя, пока экран не погас. Потом снова зажёгся и снова его имя. Я не двигалась. Когда вибрация утихла в третий раз, пришло сообщение, и первые слова всплыли в уведомлении прежде, чем я успела отвернуться:

«Наташ, пожалуйста. Я понимаю, что ты сейчас...»

Я перевернула телефон экраном вниз, легла на кровать прямо так, в одежде, поджав колени к груди, и уставилась в окно. Он понимает. Он понимает, что я сейчас. Интересно — что? Что именно он понимает про то, каково это: лежать в чужом гостиничном номере с чемоданом у стены и не знать, куда деть руки?

За окном темнело. Я не вставала зажечь свет, и комната постепенно наполнялась сумерками, серыми и мягкими, как вата. Город за стеклом светился тысячами огней, жил, двигался, не останавливался ни на секунду, и в этом равнодушном кипении было что-то почти невыносимое.

Телефон молчал, потом завибрировал снова, коротко — сообщение. Я не переворачивала. Лежала и слушала, как где-то внизу проезжают машины, как за стеной смеётся чужой человек, как работает кондиционер. Этот звук был единственным, что заполняло тишину, и я цеплялась за него, потому что пока он был, можно было не думать. Совсем чуть-чуть. Ещё секунду.

Но мысли всё равно лезли, напоминали… о том, как мы выбирали этот диван. Ездили в три магазина, спорили о цвете, он хотел серый, я хотела синий, и в итоге взяли серо-синий, и оба сделали вид, что именно это и имели в виду с самого начала. Он смеялся тогда в машине, дорогой домой, держа руль одной рукой. Это было четыре года назад. На том диване сегодня утром он обнимал меня и говорил «каюсь, виноват» тёплым, нежным голосом, голосом человека, которому я верила абсолютно.

Абсолютно. Вот в чём был ужас.

Не то что я не замечала признаков, я не искала их, потому что у меня не было ни единой причины искать. Я была уверена. Той спокойной, глубокой уверенностью, которая не требует доказательств, которая просто есть, как воздух. И теперь эта уверенность лежала где-то на дне, разбитая, и я не понимала, что теперь считать настоящим? Те восемь лет, которые казались мне фундаментом, оказались чем-то другим. Чем? Я не знала. Не знала ничего.

Рассвет начал сочиться сквозь шторы незаметно, сначала еле-еле, серой полоской у самого края. Я всё ещё лежала на поверх покрывала, глядя в потолок, который из белого стал серым, потом снова белым, теперь уже от утреннего света.

Я не спала. Закрыть глаза было трудно — там, в темноте, сразу возникал он. Не с той девушкой в кафе. Просто он такой, каким я его знала. Со своей улыбкой, с лучиками у глаз, с тёплой рукой на моём плече. И это было больнее видео, намного больнее.

Телефон на тумбочке лежал экраном вниз и молчал, должно быть, он наконец сдался или решил дать мне время. Я не знала и не думала об этом. Лежала и слушала, как за окном просыпается город, как начинают ездить первые машины, как где-то закричала птица, и замолчала.

Глава 3

Телефон зазвонил, когда я всё еще сидела на краю кровати, баюкая в ладонях давно остывшую чашку кофе. Номер Аньки высветился на экране, и я ответила сразу, почти механически, не успев выстроить никакой защиты.

— Наташ, — она не тратила время на приветствия. — Костя звонил. Ты где?

— В отеле «Бентан». Номер двести четырнадцать.

— Еду.

Анька появилась через сорок минут. Я поднялась, повернула замок и, не дожидаясь, пока она войдет, вернулась к кровати. Подруга замерла на пороге, одним быстрым взглядом считывая всё: измятое покрывало, брошенный чемодан с торчащими краями вещей и не задавая вопросов, просто подошла и села рядом.

Мы сидели плечом к плечу точно так же, как когда-то в институте на последней парте, когда мир рушился и слов не хватало. Анька накрыла мою ладонь своей и просто держала её. В этой тишине было столько спокойного принятия, что я почувствовала, как ледяная корка внутри начинает медленно, почти болезненно оттаивать.

— Он позвонил тебе, — наконец произнесла я.

— Да. Сказал, что ты ушла, и он не знает где ты.

Я кивнула, глядя в окно, где июньский вечер медленно стекал по стеклу. Хотелось что-то объяснить, но слова ворочались внутри, тяжелые и неповоротливые, застревая где-то в горле.

— Я не могу сейчас рассказывать, — выговорила я, не оборачиваясь. — Пока просто не могу.

— И не надо, — Анька чуть сжала мою руку.

— Знаешь, что самое странное… — я сглотнула, пытаясь унять дрожь. — Я всё время думаю про какую-то ерунду. Не про видео, не про то, что он сделал. А про то, как он шнурки завязывал.

Анька чуть повернула голову, не перебивая.

— Всегда левый первым. Всегда, понимаешь — садится, левый, потом правый, никогда наоборот. Я это видела сотни раз и не думала никогда, просто знала. А сейчас сижу здесь и думаю про шнурки. — Что-то сдвинулось в горле, и я пережидала секунду, прежде чем продолжить. — Или вот был случай. Мы поехали в Питер, три года назад. Он перепутал отели, забронировал не тот, мы приехали ночью, и нас не было в базе, и он стоял на ресепшн с совершенно серьёзным лицом, минут двадцать убеждал администратора, что это ошибка системы. А потом мы вышли на улицу, и он вдруг расхохотался, запрокинув голову, до слёз, прямо на ступеньках. И я за ним. Стояли в час ночи у чужого отеля и смеялись как дураки.

Анька молчала. Я тоже замолчала, глядя в окно.

— Я скучаю по нему, — сказала я тихо, и это прозвучало дико даже для меня самой. — По тому, которого, может, и не существовало. Или существовал, но не весь… не знаю.

— Существовал, — сказала Анька и, помолчав, добавила: — Это не делает то, что он сделал, меньше, но существовал.

Я хотела возразить и не нашла чем. Просто держала эту мысль, осторожно, как что-то, что можно нечаянно уронить.

Спустя полчаса Анька встала. Без лишних слов подхватила мой чемодан и уже в дверях, задержавшись на секунду, негромко осведомилась:

— Ты ела сегодня вообще?

— Кофе, — призналась я, понимая, что это было целую вечность назад.

— Поехали, — скомандовала она тем самым тоном, который не оставлял мне шанса на возражения.

Анькина студия встретила меня знакомыми запахами — воском свечей и кошкой Муркой. Кошка явилась немедленно: инспектировала гостью, ткнулась холодным носом в мою щиколотку и деловито удалилась, не найдя во мне ничего достойного внимания. В этой квартире жизнь всегда была разлита повсюду — книги теснились на полках и подоконниках, плед на спинке кресла хранил следы чьего-то присутствия, а на столе застыл незаконченный рисунок, прижатый стаканом. Было тесно, немного хаотично и удивительно живо.

Пока Анька гремела чем-то на кухне, я опустилась на диван, подтянула колени к груди и смотрела прямо перед собой, стараясь ни о чем не думать, но запах настиг меня раньше, чем я успела закрыться.

Теплый, сливочный, невыносимо домашний он заполнил комнату, и что-то внутри меня болезненно сжалось… блины.

Перед глазами мгновенно всплыло наше воскресенье. Наша кухня, залитая светом в девять утра. Костя в старой футболке, с полотенцем, перекинутым через плечо, сосредоточенно замер над сковородкой. Мука у него всегда каким-то чудом оказывалась на рукаве, и он каждый раз искренне удивлялся — как? Первый блин у него неизменно выходил комом, и Костя смотрел на это недоразумение с таким расстройством, будто всё случилось впервые. «Это сковородка виновата», — заявлял он с совершенно серьезным видом. Я смеялась, и он, улыбнувшись, начинал заново.

— Наташ, тебе с мёдом или со сметаной? — донесся словно сквозь вату голос Аньки.

Я дождалась, пока горло хоть немного отпустит, и только тогда смогла выговорить:

— Со сметаной.

Телефон завибрировал на столике, дребезжа по дереву. Я покосилась на экран — Костя. Снова, уже который раз за день. Под пропущенными вызовами висели уведомления: сообщения падали одно за другим, наслаиваясь друг на друга. Анька вышла из кухни с тарелкой, мельком глянула на телефон, потом на моё лицо. Она не сказала ни слова, не спросила «это он?». Просто молча поставила блины передо мной и ушла обратно за чаем.

Я взяла телефон. Открыла переписку, намеренно не вчитываясь в то, что он там расписывал — знала, что если прочту хоть слово, меня снова затянет в тот ледяной водоворот. Я напечатала три слова и отправила их, не давая себе времени передумать:

«Я у Ани».

Отложила телефон экраном вниз и взяла тарелку.

Блинчики постепенно стыли. Чай в кружках заварили новый, но и он успел остыть наполовину, подернувшись тонкой пленкой. Анька говорила и говорила — про работу, про чудаковатого соседа с четвертого этажа, про Мурку, которая третью неделю вела войну с собственным отражением в зеркале. Она рассказывала всё это в лицах, с деталями, заполняя комнату своим неистребимым шумом, без которого она просто не умела существовать. Я слушала и почти не слышала слов, просто держалась за звук её голоса, как держатся за что-то теплое в кромешной темноте.

За окном совсем стемнело. Анька убрала посуду, постелила на диване, и мы легли рядом, как в студенчестве, когда я оставалась у неё ночевать после чьих-нибудь вечеринок. Мурка устроилась где-то в ногах, негромко урча. С улицы долетали редкие машины, чей-то смех, потом тишина.

— Ань, — сказала я в темноту.

— М?

— Я не знаю, что теперь.

Она помолчала совсем немного, секунды три или четыре.

— Я знаю, — сказала она наконец. — Ничего. Пока просто ничего.