Затем она справилась о Талли Хоуке и обнаружила его канал в YouTube. Он был исполнителем и автором песен и обновлял канал примерно раз в неделю. Винсент посмотрела последнее видео, совершенно сбитая с толку тем, как внешне и голосом он напоминал Киллиана и Колма. Одну из его песен она включила на повтор и слушала, собираясь на работу. Песня была отличная. Медленная и спокойная, называлась «Вернись ко мне». Винсент подумала было, не оставить ли комментарий, но не могла заставить себя это сделать. Зато она щелкнула по кнопке «палец вверх», а песня целый день крутилась у нее в голове.
– Я могу что-то сделать? Я могу помочь тебе… чем-то? – не убирая закрывающей глаза ладони, спрашивает из коридора Лу.
– У меня немного кружится голова. Это месячные… Вчера не поела как следует. Ты накормил меня всеми этими… фруктами, – отвечает она, держа окровавленные простыни перед собой и едва ли беспокоясь о том, что стоит перед ним голая ниже пояса, капая кровью на пол. Она лезет в шкаф за трусами и натягивает на себя пару, при этом чуть не упав. Берет еще одни трусы с собой в ванную. Не полагается ли ей при этом хоть немного смущаться? Разве это не унизительно? Или Киллиан умудрился высосать из нее все смущение до последней капли и теперь она «едет на пустом баке»? Родные и друзья узнали тайну Киллиана одновременно с ней. Разве можно смутить ее еще больше? Может, ей вообще больше никогда не суждено смущаться, словно это чувство теперь отмерло и ощутить его она больше не в состоянии, что бы там ни случилось.
Заменит ли его что-нибудь еще?
Сейчас она чувствует лишь голод, спазмы и острое желание пописать.
– Я отнесу это стираться, но сначала мне очень нужно в туалет, – говорит она, обернувшись окровавленными простынями так, чтобы закрыться и спереди, и сзади. Из-за этого выходить из комнаты приходится мелкими шажками.
После ванной, помывшись и подложив прокладку, она снова оборачивается в простыню и выходит к Лу в коридор. Она не замечает, что теряет сознание и падает, но Лу ловит ее, и она сквозь хлопок чувствует тепло его ладоней.
Он зовет ее по имени и касается ее лица. Помогает ей дойти до дивана. Освобождает ее от скомканной окровавленной ткани и укрывает одеялом Авроры. Лу исчезает в коридоре и возвращается… когда? Винсент на минуту заснула и проснулась. Теперь Лу стоит над ней. В кухне шумит электрический чайник.
– Грелка и чай? С тостом? Сестре помогает. У нее эндометриоз, – говорит Лу.
– Сожалею. Мне повезло, что у меня его нет. Так плохо только в первый день. В обморок обычно не падаю… если со мной случилось именно это. Даже не знаю, – говорит она.
– Да я тебе жизнь спас. Сказал же, что заработаю себе на пропитание, – улыбаясь, говорит Лу.
– Да что ты? Ненормальный… и спасибо. Вот что я хотела сказать. Спасибо, – говорит она.
– Что бы ты без меня делала?
– Хмм, а тебе что, с утра никуда не надо? – полушутя интересуется она. Но… Она даже не знает, где он живет, – вдруг ему некуда идти?
– Позвонишь на работу? Перенесешь занятия?
– Придется. Как же иначе? – говорит она.
Не спрашивая, Лу уходит в ее спальню и приносит мобильник, протягивает ей.
– Тогда нет. Мне сегодня никуда не надо. Какой чай тебе сделать, Винсент? – спрашивает Лу, пока она сначала пишет сообщение женщине, что работает в музее, потом Батисту о том, что сегодня ее на работе не будет.
– С корицей, – превозмогая острый спазм в животе, говорит она. Соглашается на предложенный Лу тост и просит еще принести три таблетки ибупрофена, указав, что они лежат в шкафчике в ванной, и продолжает подробно объяснять, чтобы наконец дождаться подтверждения находки в виде гремящего пузырька. Он протягивает ей лекарство вместе со стаканом воды, а когда все готово, приносит грелку, чайник и тост. Из музея приходит сообщение с пожеланием Винсент скорейшего выздоровления. В пятницу, чтобы восполнить пропущенный день, они поставят ей сдвоенный урок.
Лу устраивается на полу напротив, ест тост. Он приготовил четыре ломтика и две чашки чая.
– Я тебе не говорил, что состою в музыкальной группе? Просто для удовольствия. Из любви к искусству. Все заработанное концертами и мерчем мы жертвуем бедным. У нас нет альбомов и всего такого, а играем мы, э-э-э… электронную музыку, на грани с трип-хопом, такой ло-фай техно. Иногда с вокалом. В этом отношении мы колеблемся. В группе одна девушка… – Он замолкает и, похоже, фразу договаривать не собирается.
– На что вы жертвуете деньги?
– Почти все идет организациям, помогающим бездомным… и на еду голодающим.
– Надо же, мне нравится. Это… потрясающе, честное слово. Как вы называетесь?
– «Anchois», – отвечает он.
– Анчоус? – переводит Винсент. Лу кивает. – Ты на чем-то играешь? Или поешь?
– Иногда пою, но в основном исполняю музыку на драм-машинах и синтезаторах. На электронных звуковых коробках. – Руками он сначала демонстрирует, какие они бывают маленькие, потом разводит руки в стороны, чтобы показать, что бывают и большие. – В группе я и мои друзья, Аполлон и Ноэми. Иногда еще Эмилиано с Сэмом. Аполлон – мой сосед по квартире.
Винсент успокаивается. У него есть жилье, где-то, с кем-то.
– Похоже, у тебя много друзей, – с невозмутимым выражением говорит она. Жует тост, пьет чай.
– А мне понравились твои вчерашние приятели, – заявляет он и предлагает привести кое-кого из них в следующую пятницу послушать «Анчоус» в клубе «Ле Маре», расположенном недалеко от его квартиры в третьем округе, на улице Аркебузиров.
Парижане обожают cвои quartiers29, а Винсент любит пройтись пешком до Ле Маре, съесть там фалафель и выпить чего-нибудь холодного, побродить и не торопясь вернуться домой. В Париже ей больше всего нравится ходить пешком. Она много раз ходила по улице, на которой живет Лу, даже не подозревая, что он, возможно, где-то там, неподалеку, курит, разговаривает, рисует, ест, читает или спит.
Сообщение от Батиста:
Надеюсь, ты скоро
почувствуешь себя лучше!
Да, и еще: ты призналась Лу
в любви?
Или он тебе? И больна ты
ЛЮБОВЬЮ… угадал?
Не томи, расскажи, Видабс!
От Винсент Уайльд сначала к Ви Дабл-ю, потом к Видабс. Ее приятно удивляет, как настойчив Батист, играя в прозвища.
– Одну минутку. Прости. Тут твой дружок Батист меня донимает, – отвечая на сообщение, говорит Винсент.
Хочешь, чтобы я с тобой
вообще разговаривать
перестала?
На экране сразу возникают три точки: Батист печатает ответ.
Ни за что. Дай знать,
если тебе что-нибудь
понадобится.
Дам. Merci.
Кофе завтра после занятий,
ça te dit?
В первый же день, лишь познакомившись, Батист научил ее говорить «ça te dit?» вместо «хочешь?».
Oh oui, mon pote30. X
Глядя в свой мобильник, Лу терпеливо ждет, когда она закончит.
– Ты знаешь, что мы кузены? Ну, вообще-то не с ним, а с Миной… со стороны моего папы, – говорит Лу. – Наши бабушки были сестрами, – добавляет он, разветвляя генеалогическое дерево. Винсент почти уверена, что Батист говорил ей об этом дважды, но эта информация относится как раз к той категории, которую она нарочно не запоминает.
Из-за спазмов и общей боли от месячных у нее в голове туман. Когда головокружение утихнет, она примет душ – обычно это помогает. А пока она просто громко мычит от болезненных ощущений, и Лу спрашивает, как она.
– Все в порядке. Расскажи-ка мне про свою анчоусовую группу, если уж ты хочешь, чтобы я пришла вас всех послушать, – просит она.
Лу смеется и повторяет ее «вас всех», гнусавя по-ковбойски. Винсент по мере сил смеется. Пока они доедают тосты, он рассказывает. Они продолжают разговаривать и пить чай. Она обещает, что постарается прийти на концерт «Анчоуса», возможно, приведет с собой Агат. Просит его написать подробно, когда и где он состоится. И уже думает о том, что наденет: черные кружева под мшисто-зеленой шерстью.
Винсент интересуется, есть ли у Лу работа, и он говорит, что работает то диджеем, то барменом в фирме банкетного обслуживания, которой владеет семья его соседа по комнате, – они обслуживают пышные корпоративные мероприятия, свадьбы и даже дни рождения, но занятость у него неполная.
– Бабушка с дедушкой оставили мне денег, на которые я мог бы окончить университет, но я вместо этого… пользуюсь ими для свободы, – подняв бровь, говорит он и улыбается с совершенно диким, злодейским оскалом.
Ближе к обеду Лу говорит, что уходит, и Винсент, к собственному удивлению, немного разочарована.
– Не хочу тебе надоедать ни на волосок, – говорит он, убирая прядь волос за ухо. Такого рода стихийные шутки она обычно замечает, но сейчас слишком устала. Хочется спать. Она ложится на диван и, прижав к себе грелку в мохнатом чехле, сворачивается калачиком.
– Я вытер пол у тебя в спальне, простыни в сушилке. А пока я был в ванной, заказал тебе у Лили два вида обжаренного риса – с курицей и с креветками. Еще и китайских роллов. Вспомнил, что ты один раз в перерыве между занятиями что-то ела оттуда. Они будут через пять минут. Я подумал, что тебе не захочется мяса сразу после вчерашнего болоньезе… поэтому выбрал курицу и креветки. Не знаю почему, просто так решил, – говорит он, хотя она уже дремлет. – Я дождусь и получу еду, увидимся завтра на занятиях? Хоть что-то для тебя могу сделать… ты меня накормила и приютила на ночь… – продолжает он.
– Ну, ты видел кровь от месячных и мою вагину, так что мы квиты… – вставляет Винсент в полусне. – Шучу, – говорит она, хотя это не так. – Merci. Merci beaucoup, jeune homme31. – Она проваливается в сон.
Выныривая из мглы сна и ныряя обратно, она слышит, как Лу перебрасывается парой слов с доставщиком еды, чувствует их улыбки в словах merci и merci beaucoup. Как сначала хрустит, а потом затихает на кухонной стойке бумага и пластик. Как Лу нежно касается ее макушки. Как он шепчет: «Au revoir32, Винсент Рафаэла». Как, закрываясь, мягко щелкает дверь квартиры.
Поспав и приняв душ, Винсент с грелкой и коробочкой обжаренного риса с креветками устраивается на диване. Как обещала, звонит Киллиану. Он отвечает сразу, благодарит за звонок (настолько чрезмерно, что она перебивает его) и говорит, что скучает по ней. Она не обращает на это внимания. Они просто говорят о детях. Винсент рассказывает что-то безобидное о своих уроках и о погоде. Киллиан минуты две говорит о пертурбациях в университете. Винсент лежит головой на подлокотнике и, закрыв глаза, внимательно слушает. Даже сквозь раздражение ей милее сосредоточиться на низком приятном голосе Киллиана, чем на пульсирующей во всем теле боли.
– Ох, Винсент, я так по тебе скучаю, просто схожу с ума. Честно… без тебя я теряю голову, – говорит он.
– Хорошо, – мягко отвечает она.
– Не знаю, как реагировать… на это твое «хорошо». Мне больше не подобраться поближе к твоей душе? Ты это твердо решила?
– Подумай, Киллиан, о чем ты меня просишь.
– Я думаю об этом… Только об этом.
– Ты просишь меня позволения подобраться поближе к моей душе. Но если бы тебя не было у моей души… не было бы в моей душе, я бы не обиделась, так ведь? Я бы уже развелась с тобой или спала бы с другим. Я бы… нашла кого-нибудь, – плотно закрыв глаза, говорит Винсент. В колеблющейся черноте с неприятной настойчивостью мерцает красивое лицо Лу. Серьезно? Телефона Лу у нее нет, а если бы и был, что бы она сделала, послала ему сообщение? Какое именно? Сама мысль об этом кажется бестолковой. Винсент сжимает переносицу.
– Ты ни с кем не встречаешься? Совсем нет? Давай друг с другом играть в открытую.
– А надо ли? Надо ли друг с другом в открытую, Киллиан? Потому что я согласна, что нам следует играть в открытую. И всегда так считала! А до тебя это дошло только сейчас?
– Вин… прости, – говорит Киллиан.
Винсент жалеет, что не ведет счет извинениям Киллиана. А то пришлось бы исписывать в тетради галочками страницу за страницей.
– Ни с кем я не встречаюсь, ни с кем не сплю, – говорит она.
В ее воображении цепочка на шее Лу посверкивает в луче света. Там же его короткие шорты, надетые во время жары: бледно-персиковые, с какой-то светоотражающей полосой, вспышка чуждого сияния там, высоко на бедре. Она помнит, что смотрела не отрываясь на эту яркую приманку, будто рыба под гипнозом.
– Я люблю тебя. Люблю детей. Вы все в моем сердце. И вот что, Киллиан, не забудь, что мы договорились: чтобы никаких сюрпризов мне здесь, в Париже, не надо сюда являться. Мне нужно пространство, – заключает она.
Киллиан говорит, что помнит и понимает. Снова извиняется. (Ну правда. Надо было вести счет. К этому моменту извинений уже штук двести, не меньше.) Они еще болтают, и, прежде чем отключиться, он говорит ей, что любит.
Пика?
Она ему нравилась.
Очень нравилась.
Долго-долго он не решался ей об этом сказать.
Она приходила покупать кофе, они болтали и флиртовали. Иногда Киан встречал ее в компании друзей: скейтбордистов в худи, девушек с розовыми волосами с факультета искусств, парней с толстыми черными кольцами в ушах. Однажды вечером он увидел, как она вместе с девушками из его группы писательского мастерства мелом напротив здания гуманитарных наук пишет: ДРУЗЬЯ, НЕ ПУСКАЙТЕ ДРУЗЕЙ В СТУДЕНЧЕСКОЕ БРАТСТВО.
– Киан, иди к нам! – жестом подзывая его, крикнула Пика. Ему понравилось, как легко она узнала его в темноте. Он и его сосед по комнате подошли к Пике с подругами. – Это мой друг Киан-ирландец. Он сказал, что мне можно его так называть, так что не переживайте, – улыбнувшись, сказала Пика, пока он всех приветствовал. В ответ девушки подняли измазанные мелом ладошки.
После этого Киан пригласил ее выпить, но оказалось, что ей еще нет двадцати одного, и он, прихватив фальшивое удостоверение личности, пошел и купил пива, и все завалились к нему в квартиру, вылезли в окно на крышу и пили под луной.
Так и продолжалось.
Пика появлялась в кампусе, Пика подзывала его жестом, Пика знакомила его с множеством людей – шли месяцы, и эти знакомства становились все круче. Она всегда была ласкова и дружелюбна, и он знал, что нравился ей, но не знал, было это чувство влюбленностью или нет. У нее был такой характер, что казалось, будто она интересовалась человеком, даже когда ничего такого не было. Так она умела смотреть в глаза, слушать и задавать нужные вопросы, и еще она много смеялась. Она открывала душу, потом открывала душу еще больше. Вот какой была Пика – распустившаяся роза. Было приятно греться в лучах ее света. И окружающим это нравилось, и они будто бы тоже проявляли к ней интерес, даже девушки. Может, она тайно испытывала чувства и к другим. Киан уже очень давно ни с кем не встречался. Зато он работал и писал, как раз заканчивал один сборник рассказов и приступал к другому.
В начале отношений между Кианом и Пикой, начиная с той не по сезону холодной осени до первого весеннего тепла, пока они просто дружили, пока все было так просто, он больше молчал, а говорила в основном она. Рассказывала о семье, о братьях с сестрами. Но не говорила, что ее родители были знаменитыми художниками, пока однажды они, гуляя, не услышали доносившуюся из колонок в четырехугольном дворе песню. Они выходили из кампуса, направляясь каждый к своей парковке, каждый к своей машине.
– Обожаю эту песню. Она совершенно не стареет, – глядя на нее, сказал Киан. В тот день на ней была длинная оранжевая юбка с цветочным узором и тонкая белая рубашка, завязанная узлом на животе. Всегдашние качающиеся серьги – она говорила, что делает их сама.
Одно из университетских обществ, расположившись на солнце, отмечало окончание семестра. Немного раньше времени – еще оставалось две полные недели занятий и неделя итоговых экзаменов. Кампус университета Теннесси был одновременно лесистым и урбанистическим, насыщенно зеленым и серебристо-серым. Небо в тот день было суровым – таким безжалостным и прекрасным, что Киан немного заволновался, как если бы вдруг это был последний день его жизни. Он слышал, что их называли «днями синей птицы» – дни, когда небо безоблачное и ослепительно-голубое, обычно после снегопада. Весна уже вступила в свои права, и снег не шел почти два месяца, но день все равно был как будто «день синей птицы», такие дни были идеальными, а что-то слишком идеальное казалось наивысшей точкой.
– Да… на самом деле хук песни написал мой папа… с друзьями… Он их написал целую кучу. Понимаю, это звучит странно. И я не вру. Можешь сам справиться, если хочешь. Его зовут Франклин Клайн. Известен как Инклайн. Он и обложку к альбому нарисовал… Мои родители художники, – добавила она.
– Твой папа написал хук этой песни?! – Киан резко остановился. Эта информация, такая прикольная и неожиданная, вернула ему надежду.
– Ага. Целую кучу. Без дураков. Чистая правда, – сказала Пика. На ней были темные очки, но Киан хотел видеть ее глаза и сказал ей об этом. Она подняла очки на лоб, и они так и стояли, а громкая музыка билась о стволы деревьев. Жестокое небо, послеобеденное время. Ее ясные карие глаза излучали тепло, как имбирный пряник.
– Потрясающе… никогда такого не слышал. Ух… это может прозвучать нелепо, но, по-моему, я просто боготворю твоего папу, – прикладывая руку к груди, признался он. И почему бы тут же не добавить: «И знаешь, Пикассо, по-моему, я боготворю ТЕБЯ. Видишь ли, ты взяла и не оставила мне другого выбора».
– Ах, я ему обязательно передам, поверь мне. Ему понравится, – сказала она и потрясла головой, убирая локоны с лица. Казалось, она немного стеснялась, когда говорила о папе. Возможно, дело было в деньгах. Киан задумался о том, насколько богаты ее родители.
Пика любила спорить, но при этом была так эрудированна и привлекательна, что Киан не возражал. Она была умнее и наблюдательнее его, но он был не из тех мужчин, кто мог бы ей в этом признаться. Она любила обсуждать политику, проявления несправедливости, поэзию, искусство и религию и могла вписаться в любую компанию в любое время. Были ли они у него на крыше или в библиотеке, на прогулке или в ресторане, Пике всегда было комфортно, она всегда была неизменно притягательна.
Узнав ее поближе, он в некотором роде отлепил ее от Шалин. Возможно, Пика уже и так больше не напоминала ему о ней. Его родители оставили Дублин и все остальное в прошлом, чтобы начать с чистого листа. Возможно, все это было фантазией.
Похоже на это.
Так ведь?
Отключившись после разговора с Киллианом, Винсент заглядывает в сообщения.
Первое – от Рамоны: привет с сердечками. Винсент отвечает тем же, и они подтверждают назначенный на субботу видеозвонок.
Второе – от Колма: особых новостей нет, он и его невеста, Николь, в субботу утром едут на сбор яблок. Винсент посылает ему эмодзи с яблоком, просит как-нибудь позвонить и передает привет Николь.
Третье – с незнакомого номера.
Как рис, вкусный? Тебе
лучше?
Винсент совершенно не беспокоит и даже не удивляет, что Батист дал Лу ее номер. Нечего сопротивляться. Теперь это кажется неизбежным, как будто приняла снотворное и вот сон подходит… наваливается усталость… ты перестаешь сдерживаться.
Еще даже не попробовала.
Как раз собираюсь. Чувствую
себя о'кей. Спасибо.
У тебя великолепная
квартира.
Скажи, а?
Ничего, что Батист дал мне
твой номер?
Наверное, меня должно это
беспокоить, да? Вторжение
в личное пространство
и все такое.
Просто я подумал, раз уж
я спал у тебя на диване…
Ты хочешь сказать… раз уж
ты видел мою вагину…
Вообще-то я ее не видел!
(хотелось бы добавить
«к сожалению»…
но не знаю, насколько
это уместно. Лица твоего
я не вижу, поэтому
не уверен.)
Лу, ты… однозначно видел
мою вагину. НЕ ВРИ.
О, к сожалению… нет.
C’est la vérité33.
У Винсент опять начинает кружиться голова, теперь от разговора. Она откладывает телефон и ест рис – любимой столовой ложкой, набирая с верхом.
Ну ладно. Неважно.
И, кстати, рис
восхитительный. Merci.
Хорошо. Надеюсь,
тебе станет еще лучше,
и с нетерпением жду
завтрашней встречи.
Вот как?
Так точно.
A demain34, Лу.
A demain, Винсент. Х
Она открывает телефонную книгу и в графе «имя» вводит «ВОЛК». Добавляет эмодзи с волком и большой красный ИКС. Включает телевизор, но не смотрит его. Вместо этого она слушает, как «о, к сожалению… нет» сначала стучит в мозгу, а потом резко набирает скорость и проносится через все ее тело, как будто могло бы вышибить его сквозь высокопрочные оконные стекла прямо на затененный листвой тротуар.
Винсент не прочь побыть одна. Конечно, она скучает по детям и Рамоне, по брату и сестре, родителям и даже иногда по Киллиану, но ей не одиноко. В музее она постоянно среди людей, а телефон то и дело гудит, доставляя сообщения от тех, кого она любит.
И это не от одиночества она с ноутбуком на коленях сочиняет мейл сыну Киллиана, Талли. А скорее под воздействием неизъяснимого чувства, в котором не пытается до конца разобраться. Чувства тяжелого, яркого и неприятного.
По словам Киллиана, он и Талли связываются где-то раз в неделю, то через сообщения, то по почте. Иногда говорят по телефону. Встречались они лишь однажды, когда Киллиан был в Дублине во время турне в поддержку книги, но поговаривали о том, чтобы вскоре встретиться снова. Координаты Талли есть на его сайте, рядом с его черно-белым фото на берегу моря с гитарой.
Кому: TullyHawke@gmail.com
От кого: VincentRaphaelaWilde@gmail.com
Тема: Привет, Талли. Меня зовут Винсент, и я жена Киллиана Уайльда.
Дорогой Талли!
Меня зовут Винсент Уайльд. В конце девяностых я вышла замуж за твоего биологического отца, но только недавно узнала о твоей маме и о тебе.
Сначала хочу сказать две вещи:
1. Я очень сожалею о том, что Киллиан все эти годы пренебрегал тобой и твоей мамой.
2. Я каждый день слушаю твою музыку с тех пор, как пару месяцев назад обнаружила твой сайт.
Наверное, надо сказать еще одну вещь:
Я нервничаю, набирая это письмо! Ты мне ничего не должен! Это Киллиан много задолжал тебе и маме!
Мы во всем этом не виноваты, но вот, пожалуйста.
Наверное, Киллиан уже тебе сказал, как ты похож на нашего сына, Колма. Может, даже показал фотографии.
Из твоих песен я чаще всего слушаю «Вернись ко мне». Какая хорошая песня. Напоминает Эллиотта Смита35, которого я очень люблю. Эта песня как биение сердца… без которого нельзя… будто, если у тебя его нет или ты к нему не прислушаешься, случится непоправимое. Мой папа автор песен и музыкант… Меня почему-то всегда окружают музыканты. Поздравляю тебя – с прекрасной музыкой и, кажется, очень хорошей жизнью. 😊
Мы с Киллианом сейчас отчуждены друг от друга. Он терпеть не может этого слова, но по-другому и не скажешь!
Сейчас я живу одна в Париже. Причина, заставившая меня сюда прилететь, не очень-то приятная, но жить здесь мне вполне нравится. Я веду занятия по созданию ювелирных изделий и креативности в музее современного искусства.
Пишу я все это на мягком диване, рядом на столе недоеденная коробка обжаренного риса с креветками. Здесь прохладно, как и положено в конце октября, у меня чуть приоткрыто окно. Я только что заварила свежий чай с корицей.
Понимаю, что слишком разболталась и, наверное, выгляжу странно, но ЕСЛИ хочешь, я бы с удовольствием узнала о тебе побольше! Вполне понятно, если ты не захочешь слишком много рассказывать чужому человеку, но можешь просто писать о своей музыке или о том, что у тебя за окном! Можешь рассказывать о Дублине или о других местах, где побывал! Вскоре после свадьбы мы с Киллианом съездили в Ирландию. Я бы хотела когда-нибудь поехать туда еще раз. Иногда мне вдруг хочется поехать во все места одновременно. Как в том высказывании Сьюзен Зонтаг: «Я была не везде, но это входит в мои планы». Точно про меня.
Талли, я от всей души сочувствую тебе и маме. Правда. Как ты думаешь, она не будет возражать, если я ей напишу? Я решила, что лучше сначала у тебя спросить, ведь Киллиан сказал, что вы с ним регулярно общаетесь.
Всегда твоя,
Винсент Уайльд
PS: Я женщина! Поняла, что не написала этого в самом начале. Я женщина по имени Винсент, в честь Ван Гога. Киллиан называет меня Вин. Ты можешь называть как захочешь.
На следующее утро Винсент лучше, но она все равно напивается ибупрофена и горячего чая, а потом отправляется в музей. Облачное небо будто испещрено плоской кистью, серыми и бежевыми мазками. Она садится на скамейку перед входом и, проверяя почту, прячет подбородок в шарф. Мейл от Талли. При виде его имени Винсент покрывается гусиной кожей.
Кому: VincentRaphaelaWilde@gmail.com
От кого: TullyHawke@gmail.com
Тема: RE: Привет, Талли. Меня зовут Винсент, и я жена Киллиана Уайльда.
Привет, Винсент!
Честно говоря, твой PS: «Я женщина!» стал ярким лучом радости среди мрачного дня. Под этим я подразумеваю буквальный мрак… в смысле здешней погоды… а не у меня в душе. Сегодня утром в Дублине за окном холодно и дождливо.
Люблю Париж осенний. Люблю Париж в любое время. Именно так поет Коул Портер. 😊 Когда я был маленький, мама все время слушала эту песню в исполнении Эллы Фитцджеральд. Эллу она обожает. Уверен, Эллу обожают все, иначе я не смогу спать по ночам.
Дико36 видеть твое имя у себя в почтовом ящике, но за последние несколько месяцев в моей жизни случилось много всякой дичи.
Да и у тебя тоже, как я понимаю… из того, что мне рассказали Киллиан и мама.
Спасибо за добрые слова о моей музыке. «Вернись ко мне» была моей второй песней. Сравнение с Эллиоттом Смитом для меня БОЛЬШОЙ комплимент. Он у меня один из любимых. Три года назад, когда песня появилась, ее здесь порядочно крутили. YouTube помогает, да и сайты потокового вещания тоже… но у меня есть другая работа. Держу вместе с сестрой и двоюродным братом магазинчик гитар.
Вот что я сказал Киллиану – и это правда: я рос, не думая, что в моей жизни чего-то не хватает. Лет до семи считал отчима своим биологическим отцом, а когда узнал, что это не так, ничего не изменилось. Он меня официально усыновил, когда мне было четыре года, и вырастил как собственного ребенка. Я всегда считал /называл его отцом… наверное, Киллиан тебе все это уже рассказал? Ты написала «отчуждены», хотя это может означать разное… смотря по обстоятельствам.
Еще раз спасибо, что написала мне и что слушаешь мою музыку. И обязательно, если хочешь, напиши еще про песни и музыку своего папы.
Я хочу как-нибудь познакомиться с Колмом и с Олив тоже. С тобой. Со всеми… если такое возможно? Дикие времена, что и говорить.
Я спросил маму, и она сказала, что ты можешь выйти с ней на связь, прислать мейл. Она просила поблагодарить тебя, что ты сначала спросила на это разрешения. Ее адрес: SiobhanSunshineHawke@gmail.com. Она классная, скоро сама увидишь.
Будь здорова,
Талли
PS: Кстати, я, без сомнения, мужчина. Ну, чтобы у нас по этому поводу была полнейшая ясность. ☺