Buch lesen: "Черный крест"
Глава 1. «Первым брось в нее камень»
Черный крест подрагивает на фоне бесцветного, белесого неба. Кажется, что он двигается, хотя на самом деле двигаюсь я: то ли бегу, то ли наоборот, еле ковыляю – ни ног, ни скорости не чувствуется. Холодно, но не так, как обычно зимой. Одежда как будто сделана из вязкого льда, она непонятно липнет, мешает движениям… Мокрая, что ли? В ушах звенит от собственного недавнего крика, но внутри такое отчаянье и ужас, что сколько ни кричи, их из себя не выплюнуть, поэтому я только с трудом набираю в грудь воздуха и останавливаюсь. Черный крест зависает в белом небе. Идти бессмысленно. Уже ничего не поправишь… Последняя мысль затеняет сознание, напоследок мелькает целый ворох неразборчивых ярких воспоминаний, и все гаснет. Я очень надеюсь, что навсегда.
* * * * * * *
Большинство фильмов начинается с того, что герой вскакивает с кровати после кошмара и тяжело дышит, картинно держась за грудь. Я всегда считал эту сцену расхожим клише, проматывал ее при первой возможности и никогда не догадывался, как неприятно оказаться на месте этого дышащего бедолаги. Только вдобавок к дыханию марафонца, дрожи во всех конечностях и пульсу под двести я еще умудрился свалиться на пол и теперь полусидел, обнимая одной рукой диван, как плот в море темноты.
На то чтобы успокоиться, у меня ушло довольно много времени, а чтобы сообразить, что я у себя в квартире, и того больше. В конце концов я кое-как нащупал среди комков простыни телефон и ослепил себя экранчиком. Экранчик, когда я к нему привык, показал три ночи – да, Час Быка, самое время для кошмаров… Я посветил телефоном вокруг и обнаружил неподвижную собачью голову, которая торчала из-под кровати. Сердце успело сделать очередной прыжок в пропасть, прежде чем я вспомнил, что это моя же собака Тобик видит десятый сон, даже не проснувшись от моих скачков. Нахлынул было новый, какой-то даже панический страх: а где Ксюшка? Но тут же угас, сменившись привычной горечью. Она ночует у Оксанки, потом, наверное, поедет к своему парню, и дела ей до меня примерно как любому подростку до любого родителя… Ладно, хорош.
Я кое-как встал с холодного пола и побрел на кухню: все равно же фиг теперь засну. Наш старый, облитый белыми разводами накипи чайник вскипел и выбросил кнопку, а я все продолжал сидеть напротив и тупо смотреть на свое ненормально-вытянутое отражение в грязном металлическом боку. Тревога от странного сна все никак не отпускала. В чем дело-то? Я, конечно, заслуженный невротик Российской Федерации, но не припомню, чтобы меня так раскладывал на куски даже самый противный кошмар. Нет, тут было еще что-то… А если это и не кошмар, а видение фрагмента будущего, из тех, что обычно случались у меня не во сне, а наяву? Судя по состоянию, очень похоже. Тогда ясно, откуда тревога: игнорировать видения было себе дороже, они сбывались почти всегда, правда, чаще всего в неожиданной форме, и уж по-любому несли в себе предупреждение о будущей беде… Но о чем это, собственно, меня предупреждает?
Я вздрогнул от резкого щелчка: чайник опять выбросил из себя кнопку. Оказывается, я успел вскипятить его второй раз. Преодолевая вязкое ощущение в руках, которое не давало нормально шевелиться, я наконец-то налил себе чаю и уставился в глубь кружки, где медленно колыхались чаинки.
Такого невнятного и одновременно жуткого видения у меня еще не бывало. Тем более надо попытаться его разгадать. Так… Холод – это ладно: сейчас как раз зима, хотя московского вялого типа, с температурой плюс пять и слякотью… Значит, по времени это случится относительно скоро: вот так радостное открытие… Мокрая одежда – ну, положим, я мог упасть в прорубь или в речку. Но как к этому прислонить черный крест? Я, конечно, церковь изнутри последний раз видел лет десять назад, но снаружи культовые постройки наблюдал часто и что-то не замечал, чтобы хоть на одной крест был черного цвета: все светлые либо вообще золотые… А главное, почему я кричал? Нет, вообще-то мои вопли услышать довольно легко, и подчиненные, и начальство ими регулярно наслаждаются по разным поводам, но вот чтобы именно кричать от боли или страха – такого со мной на моей памяти не случалось. И вовсе не потому что я очень уж стойкий – просто у меня чаще всего дыхание останавливается, и крикнуть, когда надо, я не успеваю, а потом, через пару минут, когда голос возвращается, обычно уже и неактуально… Не понимаю я, хоть убей, смысла этого видения, и как оно связано с Ксюшкой, тоже не понимаю. Но ведь как-то связано, иначе при мысли о ней меня не проткнуло бы таким ужасом, будто в моем сознании ее не было в живых… Так, ладно, спокойно.
На мысли о спокойствии я дернул рукой и перевернул чашку. Чай растекся на весь стол. Ну и ладно, все равно он без сахара… Машинально промокая лужу тряпкой, я раздумывал, удастся ли посоветоваться по поводу видения с кем-то из понимающих меня людей… И тут в голове что-то щелкнуло, будто еще разок проснулся, и стало понятно, почему я еле очухался после кошмара и до сих пор так паршиво себя чувствую. А заодно вернулась и память о недавних событиях.
* * * * * * * *
Неожиданно стукнувшая по башке влюбленность в Ксюшку, которая до того спокойно жила себе в моей квартире на правах то ли сестры, то ли соседки, спутала мне все карты. Знал бы, на что иду, когда по просьбе коллеги «временно» поселил у себя девчонку, которую лишили жилья ушлые родичи, ни в жизнь бы не согласился. Но тогда не видел причины отказать: дома почти не бываю из-за работы, комнаты изолированные… Пусть живет, сколько надо. Ксюшка сначала собиралась найти подработку и съехать, но потом поступила в институт, и мы так здорово сжились, что вопрос с переездом как-то сам собой замялся «до пятого курса». А потом моя квартира незаметно превратилась в «нашу». Никаких видов я на нее тогда не имел, относился как к младшей сестре: мне был тридцатник, а ей только шестнадцать. И мужики, западающие на подобную мелюзгу, всегда казались мне извращенцами.
Теперь все это прошлое вызывало боль или недоумение, будущее вообще исчезло, а в настоящем я не мог расслабиться ни на минуту, живя с объектом своей тайной любви нос к носу на пятидесяти квадратных метрах. Как раз в это время Ксюшке исполнилось девятнадцать, она превратилась в противно-независимую девицу и завела роман с неким Мишенькой, а со мной себя вела таким образом, который явно исключал любовные признания. Выселить ее сейчас, когда она не работает и уверена, что у нее есть пристанище, которое никто не отберет, было бы потрясающим свинством. Пришлось терпеть, и, хотя я это в принципе умел, когда дело касалось работы, в делах любовных все оказалось куда труднее. Вначале я по неопытности принялся есть горстями транквилизаторы и антидепрессанты, что закончилось обмороками прямо на работе и тремором рук. Потом бросил таблетки и ударился в состояние «гуляй, душа», попытавшись закрутить пару романов и покрасившись светлыми перьями (эта стыдоба приобрела на моих темных волосах цыпляче-желтый цвет и до сих пор еще не отросла). Поскольку от этого, как и следует ожидать, ничего к лучшему не поменялось, я разобиделся на весь свет и принялся показывать друзьям и родным богатую палитру дремавшей во мне доселе гадостности. Обычно я очень редко применял к людям самый убийственный вид оскорблений – оскорбления правдой, но вчера меня окончательно прорвало. А сегодня, значит, буду кушать последствия…
Вчерашний день начался с Ксюшкиных претензий (не понимаю, вообще, почему я ее люблю, и это еще больше бесит). Эта зараза, только проснувшись и войдя на кухню, принялась зудеть:
– Колин, ну что такое! У меня опять дверца шкафа отвалилась! Еле на место вставила!
– Не выдержала напора твоих шмоток, наверное, – огрызнулся я вяло.
– Ага, конечно! А обои чего не выдержали, что в углу целая полоса отклеивается? И стол шатается. А на полу горбыль! – она притопнула ногой. – Слушай, неужели трудно хоть самый дешевый ламинат положить, я же тебе еще когда говорила, а ты все «я деньги не печатаю»! – передразнила меня она и продолжила с чужими, но очень мерзкими интонациями: – Я вчера у Мишки была, они тоже деньги не печатают, а ремонт недавно сделали. И паркет, и обои… Шкаф нормальный, купе. А у нас какой-то сарай, честное слово!
– Конечно, дорогая, – сказал я ровным тоном. – Я с тобой совершенно согласен. У них дворец, а у нас сарай. Так вот, сарай этот мой, и именно мы с ним причина, что ты последние годы провела в тепле и сытости, а не где-нибудь в канализации с другими бомжами или в ночлежке с комнатой на тридцать коек.
Ксюшка осеклась и несколько секунд глядела на меня остановившимися глазами.
– Ты что, попрекаешь меня жильем? Или жалеешь, что тогда пустил? – наконец тихо выговорила она.
Тут бы мне и заткнуться, но накопившаяся внутри боль ногами пробивала выход наружу, требуя жертв, которым станет так же плохо, как было мне последние месяцы. И я продолжил:
– Сейчас – еще как жалею! Квартира моя не рассчитана на царевну Буддур, которая из тебя вылупилась, а я тебе – не мамочка-папочка, которые все для дитятки сделают и все кровиночке простят. Ты, дитятко, зарываешься.
– Тогда… Если… Если я тебе только хорошая нужна, я могу уйти! Пойду на работу и отдам тебе до копейки все! За четыре года проживания! – Ксюшка с грохотом вскочила на ноги, перевернув табурет. Я посмотрел на нее искоса и выговорил, по-прежнему не повышая голос:
– Во-первых, не грохочи: свои хоромы с евроремонтом купишь, их и разрушай. А во-вторых, можешь тут не бравировать – уж кто, как не я, в курсе, что идти тебе некуда.
– Есть куда!!!
– Не-а. Ты, наверное, сейчас про Мишкину квартиру подумала, дескать, там три комнаты. А я подумал про его мамашу, которая никаких левых девиц без своей жилплощади даже ночевать не пустит, не то что пожить. Можешь, конечно, проверить, флаг тебе в руки, но…
Бледная Ксюшка встала передо мной, сжав руки. Возможно, если бы я сейчас, как обычно, прогнулся, засуетился и сказал что-нибудь успокаивающее и оправдательное вроде «прощения просим, не с той ноги встали», все бы обошлось, но я только злобно пялился на нее. «Пусть тебе наконец отольется хоть малая доля моих страданий, – подумала какая-то не лучшая часть меня. – Фиг ты станешь довольной и счастливой за мой счет».
Наконец Ксюшка сказала, запинаясь на каждом слове:
– Ну и пускай. Меня. Выгонят. Я. Все равно. Тут. Не останусь!
Выкрикнув это, она развернулась и ринулась из кухни, снося все на своем пути.
Тобик разлаялся. Оглушительно хлопнула дверь, в прихожей что-то упало. Я не тронулся с места: на меня навалилось вялое и замороженное состояние. Я понимал сразу много вещей: и что напрасно ее обидел, и что обида эта настоящая, а не такая, как ее обычные страдания из-за неидущей кофточки, и что, хотя я был формально прав, вывалил я все это только чтобы избавиться от внутренней гадости… Которой, впрочем, меньше не стало. Но и особого стремления кинуться вслед и просить прощения тоже не было. Да, я неправ, но одновременно, как ни парадоксально, прав. Пускай эта тягомотина уже хоть как, а закончится.
Но нет: оказывается, это было только начало. Когда я уже был на работе, последовал звонок сестрицы. Противным голосом она начала распекать меня, что «довел до слез бедную девочку»: дескать, Ксюшка уже полчаса у нее сидит, кляузничает на меня и домой не собирается, и что я за человек такой вообще…
– Я такой человек, – отозвался я по-прежнему спокойным тоном, который не прошел у меня с утра, – который понимает, что тебе Ксюшка сейчас на хрен не сдалась, потому что у тебя ребенок и новый хахаль, и ты хочешь побыстрее нас помирить и отправить ее восвояси, но увы, придется потерпеть: быстро она не отойдет.
Оксанка хлебнула воздуха и сказала сурово и предупреждающе:
– Колин, ты чего, псих? Совсем обалдел такое говорить?
– «Такое» – это правдивое? Ты права, совсем тронулся. Так этой радости и передай, и поругайте меня еще посильнее вдвоем: она быстрее перебесится и освободит тебе хату.
– Ах ты… – сестра секунду помолчала, подбирая слова, после чего одарила меня трехэтажным матерным пассажем. Я, ничуть не обескуражившись и не повышая голос, сообщил ей, чтобы она сама шла по указанному адресу, а заодно еще по двум другим адресам, и, если ей действительно там мила и дорога Ксюшка и ненавистен я, пусть тогда они вдвоем и скребутся как хотят, а меня не примазывают и лекций о правильном поведении мне не читают, а то все умные почему-то только за мой счет и в моей квартире…
На этом Оксана бросила трубку, и желания перезванивать ей у меня не возникло. Я снова был и прав и неправ одновременно: хахаль имел место, и понятно, что сестрице не улыбалось вместо свидания утешать зареванную Ксюшку… Да ну их обеих в баню, как они меня раздражают!
Я попытался отвлечься на работу, но мое состояние внутреннего обрушения и ненависти ко всему принялось гадить и здесь: с коллегами я общался в стиле «принеси-подай-пошел к черту не мешай», и хотя не требовал ничего выходящего за рамки их обязанностей, они, конечно, взъерошились. Я пожал на это плечами и принял дисциплинарные меры, на которые вполне имел право…
Кончилось тем, что под вечер ко мне, чуть не снеся собой дверь, ворвался яростный Женька и на правах лучшего друга заорал на все отделение:
– Ты че, блин, совсем конченный, что ли?! Ты чего на меня жалобу Карге накатал?!
– Потому что ты не делаешь ни хрена и говоришь, что тебе недосуг. Вот чтоб тебе стало до них, подбодрись выговором и вычетом из зарплаты.
– Охренеть ты психованный! – Женек развел руками, призывая в свидетели стены моего кабинета. – Ты че, прямо попросить меня не мог?
– Попросить тебя твою работу делать? Ты сегодня вместо допроса к девке очередной поехал – я должен за тобой гоняться?
– Блин, Колин! Ты же в курсе, что я потом отработаю, ты со мной восемь лет уже вместе пашешь! Заболел, что ли, реально?!
– Не хами мне и руками тут не махай. Я знаю, как ты «потом» отрабатываешь: либо на меня же и свалишь, либо на девиц наших, – я вздохнул и снисходительно добавил: – Поработай сам уже для разнообразия, дружочек.
«Дружочек» почему-то добил Женьку хуже любых обзывательств. Он обежал стол, схватил меня за плечо, выпучил глаза и заорал:
– Ты че вякнул?! Какой я тебе нахрен дружочек?! На друзей бумажки западло писать, ты в курсе?! Ты мне все про девок, а тебе какая девка не дает, что ты тут своих топишь?!
Вот этого ему говорить не стоило, потому что в следующую секунду я вделал ему с правой руки так, что он перелетел через стол и удачно попал в дверной проем. Лицо, конечно, сберег и на ногах удержался – недаром коллега, но выражение этого самого сбереженного лица, когда он поднял голову…
«Отстаньте вы все от меня», – сказал во мне какой-то отчаянный голос. Сам я молчал, стоял у стола и смотрел на Женьку, не поднимая рук – успею закрыться от удара, если что. А может, и не буду закрываться, пускай влепит побольнее, может, на время станет легче…
Но Женек не дернулся обратно. Только глянул на меня исподлобья, как глядят на недружелюбную опасную собаку, сказал:
– Драться еще с тобой… Пиши свои жалобы, начальник, – и ушел.
Я, конечно, понял, что и это была не рядовая потасовка, которые между нами нет-нет да и случались, а тоже какая-то точка. В данном случае, наверное, точка в нашей многолетней дружбе. Женька меня всяким видал, к истеричности моей привык и переносил ее легко, будучи спокойнее по характеру, однако сейчас мой поступок вполне можно было назвать предательством. Формально я опять был прав, как в случае с Ксюшкой и с сестрой, а неформально – он действительно всегда так работал, и вполне успешно, да и я не все соблюдал, что по должности положено, и между нами всегда было что-то вроде негласного дружеского договора, кто на что смотрит сквозь пальцы. А я этот договор нарушил в своей сегодняшней страсти к разрушению всего, что давало мне радость в жизни…
По логике, обидев всех и наплодив проблем, вроде как следовало пойти и застрелиться, чтобы друзья и родные обрели вдобавок к обиде еще и чувство вечной вины, но как раз на этот красивый финал меня и не хватило. Навалилась такая вялость, что я даже со второго этажа еле спустился. Кое-как унести себя с работы еще удалось, но вот домой пойти меня уже ничто заставить не могло, и я вместо этого пошел по проторенной дорожке всех натворивших дел мужиков: отправился в ближайшую забегаловку, которая гордо называлась «бар Викинг».
Внутри было темно и вонюче, мигал футбол по телику, в плохих колонках хрипел невнятный саксофон, посетители – два парня лет восемнадцати – тощенькие, модненько одетые в штаны с подворотами и чахнущие над кружками пива, испуганно глянули на меня, а бармен, одновременно слушая что-то через наушник, молча ткнул пальцем в ламинированный прейскурант. Как человек с больной печенью, я не был приучен горевать через спирт, поэтому некоторое время тупо посмотрев на список непонятных названий, неуверенно заказал просто коньяк, чтобы и не так противно было, и побыстрее насвинячиться.
Коньяка оказалось мало: то ли вообще, то ли для меня, а денег было жалко, так что помня о святом правиле не понижать градус, чтобы не было ерша, я дозалил горе водкой. Взглянув на мое лицо после принятия двухсот грамм, пареньки отставили свое пиво и быстро вымелись на улицу. Я отдышался и вышел тоже, потому что понял, что все бесполезно: вместо приятного состояния «сам черт не брат» или желания петь песни я чувствовал только тошноту, головокружение и боль под правым ребром – то ли печень, то ли желчный пузырь, то ли черт знает что еще. С трудом добредя до дома, я попросту свалился на кровать мордой вниз и постарался больше не шевелиться, чтобы не кружилась голова. Так, наверное, и заснул, а проснулся от этого сна с черным крестом…
Глава 2. «Нехорошо человеку быть одному»
Чайник вскипел в третий раз. За окном и не думало светать, а вместо снега по стеклам барабанил отвратительный градодождь. Я старательно налил себе чаю и наконец-то выпил его, насыпал корма неожиданно проснувшемуся псу, прислонил гудящую голову к стене и принялся раздумывать, что делать дальше. Что делать?.. Наверное, просто пойти на работу, а там разбираться по мере поступления проблем. А видение – может, оно и не видение, а действительно сон, хоть бы и кошмарный. Под алкоголем чего только не привидится, тем более, с непривычки…
Часов в 9 утра, воткнув в себя укол от боли в желчном и кое-как сделав утреннюю растяжку (чтоб башка меньше ныла), я потащился на работу. Там было тихо и напряженно, наши глядели на меня кто злобно, кто испуганно, включая даже Каргу.
Женька тоже пришел пораньше, хмурый, но спокойный. Как и следовало ожидать, со мной он говорил только по делу, кратко и формально. Издеваться и наезжать даже не пытался, извинений за вчерашний мордобой не требовал, глаза не отводил, глядел прямо, и это было, пожалуй, хуже всего. Не ошибся я, значит: у меня стало на одного друга меньше. Ну и черт с ним, каяться я точно не собираюсь, тем более, что Женек – мент, а не поп, его грустной мордой не растрогать, ему дела нужны, а я своими делами вчера все, что мог плохого, показал. Ну и черт с ним еще разок: если подумать, в дружбе с ним не больше смысла, чем в любви к Ксюшке. Достал он со своими пошлыми шуточками, неграмотной бедной речью и похождениями по всем девкам Москвы.
Кстати о девках: что сестрица, что Ксюшка хранили оскорбленное молчание – ни звонков, ни посланий, даже ругательных. Это было, пожалуй, тоже плохо, но меня снова ни на что не сподвигло. Я знал, что сестрица меня, даже совсем чокнувшегося, в конце концов простит – недаром мы двойняшки, а Ксюшка… Она найдет работу и уйдет в свою жизнь, даже если мы и помиримся, поэтому смысл извиняться? Нет ни сил, ни желания заводить сейчас с ней разговоры.
Рабочий день пошел ни шатко ни валко, ничего особенно интересного не происходило, наши расползлись от меня подальше, а я сидел за бумажками. Только часов в пять сделал перерыв, и как раз тогда, когда стоял у автомата, похмельно держась за голову и глотая противный черный кофе, ко мне из-за угла коридора подползла Карга и кашлянула. Я опустил глаза на ее уровень и кивнул.
– Розанов, – еще раз кашлянув, сказала начальница, – вы нормально себя чувствуете?
– Да сойдет, а чего?
– Тут у нас намечается, гм, загородное дело с выездом. Хотите съездить на природу? Заодно развеетесь… – она опять кашлянула, видимо, подбирая слова, и я помог ей:
– … А то я тут уже всех вкрай задолбал (вместо «задолбал» я употребил словечко покрепче).
Начальница поморщилась, потом задумалась и наконец отозвалась:
– Дело не в этом, Розанов, а в том, что вы со своими фокусами скоро не сможете нормально работать. Сначала у вас какая-то депрессия, потом вы, вон, перьями покрасились…
– При чем тут это?! – зло прервал ее я. – Я чего, волосами расследую? Давайте налысо побреюсь, если всем моя прическа покоя не дает!
Карга снисходительно усмехнулась – ее-то было не так просто сбить – и заскрипела про свое:
– …Потом, вон, покрасились, а теперь решили правила соблюдать так, что мне вчера на вас 10 человек пожаловались. Съездите, развейтесь. Это дальнее Подмосковье, село Косцы. Там восстанавливают большой старинный храм, и при очень странных обстоятельствах погиб местный священник, который должен был там служить. Спонсоры строительства опасаются, что и новый священник в опасности. По крайней мере, на него тоже было совершено покушение, хотя и другого типа…
– В смысле? – растерянно спросил я.
– Первый священник погиб, упав со строительных лесов, возможно, не сам. Судя по характеру травм, падал он с большой высоты, из-под самого купола, а человек он был пожилой и нездоровый, никогда не поднимался так высоко. А на второго священника просто какой-то тип с прикрытым маской лицом напал вечером возле храма и хотел ударить по голове, но попал по плечу и тут же убежал, – четко проинформировала Карга. Я слушал ее внимательно и с удовольствием: недаром же она дослужилась до начальницы отдела, умела быстро разложить все по полочкам. В этот раз полочки были какие-то странные, но, несомненно, любопытные. Только… Разом всплыл в памяти мой сегодняшний кошмарный сон. Церковь!
– Вера Николаевна! – вцепился я в начальницу, кажется, исказившись лицом. – У этого храма ведь есть крест?! А вы не знаете, какого он цвета?!
– У этого храма, Розанов, крест ставить некуда, – Карга оценивающе глянула поверх очков, словно проверяя, можно ли меня выпускать на улицу или я уже начал лаять и кусаться. – Там еще купол нормально не достроили.
– А! – воскликнул я с облегчением. – Тогда все в порядке! Я поеду.
– Не могу не спросить, что вы имеете против крестов, – проскрипела Карга. – Вы что, примкнули к язычникам?
– Ни к чему я не примкнул, вы же знаете, что я то ли атеист, то ли агностик… И я даже не против крестов. Но только чтобы светлых, – добавил я доверительно, наклонившись к начальнице. Та вздохнула и выдавила кислую улыбку.
– Я смотрю, вы в своем репертуаре… Ладно. Поезжайте. Я напишу вам командировку. Только отчеты присылайте регулярно, а не как обычно.
* * * * * * *
Село Косцы находилось на границе Московской и Тверской областей, на севере. Судя по карте, оно было довольно-таки здоровенным (хотя, возможно, сейчас скорее за счет дачников), а храм стоял в самом его начале, или в конце – смотря в какую сторону ехать. Где-то там же, по заверениям Карги, пристроился и дом священника, охранять и расспрашивать которого меня послали.
Поехал я на своей машине, опасаясь брать служебные из-за их паршивого качества и незнания, сколько я тут проторчу. Собаку тоже не взял: подкинул, как обычно, старушке-соседке… Вокруг по мере продвижения на север становилось все более снежно, и наконец на обочинах показались даже небольшие сугробы. Дорога пролегала в основном по Ленинградскому шоссе и была вполне приличной, до тех пор пока я не свернул куда-то вправо, в деревни. После этого нормальный асфальт прекратился, сменившись дырками и ухабами, будто дорогу кто-то настойчиво расстреливал из миномета. Кое-где спасал снег, набившийся в ямы, но все равно трясло так, что зубы щелкали, а в глазах вспыхивали звезды. Устав страдать, я вспомнил правило «больше скорость – меньше трещин» и вдавил газ. Не то чтобы это помогло в смысле комфорта, зато километры стали убавляться быстрее. Косцы будут минут через десять, если не ухну в очередную яму с концами… По крайней мере, так обещал мой телефонный навигатор. Кроме карты, никакой жизни – сообщений, звонков – на экране не виднелось, и я убеждал себя, что ничего и не жду. Перед отъездом я успел отписаться Оксанке, что, поскольку смываюсь как минимум на неделю, пусть без опасения вернет Ксюшку в мою квартиру, а потом разберемся. В ответ пришло одно слово: «хорошо». Ну и на фиг. Настроение у меня было по-прежнему каким-то мрачновато-спокойным, и даже пресловутый кошмар не вызывал эмоций: Ксюшка по-любому сюда не попадет никак, креста нет ни черного, ни даже золотого…
Еловый лес слева от меня исчез, сменившись очень ровным белым полем со странными темными проплешинами… А, это же не поле, а местное озерцо со стандартным названием – то ли Круглое, то ли Рыбное. Тогда село должно быть совсем недалеко, его от озера отделяет только перелесок…
Как только я подумал эту мысль, из-за деревьев выехала и воздвиглась на фоне мрачного серого неба не менее мрачная постройка. Судя по лесам, это и был храм, но я никак не ожидал, что он будет такой громадиной, которой впору стоять в каком-нибудь Петербурге на главном проспекте, а уж никак не в здешней Тьмутаракани. Он состоял из четырехугольного основания с полуразрушенными лестницами и рядами белых колонн и возвышающейся над ним круглой башни с недоделанным куполом и действительно без креста.
Заглядевшись на храм, я не сразу заметил, что по бокам потянулись деревенские дома, бревенчатые и длинные, как вагоны поездов. Некоторые были в современном стиле обиты яркими пластмассками и имели евроокошки, но это не нарушало общее ощущение мрачности и пустынности, которое прочно царило вокруг.
Я медленно вдавил тормоз, пристроился к обочине почти у подножья храма и вылез из машины, разминая затекшие ноги. Ощущение пустынности и непонятного гнета усилилось, потому что когда заглох мотор, на меня упала какая-то пронзительная тишина. Несмотря на день, никаких людей на улице не виднелось, машины не ездили, животные не орали, только тихо падали крупные, комками, снежинки. Храм возвышался над хилой деревенькой, как перенесенный из другой реальности, подавляя все своей непомерной громадностью. Я поежился, и, держа руки в карманах, поднялся по разбитым мраморным ступеням на площадку, откуда рос ряд колонн. Вблизи колонны оказались очень толстыми и облупленными (из-под белого слоя облицовки торчали красные кирпичи), а по высоте – просто бесконечными. Я постоял рядом с одной из них, положив на нее руку, пока мне не начало казаться, что я уменьшаюсь и скоро превращусь в букашку у подножья храма… Убрав руку, я тряхнул головой. Ну и штуковина, боже ты мой! Если старый священник действительно упал из-под купола, вряд ли от него много осталось… Я вздрогнул от неожиданно-ледяного ветра, залетевшего мне под по-московски расстегнутое пальто, тщательно застегнулся, замотался шарфом, начиная жалеть об отсутствии шапки-ушанки, и прошел за колонны к дверям храма. Двери оказались двустворчатые, полукруглые и громадные, чуть не в три моих роста. Они были сделаны из какого-то черного металла и плотно покрыты мелким узором, из-за чего весьма напоминали двери Тамерлана на небезызвестной картине Верещагина. Я подергал за ручку, потом, наоборот, потолкался, после чего с запозданием увидел черный замок, слившийся с дверью по цвету. Признаков восстановления, кроме лесов, тоже что-то не виделось и не слышалось: по-прежнему стояла тяжелая, глухая тишина.
– Вы к батюшке?
От писклявого голоса, резко раздавшегося где-то у меня под ногой, я подскочил чуть не до вершины храма и одним прыжком развернулся спиной к дверям. Владельцем голоса оказался закутанный ребенок неопределенного пола и примерно десяти лет. Он стоял на нижних ступеньках лестницы и, задрав голову, спокойно смотрел на меня.
– Батюшка – это в смысле священник? – уточнил я, неприятно поразившись звучности своего голоса и умению храма создавать эхо. – Да, к нему.
– Тогда пошлите, – доброжелательно сказал ребенок, махнул рукой и, сбежав по ступеням, кинулся куда-то поперек заснеженной дороги. Я в несколько скачков догнал его и пошел рядом.
Мы обошли храм по кругу (попутно я обнаружил в нем еще одни мощные двери) и остановились перед длинным домом из потемневших бревен. Рядом, почти впритык, стояло небольшое деревянное строение, похожее на мини-модель замка. У него был крошечный купол луковицей, а выше светился крест: к счастью, ярко-золотой.
– Это временный храм, – проследив за моим взглядом, сказал ребенок. – Пока большой храм строят, батюшка тут служит. Вот, видите, звонница, – он ткнул влево красноватой от холода рукой. Там стояло что-то вроде беседки, с потолка которой свешивались ряды колоколов разного размера. Подавив желание подойти и постучать по ним, а то и сыграть какой-нибудь мотивчик, я пошел за ребенком к крыльцу.
– Не разувайтесь, – махнул он рукой, одновременно сбрасывая замусоленную пуховую шапку и оказываясь белобрысой девчонкой. Я охотно не разулся (крыльцо было затоптано грязными следами) и зашел, наконец, в дом.
