Buch lesen: "Слыша гул уходящего слепня"

На даче меня одолевали слепни. Не то чтобы совсем одолевали – не покусали до смерти и не свели с ума. Скорее, они установили свой режим. И ведь вроде бы и не трогают, но напоминают о себе гулом у виска. Гулом тяжёлым, жирным, похожим на звук маленького дизельного генератора, который где-то завёлся и теперь не может остановиться.

Дача была не моя. Я снимал её у дальней родственницы, тёти Кати, которая уехала в Германию к дочери. «Поживи, Мишутка, – писала она в смс, – воздух хороший. Только с краном на кухне не балуйся, он текёт, но если знать, в какую сторону стукнуть…» Меня это даже обрадовало. В городе я остался без работы, три месяца провалялся в четырёх стенах, задыхался от безденежья и собственного бессилия. Работал я тогда корректором в небольшом издательстве, которое тихо умирало, хоть и заваленное заказами на каталоги сантехники и юбилейные брошюры для почётных работников ЖКХ. Уволили по сокращению, выдав расчёт и пожелав удачи. И тут вдруг – предложение: присмотреть за домом, пожить в тишине, почти даром. Я схватился за эту соломинку, как утопающий.

Приехал, нашёл злополучный кран. Стукнул в нужную сторону, как учили. Кран захлебнулся, хрипнул и умер с тихим свистом. Воздух, и правда, был хороший. Пахло хвоей, горячим смолистым деревом и тихой, благородной заброшенностью. И ещё – слепнями.

Первого я заметил утром, на второй день. Он сидел на потёртой дерматиновой спинке кресла-качалки и, кажется, медитировал. Чёрный, лаковый, с мутными зеленоватыми глазами-полусферами. Я подошёл ближе. Он не улетел. Его брюшко дышало тяжело, методично. Я подумал тогда, что он старый. Старый, отставной слепень. Пожил, насосался крови колхозников и дачников, а теперь отдыхает на пенсии. Может, даже получает какую-нибудь слепниную пенсию – в каплях дёгтя или в граммах лошадиного пота.

Я махнул рукой. Он взлетел с неохотным, обиженным жужжанием, сделал круг по комнате и сел на подоконник, спиной ко мне. Мне стало неловко. Я потревожил его покой. Налил себе чаю, сел на то самое кресло. Мы молчали. Он – на подоконнике, я – в кресле. Так прошёл час. Может, больше. Время на даче текло иначе, не линейно, а по кругу, как курсировал тот слепень. Солнце двигалось по стене, и вот луч поймал его. Чёрное тело вспыхнуло синеватым металлическим огнём. Не насекомое, а крошечный кусочек ночи, забытый днём на стекле. И тогда я почувствовал странную близость. Мы с ним были чем-то похожи. Оба – не на своём месте. Он должен бы парить над лугом, над стадом, а он тут, в комнате с ковром «под Персию» и с фотографией розовощёкой тёти Кати на лыжах. Я должен был бы сидеть в душном офисе, выискивать опечатки в описаниях смесителей. Впрочем, неважно, что я должен был. Теперь я был здесь.

На следующий день их стало больше. Они проникали в дом каким-то своим, слепниным образом. Не через дверь – дверь я держал закрытой. Не через окна, ведь сетки были целы. Они материализовались в полуденном мареве, возникали из солнечных пятен на полу. Их гул стал фоном моей жизни. Я пытался читать, а они садились на корешок книги. Пытался писать – одна особо наглая особь устроилась на ободке моей чашки, будто собиралась диктовать.

Я вышел на улицу, чтобы от них уйти. Это была ошибка. Снаружи их был легион. Не туча, нет. Туча – это про комаров, про мошку. Это было что-то иное. Они патрулировали воздушное пространство участка с деловым, хозяйским видом. Не суетясь. Каждый знал свой сектор. Один дежурил над ржавой бочкой с дождевой водой. Другой – на солнечной тропинке к уборной. Третий, самый крупный, с седыми полосками на брюхе, как у генерала, восседал на флюгере покосившегося скворечника.

Я сел на крыльцо. И тут ко мне подошёл сосед. Я его раньше не видел. Он вышел из-за забора, неспеша, с сигаретой в зубах. Мужик лет шестидесяти, в выцветшей тельняшке и берете. Лицо обветренное, спокойное, с сетью мелких морщин вокруг глаз, будто щурился он, но только не от солнца, а от какой-то внутренней, давней мысли.

– Здрасьте, – сказал он. – Катинский?

– Вроде того. Снимаю, слежу за домом.

– Так, – протянул он, оценивающе глядя на меня сквозь дым. – А я – Пал Палыч. Рядом. – Он кивнул на свой дом, который тонул в зарослях малины. – Слепни донимают?

– Как видите.

– Ага. Так вот, учтите: они не донимают. Неа. Они работают, – философски заметил Пал Палыч. – Ваш участок – у них подразделение особое, подразведочное. Вот этот, например, – он ткнул пальцем с жёлтым от никотина ногтем куда-то в сторону, – у него стаж. Он ещё при Катерине служил. Насосался крови советской, постсоветской. Теперь, глядишь, и российской попробует.

Я фыркнул. Пал Палыч не улыбнулся. Он говорил совершенно серьёзно.

– Вы их не бейте, – сказал он вдруг. – Они, конечно, твари. Но система. Вы же систему ломать не будете? У вас тут экосистема хрупкая. Мышь сдохнет – сова улетит. Слепня перебьёте – ласточки затоскуют. А ласточки – это красиво.

– А больно кусаются? – спросил я.

– Больно, аж зверски, – кивнул Пал Палыч. – Но честно. Не как комар – украдкой, по-воровски. Слепень тебе объявляет. Жужжит, кружит, садится. Даёт время осознать. Укусит – и сразу отпускает. Не торчит в тебе, как шпик. Уважает.

Он докурил, бросил окурок, аккуратно раздавил его каблуком кирзового сапога с грязным бортиком.

– Заходите как-нибудь, чайку попьём. Коллекцию покажу.

– Коллекция? Бабочек?

– Каких бабочек? Слепней же. – И, увидев моё лицо, пояснил: – Мёртвых, естественно. На булавках. Не пожалеете: интересней, чем кажется.

Закончив мысль, он развернулся и ушёл за забор, растворившись в зелёной гуще. А я, ошарашенный этим сумбурным знакомством, остался сидеть под присмотром «генерала». Солнце пекло. Где-то далеко кричала птица-пеночка. И гудел, гудел бесконечный, деловой, неумолимый гул. Гул слепней, самой жизни, которая продолжалась, не спрашивая, хочу ли я её слышать. Она просто была. Лакированная, зелёноокая, жужжащая. И в ней, как оказалось, был свой строгий, неумолимый порядок. Ха, свои генералы и рядовые! Свои пенсионеры на подоконнике. И свой коллекционер в тельняшке за забором…

Я встал, чтобы зайти в дом. И в этот момент «генерал» сорвался со скворечника. Он не полетел ко мне. Он сделал круг над крышей, высоко, будто совершал плановый облёт территории. Его тело на солнце сверкало, как капля нефти. А потом он исчез за соснами. Ушёл с докладом. Куда? Не знаю. Наверное, к Пал Палычу. В коллекцию.

Я не пошёл к соседу в тот же день. Не пошёл и на следующий. Мне нужно было освоиться, принять правила этого нового, дребезжащего мира. Слепни стали моими сожителями. Постепенно я научился различать их по характеру гула. У молодых, горячих – звук был назойливый, прерывистый, с какой-то вопросительной интонацией. У старых, вроде того первого пенсионера – гудел низкий, ровный бас, полный уставшей уверенности. «Генерал» вообще летал почти бесшумно, лишь изредка издавая сухой, щёлкающий звук, будто переключал какую-то невидимую передачу внутри своего лакированного корпуса.

В какой-то момент я вообще перестал их прогонять. Мы выработали культуру взаимодействия. Они не садились на меня, пока я неподвижен. Если я вставал и шёл – они отступали, но сопровождали, держась на почтительном расстоянии в полметра. Я начал понимать их график. Утреннее дежурство – с девяти до одиннадцати. Затем час перекура, или что у них там. В полдень – пик активности, патрулирование границ участка. После трёх – спад. К вечеру оставались только самые упорные, а ночью царствовали комары и моль.

Как-то раз, уже на исходе недели, я вышел вечером подымить на крыльцо. Воздух был тёплый, густой, пахло скошенной где-то травой и душистой земляникой. И тишиной. Такой редкой, звенящей тишиной, которая бывает только в деревне. Ни гула, ни жужжания. Я даже встревожился. Куда они все делись?

И тогда я увидел его. Того самого, первого. Я был уверен, что узнал правильно, слишком уж он был примечательный. Он сидел на поручне крыльца, в тени. Не двигался. Я присел рядом и пригляделся. Он был жив, его брюшко слабо пульсировало. Но в нём не было никакой энергии, ни желания лететь, ни даже интереса. Просто сидел. На его фасеточных глазах, тех самых мутно-зелёных полусферах, играл последний отсвет заката. Я протянул руку, медленно, чтобы не спугнуть. Он не шелохнулся. Я провёл пальцем в сантиметре над его спинкой. Он лишь слегка дёрнул крылом, будто отмахиваясь от назойливого воспоминания.

В тот момент я понял, что он умирает. Не сейчас, не мгновенно. Он тихо, с достоинством угасал. Отслужил своё, насосался чужой жизни и теперь возвращал долг, испаряясь в сумеречный воздух. Мне стало не по себе. Я встал, зашёл в дом, захлопнул дверь. Но образ его – угольно-чёрного, неподвижного, застывшего в ожидании конца – не выходил из головы.

Наутро его не было на крыльце. На том месте, где он сидел, лежала крошечная, чёрная, приплюснутая горошина. Я поднял её. Это был он. Точнее, то, что от него осталось. Лёгкий, как пепел, пустой хитиновый купол. Я отнёс его в дом, положил на подоконник, рядом с томиком Довлатова. Не знаю зачем. Может, как памятник. Может, как пропуск в этот странный мир.

И вот лишь после всех этих событий я пошёл к Палычу.

Его дом оказался не просто заросшим малиной. Он был ею поглощён. Малина ползла по стенам, невежливо лезла в окна, образовывала густые, непроходимые арки над тропинкой. Пробираться пришлось, как сквозь чащу. Дом был старый, бревенчатый, почерневший от времени. На крыльце стояли две кадушки с землёй, где чахли какие-то бледные цветки. Дверь была приоткрыта. Я постучал костяшками пальцев по рассохшемуся косяку.

– Входите, не стесняйтесь! – донёсся из глубины голос Пал Палыча.

Я секунду помялся на пороге и вошёл. Внутри пахло старой древесиной, сушёной травой и чем-то ещё – сладковатым, химическим. Как в школьном кабинете биологии. В первой комнате, служившей, видимо, и кухней, и гостиной, было темновато. Окна затеняла поднадоевшая уже малина. На столе стоял пузатый самовар, потухший, и лежала краюха чёрного хлеба. Но взгляд мой сразу притянула стена. Вернее, то, что на ней висело.

Не картина и не ковёр. Это была Коллекция. Большой прямоугольник под стеклом, с золочёным подрамным багетом, но багет был потёрт, позолота слезла местами. А внутри, на бархатном, выцветшем до цвета запёкшейся крови фоне, были аккуратно размещены десятки, если не сотни, булавок. И на каждой – слепень.

Я подошёл ближе. Они были разные. Крупные и помельче, чёрные, с синеватым или коричневатым отливом. Глаза их, некогда сложные, теперь были просто матовыми шариками, как у бисера. Под каждым экземпляром – аккуратная этикетка с номером и датой. Не названиями. Просто цифры: «14.07.1998», «03.08.2005», «22.06.2012».

– Нравится? – Пал Палыч вышел из соседней комнаты, вытирая руки о полотенце. На нём была та же тельняшка, но, кажется, чистая.

– Впечатляет, – честно сказал я.

– Вот такая у меня «летопись», – объявил он, подходя к стенду. – Хроника. Каждый экземпляр – свидетель своего времени. Ну-ка, обратите внимание.

Он указал на крупного слепня в левом верхнем углу. Дата: «19.07.1986».

– Этот ещё застойный. Крепкий, ладный. Кровь тогда была густая, наваристая, государственная. Он с совхозного стада, что за лесом было. Стадо распродали, коровы разбрелись, а он – остался. Прилетал сюда, на разведку. Я его поймал, когда он на мясе сидел. Мясо-то было то самое, тоже совхозное, пахшее силосом. Теперь такого и не найдёшь…

Палец двинулся вниз. «12.08.1991».

– А этот – лихой. Время было ветреное, неспокойное. Он и летал как угорелый, метался. И укус у него был нервный, дерзкий. Будто пробовал на вкус саму свободу. Или паниковал просто. Не разберёшь. Поймал я его в день путча. Сидел малец на радиоприёмнике, «Вести» слушал.

Я молчал, всматриваясь в сухие, безжизненные тельца. Казалось, они оживали, наполненные его словами.

– Вот «девяносто третий». Почти осенний. Резкий был, голодный. Кровь тогда уже похуже стала, жидковата. Люди нервные, злые. И слепни – тоже. А это – «двухтысячный» рядок. Сытые. Лоснящиеся. Брюшко – глядите – жирное, блестит. Время было тучное, коммерческое. Они тогда на новых дачниках отъедались, на банкирах этих, на менеджерах. На крови с консервантами, с дорогим коньяком.

Он говорил спокойно, методично, как учёный-энтомолог, только изучал он, похоже, не вид насекомых, а дух времени, застывший в хитине.

– А этот? – я, уже увлечённый метафорой, указал на слепня с недавней датой, «15.07.2021».

Пал Палыч нахмурился.

– Этот… Этот какой-то потерянный был. Летал без цели. Будто искал то ли прежнюю кровь, то ли прежний страх. Не нашёл. Сел на мою ловушку почти с облегчением. Печальный экземпляр.

Он помолчал, разглядывая свои ряды, и вдруг хмыкнул, словно вспомнил что-то важное.

– Хотя нет, не вся правда тут. Только половина. Продолжение – там.

Пал Палыч кивнул в сторону темного угла у печки, где на табуретке стояла небольшая деревянная шкатулка со стеклом, почерневшим от времени. Он подошел, смахнул с крышки невидимую пыль и открыл ее. Внутри, на бархате цвета застывшего вина, лежали не булавки с телами, а аккуратные ряды прозрачных крыльев. Они напоминали коллекцию опавших листьев, но листьев странных, геометрических, с тончайшим узором прожилок.

– Не понимаю, – признался я. – Крылья? Зачем отдельно?

– Так ведь ясно же, – сказал Пал Палыч, и в его голосе прозвучала снисходительность, какую можно наблюдать у учителя к нерадивому ученику. – Основная коллекция – это отчёт о питании. Что они ели, какую кровь пили. По ней видно, какое было время – сытое или голодное, спокойное или лихорадочное. А вот эта… – Он бережно, двумя пальцами, взял одно крыло и поднял его против света. Крыло затрепетало от его дыхания. – Это отчёт о работе. Они ведь не только ели. Они служили. Летали, патрулировали, границы охраняли. Крыло – это как трудовая книжка. Вот видишь этот мелкий надрыв по краю? Это не от старости. Это от того, что в девяносто третьем они как угорелые носились – будто чувствовали, что земля под ногами шатается. А вот это, цельное, – ещё с начала восьмидесятых. Тогда и полёт был более плавный, как у хорошего станка.

Он положил крыло обратно и закрыл шкатулку с тихим щелчком.

– Тушки на булавках – это история того, что они брали от мира. А крылья – история того, что они ему отдавали, чем наполняли, как и ради чего они жили. Без этого картина кривая получается.

Бывший военный (учитель?..) помолчал, глядя на стенд. Потом махнул рукой и пошёл к плите.

– Чай-то будем пить? Самовар я, правда, сегодня не растапливал. Электричеством, надеюсь, обойдёмся.

– А давайте, – согласился я, ещё не отрываясь от витрины. Мой взгляд скользил по рядам булавок. Каждая дата была как веха в чужой, забытой хронике. «1999» – слепень казался мелким и потрёпанным. «2008» – крупный, с брюшком в белую полоску, будто надевший праздничную манишку. «2014» – сухой, угловатый, с каким-то неестественным, напряжённым изгибом.

– И вы верите, что они… меняются? В зависимости от времени, от событий? – спросил я, поворачиваясь к хозяину дома.