Buch lesen: "Варварство глубинных элит. Полушарие Эпштейна"
Tapez pour saisir le texte
Tapez pour saisir le texte
За детство.
Спасибо Бутиной Марии Валерьевне.
ГЛОССАРИЙ
- Видимое Государство :
Совокупность видимых институтов страны – наднациональные органы, правительства, парламенты, администрации, судебная система – таких, какими они представлены в школьных учебниках и официальных речах. Их обитатели меняются, их структуры остаются.
- Инструменты Глубинного Государства :
Та часть государственного аппарата, которая ускользает от политической ротации. Высшие чиновники, несменяемые судьи, корпоративные органы – те, кто остаются на своих постах при любых правительствах и своей неизменностью влияют на решения политиков. масонские и религиозные ложи . К ним следует добавить субсидируемые СМИ, обязательное школьное образование (и академии), а также индустрию развлечений (Голливуд, Netflix, фестивали и т.д.). Они оказывают влияние в интересах скрытой реальной власти.
- Глубинное Государство :
Конечный, скрытый, нигде не записанный уровень; за исключением новичков гипер-олигархов, которые известны сами по себе . Сети исторических семей, финансовых династий и гипер-олигархов. Лица, принимающие решения, также называемые «малым числом», которые не значатся ни в одной организационной структуре, но держат в руках реальные рычаги власти. Глубинные государства, или Глубинная власть, используют видимые институты, образующие Видимое Государство, в качестве инструментов управления населением.
- Глубина :
Это синоним Глубинного государства, обозначающий метафорическое место, где действует эта власть. Не географическая точка и не тайная организация в классическом смысле, а пространство негласных связей, компрометаций и невидимых лояльностей. Это «там», где принимаются настоящие решения между «Хозяевами», придерживающимися феодального видения мира. Они считают себя генетически превосходящими остальное человечество и не соблюдают никаких правил, навязанных огромному человеческому большинству. Их ценности – это ценности господства и, для большинства из них, люциферианские.
- Реальное :
То, что есть, независимо от того, что об этом говорят. Естественный порядок вещей, который ложь может на время замаскировать, но никогда не отменить. Реальное всегда в конце концов «возвращается» – то есть утверждает свою силу вопреки всем вымыслам.
- Униполярность :
Мировой порядок, в котором доминирует исключительно западная держава. Мир, где за всех решает меньшинство «Хозяев» внутри самого Запада.
- Многополярность :
Формирующийся мировой порядок, восстанавливающий суверенитет наций и отдельных людей. Этот порядок существовал до униполярного и является естественным порядком эволюции жизни на земле.
- Большое Число или большое количество : Те, кто не находится у власти.
- Малое Число или малое количество : Те, кто контролирует населения в глубинах.
Большинство : На Западе – извращенцы и фашисты. В остальном мире – суверенные народы на пути к многополярности
- Меньшинство : На Западе – сознательное население.
- DDASS (ASE) : Судья по делам несовершеннолетних забирает детей ,находящихся в опасности из их семей; чтобы передать их администрации , которая обеспечивает их физическое содержание в учреждениях и приемных семьях , вместо их родных семей . Эта администрация называется DDASS (ASE) и имеет огромную власть над семьями. DDASS может даже забрать детей без решения судьи. И судебная иерархия разделяет те же порочные ценности что и DDASS: судебная иерархия и DDASS оказывают давление на судей по делам несовершеннолетних.
Варварство глубинных элит
Полушарие Эпштейна
Предисловие
Эта книга — не расследование, не мемуары и не эссе. Она — всё это одновременно, потому что сама описываемая реальность отказывается подчиняться категориям. Это прямое свидетельство французского магистрата, взгляд изнутри на определяющую роль наших собственных институтов в международных педофильских сетях. Это рассказ о погружении в самое сердце системы и размышление об обществе, которое делает её возможной.
Как пробиться к истинной природе этих организаций, когда всё делается для того, чтобы заглушить правду? Стратегии сокрытия столь многочисленны, что они представляют собой самую настоящую войну против реальности. Война, которая под внешней благовоспитанностью позволяет процветать этому **варварству**.
Можно проводить расследования, располагая теми жалкими средствами, что зачастую выделяются. Можно выслушивать раскаявшихся, если они выживают достаточно долго, чтобы говорить, и если их удостаивают слушать. Можно также обратить внимание на тех, кто, находясь внутри самих институтов, призванных бороться с этим бичом, пытается ему сопротивляться. Нужно лишь, чтобы им удалось избежать двух предыдущих ловушек. Ибо власть, питающаяся тенью, превыше всего боится того, кто внутри неё стремится пролить свет. Отсутствие личной заинтересованности, знание внутренних механизмов и способность принимать решения делают эту «песчинку» в механизме грозным препятствием. Когда Эдвард Сноуден из ЦРУ, Джо Кент, директор Национального центра по борьбе с терроризмом в США, или я сам — все мы, занимая ответственные посты в государстве, официально высказываем правду, противоречащую иерархической лжи, официальные лжецы уже не могут присвоить себе общественное мнение иначе, как через свою медийную машину. Этих механизмов, чья ложь не живёт дольше нескольких недель, прежде чем её опровергнут накапливающиеся факты, которые в итоге начинают напрямую влиять на жизнь каждого. Механизмов, которым сегодня сильно дышат в спину независимые интернет-журналисты. Так что ярлык «теоретика заговора» сегодня загорается на лбах элит.
Однако следует понимать, что каждое незначительное индивидуальное продвижение в поиске истины, которое режим, к тому же, выставляет как доказательство общей исправности институтов, очень дорого обходится каждой «песчинке», рискнувшей проявить инициативу. Чтобы затем быть неумолимо подавленным элитарным арсеналом. Силы правды противостоят силам лжи, и мы начинаем понимать, что по ту сторону, возможно, добро противостоит злу.
В этом повествовании будет упомянуто множество личностей. Одни известные, другие — нет. Пусть читателя это не смущает: важна их функция в нашем обществе — она будет систематически уточняться — куда больше, чем их личность. Равно как и хронологические отступления от линейности, которую навязало бы классическое расследование, служат здесь раскрытию зловещей системы, умеющей играть на нашей доверчивости. Таково моё намерение: обнажить целое, раскрыть его природу, чтобы укрепить нашу способность освободиться от него.
Многие смелые авторы проводили расследования, вели журналистские поиски, разоблачали. Однако машина не сбавила оборотов. Доказательство: её хозяева не боятся ни голоса жертв, ни работы следователей. Так сменим же подход. Перестанем расследовать: проведём вскрытие. Поймём механику, чтобы выйти из неё. И, возможно, увидим, что́ нас ждёт впереди.
В социальных сетях, захлестнутых потоком информации и ложных сигналов, зажигаемых теми, кого я назову «хищниками из тени», в конце концов видишь лишь неразличимый туман. Термин «педофильские сети» становится общим местом, а торговля детьми тонет в фоновом шуме, который скорее оглушает, чем проясняет. Поэтому крайне важно внести ясность. Сеть — это не просто «содружество извращенцев», прикрывающих друг друга. Педофильская сеть — это цепочка сообщничества, простирающаяся от десоциализированной семьи до элитарной семьи, от локального до международного уровня, использующая как мелкую уголовщину, так и государственные механизмы, извратившие своё предназначение. Она не может функционировать без вовлечения социальной иерархии и государственных властей. Таким образом, её определяют три критерия: она касается всех социальных слоёв, она выходит за национальные границы и она проистекает из извращения государственных и медийных институтов.
Каков же конкретно путь этих сетей, с которыми я боролся? Он пугающе прост. Первый этап: выявление и взятие на учёт детей, находящихся в опасности, Службой социальной помощи детству (ASE). Второй этап: обращение в суд для получения постановления о помещении этих детей, наиболее изолированных, в учреждения. Третий этап: их эксплуатация, их использование в педофильских целях. Не только несколькими извращёнными воспитателями, но прежде всего местными нотаблями и национальными и международными элитами. Остерегайтесь дерева, за которым не видно леса: недостойный воспитатель, отданный на растерзание медийному возмущению, служит успокоению публики и маскировке скоординированной деятельности сетей.
Мы увидим, что ситуации, свидетелем которых я был, проливают яркий свет на этот механизм.
Тем, кто откроет эту книгу, я предлагаю заглянуть под ковёр. Это молитва того, кому судьба доверила защиту детей, потерявшихся в тумане, с ответственностью установить истину, чтобы их спасти. Именно истина спасает. Я не стремлюсь ни нравиться, ни не нравиться, ни даже убеждать. Каждый сегодня и так чувствует мощь окружающей лжи. Достаточно приоткрыть дверь, чтобы свет осветил чудовищ с лицами честных людей. Достаточно изложить факты. Тогда, постепенно, человеческое сознание сделает остальное.
Описание подпольной, эзотерической системы может создать впечатление, что я впадаю в вымысел. Факты настолько сбивают с толку. Однако я всего лишь рассказываю о мучительном опыте, который, я уверен, подтвердит растущие сомнения. Это описание адского мира, но с прожектором, направленным на выход. Ибо, к счастью, похоже, вырисовывается нить Ариадны, на этот раз медийная. Проблеск света, чтобы развеять тот горький привкус, который напоминает нам, что в этой борьбе мы всегда были на шаг позади.
Верить, что такая система держится лишь на продажности и жажде наживы — значит страусиничать. Деньги — лишь смазка в механизме. За всем этим стоит мировоззрение, определённое представление о жизни. Эти сети возможны только через всё общественное тело. Это общество внутри общества, навязывающее свои собственные ценности и формирующее экосистему, разлагающую всё, что мы считаем законным. Управляется оно властью с двойной структурой, чья вертикальная глубина простирается на большинство органов власти, а горизонталь — на бесчисленные границы. Общество то тайное, то незаметное, затаившееся в глубинах официального социума. С одной стороны — те, кто отдает приказы, которые нужно исполнять , с многовековыми корнями; с другой — те, кто исполняет приказы, официальные , но временные. Это инфраструктура общества, навязывающая свою надстройку.
Вспомним, к примеру, что один лишь частный инвестиционный фонд BlackRock весит как третий бюджет в мире, уступая лишь таким государствам, как Китай и США. Vanguard, другой гигант, — седьмой. Это означает, что реальная структура власти находится не на обложке Forbes. Богатство одного человека — это ещё не власть. Власть — в руках группы, системы.
Если мы хотим выйти из этого тупика, мы должны порвать с этим порочным культурным путём. Молчание не нейтрально, это форма соучастия. В этой борьбе ты либо на правильной стороне, либо на неправильной. Серой зоны не существует. То, о чем здесь идет речь является фундаментальным, относится к универсальной этике, а значит, неизбежно, и к духовной сфере. Открывается историческое окно. Подобно тому, как нацизм совершил ошибку, открыто провозгласив свою бесчеловечную иерархию, педофильские сети сегодня совершают ошибку, провозглашая присвоение невинности наших детей. Эта ошибка даёт нам возможность снова взять свою судьбу в свои руки. Она даёт нам шанс направить наш праведный гнев в нужное русло. Мы живём в эпоху, когда международные события говорят громче, чем разоблачители, — мировые события, которые вскоре своими переменами превзойдут все предупреждения. Пришло время сказать «глубинным государствам», что мы больше не согласны просто выживать. Что века растраты общего блага для утоления их похотливого аппетита достигли окончания срока годности. Мы хотим счастья для наших детей и знаем, что это будет возможно только с концом этих архаичных привилегий, обещанным ещё в 1789 году. Vale Caesar, те, кто хочет жить, не приветствуют тебя!
__________________________
Предварительное замечание: В эпоху, когда самоубийство часто преподносится как удел разоблачителей, я считаю необходимым уточнить, что не испытываю никаких саморазрушительных порывов и, без ложной скромности, обладаю отличным здоровьем. Смертельные угрозы, которые мне высказывала моя собственная судебная иерархия (о чём мы ещё поговорим), оправдывают эту предосторожность. Не является признаком здоровья режима, когда он навязывает подобную профилактику критическому мышлению. В этой книге мы часто будем говорить о мужестве. Следует помнить, что в 1574 году, когда Этьен де Ла Боэси в своём «Рассуждении о добровольном рабстве» писал: «Тираны велики лишь потому, что мы стоим на коленях», ему было 17 лет. Это должно иметь смысл для нас, взрослых. Это имеет смысл для меня, выросшего, перелистывая доставшуюся от деда печальную энциклопедию изуродованных лиц Вердена.
Цепочка выборов в замкнутом лабиринте.
Преодолеть завесу.
Что делать, когда тебе восемнадцать и внутренняя очевидность навязывает тебе художественное предназначение? Но ты вырос в заброшенном пригороде, в деклассированной семье, в стране каст?
Я чувствую, что вопрос нужно поставить иначе.
Играть в футбол с друзьями или попытаться совершить социальное восхождение?
Так лучше; поскольку ответ уже заключён в самом вопросе.
Я в переполненной студентами аудитории на юридическом факультете в Тулузе, Франция, и мы ждём результатов первого курса. Товарищи из средней школы для бедных далеко; исчезли в водовороте жизни. Погода хорошая, солнце создаёт грозное ощущение ничегонеделания. Начинается лето; без меня. Я не заметил, как прошла весна. Мне кажется, я провалил устный по всем предметам, и я жду приговора. Поведение преподавателей предвещало худшее. Однако я пахал! Видимо, право — не моё... Думаю о нашей матери, которая отдала лучшие годы жизни, чтобы воспитать нас с достоинством, несмотря на нищету. В социальном плане — ни намёка на план Б. Второй год обучения — конец стипендии, конец работы помощником преподавателя в школе . Возвращение к ничему. Что я буду делать в сентябре и потом? Один из профессоров выходит из совещательной комнаты, нахмурив брови и выпятив подбородок. Дав стихнуть барабанной дроби в головах, он объявляет список принятых, в порядке убывания баллов. «Первый, господин С.!». Библиотечная крыса, как сказал бы Питер Паркер; неудивительно. «Второй, господин Ю!». Неверящие глаза обращаются ко мне. Похоже, кто-то наверху за мной присматривает...
Я в 13-м округе Парижа и жду у телефона подтверждения из канцелярии министерства юстиции. Служащая берёт трубку: «Могу вас заверить, ваша фамилия есть в списке отобранных кандидатов». Судья! Третий по престижу национальный конкурс после ЭНА и Политехнической школы, как мне сказали. Девять лет учёбы. Прокурор Кайенны хорошо сделал, что заставил меня заполнить заявку.
Я в Бордо в чёрной мантии с атласными отворотами, окружённый другими суровыми мантиями. Мы смиренно слушаем, в позе кающихся Магдалин, первого председателя Апелляционного суда Бордо, который произносит речь по случаю нашего введения в должность, перемежая её могильными вибрато. Время от времени он делает паузу, чтобы прислушаться к эху собственных слов, разносящемуся под массивными сводами балок. Проповедь Папы в соборе Святого Петра проходит более расслабленно. Его Святейшество объясняет нам, почему он запрещает своим детям обращаться к нему на «Ты» Потому что нельзя сказать отцу: Иди ты...! Я понимаю, почему, когда их выпускают на волю, каждый раз, как они пытаются улыбнуться, их отпрыски создают впечатление, что вот-вот укусят. Как на юрфаке, обстановка враждебна. Меня окружают маменькины и папенькины сынки. Сын президента Розьера, сеньор де Шамфё, учится на нашем курсе. Он тут же пришьёт мне за спиной ярлык сутенёра, в ужасе от моих белых туфель... Он может себе это позволить, его папа — директор Международного валютного фонда. На самом деле, они — слабые звенья в своих семейных цепочках. Когда у богатеев получается чего-то добиться, то это не в праве; скорее в совете директоров CAC 40. Они тем более агрессивны и самонадеянны, что дома, на вершине альфа-иерархии, слывут слабыми звеньями, уже немного разочаровав своих родителей. Им есть что доказывать своему кругу, и они будут хорошими маленькими солдатами, чтобы восстановить уважение папы-маршала. Под блаженными горностаевыми мантиями, кстати, чувствуется, что они сдерживаются, чтобы не аплодировать после каждой папской слюны. Нас, среди более чем двухсот, из двух чернокожих, один метис. Здесь, я первый из рода безродных, посреди голубой крови. Но, тсс! Я упустил самое главное... Нам обещают кровь и пот. Я думал, мы — в послушниках и верил, что мы в Риме; на самом деле, это Черчилль, и мы на войне в Лондоне. Я обещаю себе не забывать, зачем я здесь, в этом странном мире. Не больше десяти лет за линией фронта, и я наконец смогу вернуться к своей жизни; к живописи. Я ищу взгляд матери, далеко позади, в тени большого зала. Нахожу его. Любовь и гордость. Миссия выполнена.
Фабрика свежего мяса.
Детство, обречённое судами.
Я в своём кабинете судьи по делам несовершеннолетних в Дьеппе. Входят три светловолосые головки. Взгляд отсутствующий. Маленькие голубые окошки смотрят на меня безучастно. Отец более или менее неизвестен, мать-алкоголичка более или менее беременна от очередного дядьки. DDASS (Департамент социальных и санитарных действий; социальные службы, так сказать) ждёт в коридоре, чтобы ей передали детей. И чтобы я их забыл. Мой предшественник предупредила меня, прежде чем передать ключи от кабинета и уйти доживать свой век под монашеским правилом (!). Странный персонаж. «Да, я знаю, есть закон. Но увидишь, здесь очень часто забирают детей из семей…». Фальшиво-отстранённый тон. В этой женщине чувствуется психологическое напряжение. Она старается его скрыть.
Старший выглядит насупившимся, младший держится за руку. Средний смотрит на меня, словно я его папа. В деле администрации не удалось скрыть, что малыша «трогали» (почему они не говорят: «подвергся сексуальному насилию»?) в месте его пребывания, чиновником-воспитателем-специалистом. Специалистом... по развращению несовершеннолетних? Опыт покажет мне, что да. Не повезло, старшего уже «трогал» какой-то дядька. Именно он сейчас на меня уставился. Он говорит мне глазами: «Чего тебе от меня надо, тебе и твоему дерьмовому миру?!». Мы разговариваем. Долго. Разговор заканчивается, малыш бросается мне на шею и не хочет отпускать.
Я бесконечно переживаю одни и те же сцены. Посмотрим, сколько раз это повторится? У меня 1200 дел, примерно вдвое больше среднего по стране, умножить на 3 года? Тысячи раз. Я методично применяю изматывающую тактику. Никогда не нужно вникать в психологию грязных людей без длинной ложки: грязь пачкает того, кто к ней прикасается. За столом правосудия необходимо с холодностью энтомолога понимать, как они работают. Чтобы опередить их и не дать им создать новые жертвы. Нельзя отставать в войне, ограничиваясь констатацией их текущих действий. Нужно изучать факты через их личную историю, а не через предвзятые идеи, чтобы предотвращать, а не только пытаться исцелить. Именно их прошлая структура их программирует. Нужно не дать нынешним жертвам стать будущими авторами извращений. Прервать порочную цепь. Нужно также выявлять извращенцев, переодетых в белых рыцарей образования и защиты детства. Как говорил один классик: «Грандиозная программа!» Особенно когда судебная иерархия систематически обезоруживает правосудие.
Вокруг меня институции институционализируют. Скептический взгляд и губы «попкой». «Не смотрите слишком пристально, господин судья, а то может уколоть». Председатель суда добавляет: «Вы молоды, подумайте о карьере...».
Карьера — это не совсем моё... Тем более, если это для того, чтобы кормить педофилов на моём судейском уровне, я знаю, что меня ждёт на самой вершине Институции...
По вечерам после закрытия, социальные работники тайком собираются в моём кабинете, чтобы объяснить мне судебную причастность: «Если вы ничего не сделаете, торговля детьми будет продолжаться, как прежде...».
Через два месяца присутствия администрация делает ставку на свою инерцию и мою покладистость. Я переворачиваю стол.
Вокруг меня понимают, что новенький меняет правила. Окружающие прикрываются медовыми масками.
Следуя совету старого профессора Национальной школы магистратуры, у которого я прошу совета, я приглашаю своего председателя суда на собрание, организованное Службой социальной помощи детству (ASE), в присутствии её большого начальника. С наивным намерением использовать её доминирующую судебную функцию, чтобы напомнить администрации, которой я доверяю детей, о необходимости регулярных отчётов. Я попадаю в ловушку. Она пользуется случаем, чтобы возразить мне и встать на сторону административного беззакония. Вернувшись в суд, она заходит ко мне в кабинет, отчасти виноватая, отчасти властная, ища моё стадное одобрение. Я сразу же объясняю ей, что она просто отбросила на полгода назад мою упорную работу по восстановлению на местном уровне защиты детства. В то время как судебная власть должна проверять моральную добросовестность воспитательных работников ASE в целом, и особенно когда судебная власть доверяет им детей, находящихся в опасности. Наши отношения переходят от холодных к ледяным. Она заваливает меня дополнительными заданиями.
Неважно, я перешёл реку вброд и набираю скорость. Закон служит мне карандашом, которым я провожу новые линии. Обеспечение безопасности детей, воспитательная помощь уязвимым семьям, требование отчётов о ходе работы, внезапные проверки в местах пребывания. Нужно показать семьям, что мы — фактор улучшения их положения. Мы все работаем как рабы. За несколько месяцев большая часть детей возвращается в свои воскресшие семьи. Они ускользают от DDASS. Непростительно. Она впадает в истерику. С прокуратурой в качестве наблюдательной вышки. Прокурор Республики, председатель Трибунала большого процесса, первый председатель Апелляционного суда — которая входила в жюри моего вступительного экзамена в магистратуру —, Синдикат магистратуры сменяют друг друга. Сначала обещают, потом угрожают. Адский хор, где они поют одну и ту же песню: «Продолжай передавать детей администрации. А потом смотри в другую сторону»...
Я подписываю себе профессиональный смертный приговор, объясняя на самом высоком уровне, который и так уже знает, что суд используется для сексуальной торговли детьми без семей. Что не рассчитывают на моё участие в этом дерьме. Однако небольшая помощь, чтобы положить этому конец, была бы кстати.
Большое разочарование в Социалистической партии, которая делала ставку на парня из пригородов для ведения энтризма, рассчитывая на возврат инвестиций. Вместо этого последовал обратный удар тому, кто плюёт в тарелку. Меню меняется. Суп с гримасой подают быстро. На месте социалисты объединяются с фашистами, плюют на закон и выгоняют меня!
Жандармы находят расистские надписи на моей машине. Вокруг мундиров, много политического давления; внутри мундиров, много честности. Я это знаю. Мы из одного места.
«Никаких чёрных судей» и свастика нацарапаны на кузове. Не очень изобретательно. Напоминает мне университет в Тулузе.
Я говорю по телефону со своим другом из Ле-Мана, следователем Тьерри Жан-Пьером. Он наткнулся на целую семью социалистических жуликов и разогревает гильотину. Поскольку он тоже в Синдикате магистратуры, который полон шипов, а не лепестков, на нём ярлык предателя, и его цена кусается. Он говорит мне: «Жан-Пьер, они гнилые, в конце концов они меня достанут... Как они с тобой?». Так же.
— Если ты донесёшь о педофилии в СМИ, они тебя убьют. Как и меня, сначала они вываляют тебя в грязи, а в итоге ничего не изменится.
— Знаю. Это система, где элиты все сообщники, начиная с судебного руководства.
— В одиночку против этой гнилой системы напрямую ничего не поделаешь... не говоря уже о том, что эти ублюдки нападут на твою семью: будь осторожен, чем меньше твои близкие знают, тем они в большей безопасности...
— Ясно, это единственный способ действовать эффективно. Я ничего не скажу СМИ, которые, кстати, и так всё знают. Но я продолжу перекрывать поставки этим мерзавцам. С тех пор как я здесь, я отказываюсь питать их сеть. Результат: они Воют благим матом!
— Они прислали к тебе служебную инспекцию?
— Да, я дал им ключи. Они обшарили весь мой кабинет. Ушли с пустыми руками.
— Ага, понял. Они устроили тебе полную проверку. Кажется, Фредерик [Нгуен] знает того, кого они к тебе прислали.
Он говорит мне об острове Реюньон, по которому скучает. Я отвечаю: «Это точно. Для меня тоже Гвиана и Тулулус были лучше...». Мы заливаемся смехом. Похоже на двух котят под дождём.
Они тянут время, но в итоге действительно его достают. Пока он бросает последние силы на левом фронте, рак пользуется случаем, чтобы заявиться справа. Его хоронят 25 июля 2005 года на кладбище Пер-Лашез, после «долгой и изнурительной болезни»; чьё происхождение мне известно. Сражённый в самое сердце своими бывшими товарищами по борьбе. 49 лет. Прощай, друг. До скорого.
Я в сетях. Крысы вокруг меня точат свои маленькие острые зубки. Исчезли товарищи по социальной заслуге. Товарищество разрушителей стеклянного потолка сменяется братством закрытых дверей. Предательство. Одиночество. Я это знаю.
Прокуратура присылает мне рецидивистов, чтобы устроить скандал на моих заседаниях. Я один со своей секретаршей, которая даёт мне понять, что она сыта этим по горло. По телефону целый ряд угроз. Они меня достанут, блядь! Я дорого продам свою шкуру!
Однажды утром я прихожу в кабинет в режиме воина. Там нахожу посланца мэра Дьеппа. Кристиана Кювилье, коммуниста старой закалки (сторонника Марше). Смелый человек, который знает мою борьбу. На следующий день полгорода выходит на улицы рабочего порта за нами. Вокруг меня взгляды сияют братством. Муниципальный совет и ветераны на моей стороне. Глаза щиплет. Они что, хотят меня довести до слёз? Нет, Жан-Пьер, они пытаются тебя спасти.
Ангел рядом.
Я пишу открытое письмо в известной национальной газете Миттерану. Он отвечает мне с присущим ему флорентийским цинизмом. Ему нужно «уважать принцип разделения властей», и поэтому... он ничего не сделает. Понять это можно так: «Я вытащил тебя из твоей дыры, неблагодарный, и я отправлю тебя обратно в твою дыру пинками под зад». Чего ещё ждать от этого блуждающего мифа, чей несменяемый министр культуры только что доверил журналу Gay Pied : «Детская сексуальность — это всё ещё запретный континент. Исследователям XXI века предстоит подойти к его берегам»?
Я получаю одобрительные письма отовсюду. Приходит петиция, подписанная воспитателями и медийными личностями. Жан-Мишель, мой друг-воспитатель, выкладывается без остатка. Его солидарность непоколебима. Он норманд, но говорит мне с улыбкой: «Это говорит моя индейская кровь!». Монсеньор Гайо, Епископ Эвре, принимает меня в тот же день, с простотой и радушием. Сама доброта, этот человек... Я спрашиваю его: «Не слишком ли далеко я зашёл?» Он отвечает: «Жан-Пьер, вы следовали своей совести. Во Франции нужно больше таких судей, как вы...». Президент Университета Нантер, актриса Кароль Буке (Carole Bouquet) встают на мою защиту. Коллегия адвокатов Бас-Тера в Гваделупе делает всё возможное. Эти неизвестные друзья выкладываются по полной; и заставляют меня забыть тех, кто ссыт в штаны.
Я на краю реки Ски, которая мирно течёт под красивым хрустальным звуком пологого водопада. Брод совсем близко.
Вокруг нас всё зелено и пахнет успокаивающим запахом коров. Импрессионистская неподвижность. Я учу своего 3-летнего сына делать кораблик из листа каштана и палочек. Ангел остаётся.
Нужно выбирать между тщетным поражением и поражением с достоинством.
Я в логове Жака Вержеса. Бакалавр в 16 лет, участник Сопротивления нацистским оккупантам в 17 лет. Адвокат Марлона Брандо. Один из первых белых актёров, прошедших 28 августа 1963 года в Вашингтоне вместе с Гарри Белафонте, Сидни Пуатье и чернокожими интеллектуалами в марше за Гражданские Права. Повсюду шахматные доски. Он знает, что у меня ни гроша. Между двумя затяжками гаваны, он пытается расслабить меня историями из будуаров. «Я встретил такого-то в таком-то модном ресторане. Он был немного напряжён. Он только что узнал, что я увёл его жену в отель. Смеётся. Каждый раз, когда у меня есть возможность подцепить социалиста, я никогда не упускаю случая. Смеётся. Мне кажется, их жёны только этого и ждут. Смеётся». Он говорит мне: «... мой отец был врачом. Он лечил большинство своих пациентов на Реюньоне бесплатно. Я стал адвокатом не для того, чтобы разбогатеть. То, что вы сделали, — редкость. Мы будем бороться вместе!». В знак дружбы я привожу ему из Дакара шахматную доску в египетском стиле.
Я думаю что все напрасно . Я должен уехать. Что станет с этими маленькими клетками? «Да ладно, всё кончено. Проснись!»
Я просыпаюсь. Я в Нью-Йорке за микрофоном.
За другим микрофоном в Чикаго, затем в Вашингтоне. Передо мной — аудитории журналистов, адвокатов, судей, профессоров права, политиков, студентов. Леннокс Хайндс... адвокат по гражданским правам из Нью-Йорка. Американский народ не испытывает симпатии к кастовым обществам. Люди хотят понять, почему западное правительство так открыто нападает на идеалиста. К тому же, первого судью из «трудного пригорода». Это не очень умно в эпоху, когда пытаются убедить, что левые работают на народ.
Я встречаю... Анджелу Дэвис. Я протягиваю ей руку, она обнимает меня и нежно держит. Несколько мгновений абсолютной ценности, украденных у насилия, которое нас окружает. Ангел пролетает. Что-то касается моего разума, словно божья коровка садится на руку перед тем, как улететь. Поцелуй матери на ободранное колено; «всё... кончено...». Новое и неожиданное ощущение, что вздох из-за пределов человеческого обращён ко мне: «Ты сделал всё, что мог. И даже чуть больше». Восприятие... метафизическое облегчение. Но всё тот же горький привкус во рту. Ад снова обрушится на детей без семей.
