Розальм смотрел на всё спокойно, ничему не удивлялся: он в короткое время видел и слышал столь много, что от настоящего не приходил в изумление, а только чувствовал приятную заботливость и благодарность к своему необыкновенному покровителю. В свободном расположении духа он сел ужинать, выпил несколько рюмок вина, отпустил слугу, долго рассуждал и, мечтая о перемене судьбы своей, погрузился в глубокий сон.
Конец І-й части.
Я уверен, что читатель задает вопрос: так это дьявол или Мафус подружился с Розальмом, доставил к нему в дом услугу, карету, и прочее? Действие происходило всего несколько часов, а, по словам людей, они были наняты прежде и получили жалованье за год вперёд. Притом герой, который пролетел с духом более ста верст; видел, слышал, рассуждал и спорил – оказался выпущен из виду, и читатель об этом чудаке, кроме имени, ничего не знает? В таком случае автор должен удовлетворить весьма справедливое любопытство.
Приведите на память все прочитанное или услышанное вами о духах, домовых, привидениях, и не дивитесь, если Мафус всё происшествие, должное по порядку вещей исполниться в несколько суток, свершил в час, а может статься и менее. Когда Розальм устремил всё своё внимание к повести Антона Ивановича, он полетел внутрь города, отыскал людей, вещи, перенес всё это в жилище приятеля, усыпил первых и, посредством адского искусства, в разуме нанятых слуг самое краткое происшествие превратил в несколько отдаленное.
Если этот случай покажется вам невероятным, а доказательства слабыми, то возьмите сочинения в честь героев, прочитайте похвальные слова богачам, оды, письма и целые творения в похвалу откупщиков и многих лиц, которым повара и погребщики доставляют бессмертие! Прочитайте историков настоящего времени, и тогда вы увидите еще более чудес, и действия Мафуса сочтёте вполне возможными. Относительно же Розальма, то прочитайте сами краткую повесть его жизни.
Отец Розальма, потомок Ливонских рыцарей, имел значительное имение на самой границе России. Он имел ум, образование, добрые качества, открытую душу и готовность служить ближнему. Молодость и лучшие лета жизни он посвятил военной службе, приобрел репутацию храброго воина. Оставив военное звание, думал на гражданской службе доставить собою полезного обществу члена, но счастье ему не послужило. Он говорил правду, исполнял свою должность честно, запирал двери перед пронырливыми искателями и всем казался упрямым и своенравным человеком. Натурально, такой чудак становился всем в тягость. Он сам это почувствовал, взял отставку и возвратился в деревню.
Скоро ему понравилась молодая девица. Он узнал о нраве, уме красавицы, и что получила она хоть и не блестящее, но нужное воспитание, могла составить счастье человека, и предложил ей руку. Тут, довольный судьбой, в объятиях милой жены он забыл шум света и все неприятности, неразделимые с ним.
Прекрасный мальчик умножил счастье отца семейства. Можно поверить, что сосцы наемной кормилицы не питали ребенка. Мать думала, что природа наградила женщину прекрасною грудью не к одному прельщению взоров, а к полезнейшему употреблению.
Маленький Розальм начал вырастать, и сам отец стал ему наставником: он боялся и не любил гувернеров. Некоторые лица этих господ казались ему запрещенным товаром.
В шестнадцатилетний возраст сына он снова простился с мирным жилищем, переехал в столицу, чтоб показать единственному наследнику свет и доставить ему приличное воспитание.
Между тем, испытав склонности юноши, заметил в нем способности воина, и решился удовлетворить желание сына.
При всех отличных качествах отец Розальма вмещал в себе гордость. Он не хотел проложить путь сына к новой жизни обыкновенными средствами, и избрал совершенно противный. Отправил его за границу, посоветовал вступить в иностранную службу, постараться приобрести почести и возвратиться в блестящем виде.
Молодой Розальм исполнил волю отца, вступил волонтером в гусарский полк в чине поручика, скоро стал известен в кругу новых товарищей, многими был любим, уважаем, а многими и ненавидим (общая участь достойных людей). Более всех питал к нему неудовольствие родственник шефа полка, в котором служил Розальм.
Наступила война, Розальм отличался блестящими порывами храбрости, но это не спасло его от зависти и злобы. Во время перемирия на одном балу он сидел возле прелестной молодой девицы и не был оставлен ею без внимания. Это заметил родственник шефа, подошел к соседке товарища, пустился в разговоры и наконец, о военных действиях. Девица слушала охотно и спросила: «чем он отличился от товарищей»?
– Сударыня! – отвечал, пришептывая дядюшкин племянник: – Скромность запрещает хвалить себя, но желание ваше есть закон. Я ворвался в неприятельскую колонну с малым числом гусар. Схватка вышла ужасная. Я рубил, рука обомлела, сабля притупилась, особенно, как отрубил ногу одному огромному кирасиру! И…
– Ах, Боже мой! – перехватила девица. – Как вы жестоки! Такая смерть мучительна. Лучше б отрубить ему голову!
Розальм слышал весь разговор, обратился к девице:
– Сударыня, у кирасира, которому храбрый мой товарищ отсек ногу, головы уже не было. Ее отстрелили ядром в самом начале сражения.
Красавица засмеялась. Насмешка Розальма, перелетев шепотом, стала известна всем и обратилась в анекдот. Этот случай произвел явную ссору, которая нанесла величайшие неприятности Розальму.
С окончанием войны он вышел в отставку, возвратился на родину, и снова испытал несчастье. Мать отдала последнюю дань природе, отец скоро последовал за нею. Имение находилось в руках родственников. Они, управляя им, совершенно расстроили дела, а деньги и вещи захватили якобы для оплаты верных служителей, и поместье потребовало времени, чтобы обрести первоначальное состояние. В таком виде отставной воин нашел дом свой.
Пораженный кончиною родителей, он впал в глубокую меланхолию, и время, исцеляющее душевные раны, его не успокоило. Одна только необходимость заставила его обратиться к домашнему хозяйству и сельским занятиям.
Исправив по возможности дела, Розальм начал рассуждать о новом образе жизни. Деревня казалась ему несносной, всякой предмет в доме напоминал ему невозвратную потерю. Он вспомнил о гражданской службе отца, отыскал некоторые записки его, примечания, сравнил с происшествиями своей жизни, составил новый план – предполагаемый, и отправился в столицу. Один двоюродный, бескорыстный дядя, за уступку части земли с тремя семействами, доставил молодому родственнику место под начальством случайного вельможи.
Пример отца и собственный опыт переменили поступки искателя счастья, а кирасирская нога часто напоминала, что в образованном свете нередко одно слово имеет влияние на всю жизнь человека.
И вот Розальм в новом мире! Окружен новым товариществом, в огромных комнатах, где нередко простой, обыкновенный предмет означается в иносказательном виде, где, кажется, сама атмосфера покорена времени и случаю. Розальм увидел, как люди бегают, суетятся, ползают с умильным лицом, ласковой улыбкой, разинутым ртом, как нищие протягивают руки, устремив взоры к дверям кабинета, за которыми существо, подобное кумиру, сидит спокойно в креслах и, подобно дельфийскому оракулу, одних заставляет плакать, а других благословлять прорицалище.
В таком кругу добрый Розальм пустился искать счастье, подражал своим товарищам, перенимал их приемы, ласкал, осыпал учтивостями всех без различия, пожимал руки тем, которых презирал, смеялся, когда чувствовал скуку, и вздыхал, когда хотел смеяться. В угоду случайных покровительниц читал им модные журналы, поносил без пощады всех, кто им не нравился, хвалил отвратительные лица, а прекрасные называл уродливыми, хаживал на поклон к управителю, камердинеру, горничной, услуживал, кстати, подарками, и ожидал плодов обильного посева!
Теперь читатели подумают, что Розальм изменился, забыл наставления отца, свои правила, благородные чувства покорил необходимости, и стал подобен тем, которых презирал? О нет! Совершенно нет! Розальм всегда был одинаков, добр, честен, справедлив, но опыт показал ему, что красота души есть опасная вывеска, которую должно скрыть, и выставить истинное лицо!
Розальм часто думал о своем положении и сравнил себя с актером. Тот, вступив по контракту в театральную дирекцию, должен вытверживать роли: в трагедии, драме, комедии; говорить, действовать по приказанию автора, выражать пантомимой и словами то, чего не чувствовал, уверить себя, что мишурный галун, при обманчивом свете, превосходит настоящий, с рукоплесканиями публики пожинать минутные лавры и, пользуясь слезами, смехом, а иногда и свистом зрителей, обеспечить дни свои!
Все шло своим порядком, все казалось к лучшему, и вдруг внезапный случай разрушил планы и надежды. Читатели, конечно, помнят первую часть этой книги, помнят, как дух говорил о рассудке, секретаре, вельможе и последствиях.
Два года тянулось дело, по жалобе г-на Б… Розальм потерял значительную часть имения, оправдался, и с большою выгодою: он получил полное понятие об экстрактах, выписках, определениях, секретарских обедах, судейских ужинах, и о прочем. Расстроив совершенно свое имение, ему не хотелось показаться соседям в дурном положении; он решился остаться в столице, испытать счастье в другой службе. В этом предположении явился к одному случайному покровителю.
Господин Хи… знавал Розальма прежде, принял вежливо, и потребовал аттестата о службе! Проситель вручил и милостивый патрон ужаснулся:
– Возможно ли, сударь! Вы и за границею, и здесь судились, и просите места?
– Потрудитесь взглянуть на аттестаты, и вы увидите, что я невинен.
– Верю, сударь, очень верю, а извините – принять не могу.
И точно г-н Хи… имел отвращение к подобным документам: он сам девять раз находился под судом… но Бог с ним! Не наше дело судить о том. Он умел извернуться, маленькие проделки облагородить, от больших ускользнуть. Теперь все скажут, что г-н Хи… по справедливости отказал Розальму: он судил о других по своим аттестатам.
Искатель не унывал: по первой службе он имел знакомство с откупщиком, и обратился к нему.
– С охотою, сударь! – отвечал старый знакомец: – С охотою, только вам должно выдержать экзамен.
– Извольте! Я учился истории, математике, словесности и…
– О нет, сударь! Нет! Совсем не то! Вы меня не поняли. У нас другие науки: вам должно знать употребление волчка, гидрометра, отжигательницы6, приметаться к приему и отпуску вина, смотреть за продавцами вин, уметь поймать на обмере, фальши, порче полугара и прочем…
– К этому я скоро надеюсь привыкнуть; тут машинальное дело.
– Извините, сударь! Такие занятия довольно трудны. Они требуют: опытности, быстроты и природной способности. Если вам угодно вступить кандидатом, то года через два я помещу вас на вакансию.
– Я в ожидании! Какое назначите мне жалованье?
– Кандидаты не имеют жалованья.
С таким ответом Розальм поклонился и вышел. Получив два отказа, он вспомнил еще об одном покровителе. Тот, пользовался его услугами, принял вежливо, пожал дружески руку, и сказал:
– Милости прошу, старый знакомец! Я слышал, что вы определились к министру. Сердечно тому рад. Конечно, пожаловали с хорошими вестями?
– Напротив, я в самом дурном положении: ищу места, и прибегнул к вашему покровительству.
– Право! Садитесь. В чем нужны мои услуги?
Розальм начал рассказывать, не утаил малейшей подробности, и открыл чистосердечно, что последнюю надежду имеет в его пособии.
– Очень жаль, – отвечал, нахмурившись, покровитель, – очень жаль, что не в силах вам услужить. Нет, сударь, места, все вакансии заняты. Прощайте! Наведайтесь в другое время…
Молодой человек сетовал на судьбу свою и не знал, что она уже улыбнулась ему. Один богатый родственнику приехав из Америки в столицу, внезапно умер и, так как не имел детей, то значительную недвижимость, и триста тысяч рублей отказал в наследство племяннику. Неожиданное счастье привело в восторг Розальма. Он решился оставить столицу, уехать в имение, и там забыть все неудовольствия, которые испытал. Он заторопился из города, как от чумы, в несколько дней приготовился к отъезду, и когда подвезли к крыльцу дорожную коляску, то ему вдруг подали пять писем от самых тех особ, посредством, которых он искал места. Они с учтивостью приглашали занять, какие ему будет угодно вакансии, и тем доставить им удовольствие служить с таким достойным подчиненным. Розальм велел ударить по лошадям, и скакать от учтивых покровителей!
Скоро его обветшалый деревенский дом пришел в цветущее положение, бедность жителей обратилась в изобилие. Земледельцы охотно исполняли волю доброго помещика: ведь она клонилась к их общей пользе. Став благодетелем родового участка, он раздавал пособия и на чуждых ему. Ни один бедняк не выходил из его дому без пособия, а несчастный без утешения. Если же кому он не мог услужить, то отпускал без оскорбления. Он помнил, что сам некогда был беден, несчастлив, помнил, как его принимали!
Скоро новый помещик стал известен соседям, все искали с ним знакомства, и не раскаивались в том. Он принимал посетителей охотно. За дружеским столом угощал без роскоши, но с избытком, занимался с богатыми и бедными равно, не делал предпочтения первым. С учеными рассуждал о классических предметах, и не выставлял свой ум перед теми, кто не имел случая учиться. Казался весел без излишества, скромен без угрюмости, принимал шутки от всех и сам шутил без колкости. Свободную часть времени проводил в библиотеке, вставал рано, осматривал в поле работы крестьян, ездил на охоту, иногда к соседям, и в короткое время забыл прошлые огорчения, военные подвиги, гражданскую службу, и шум света. Он проходил мысленно жизнь свою, и часто спрашивал себя: «За что я переносил обиды, огорчения, несправедливость? Имея наследственный кров, жертвовал всем ради пустых предположений, на чужбине подвергал опасности жизнь, чтоб с блеском возвратиться в отечество, потом играл роль, не свойственную чувствам и сердцу, искал чинов, отличия, богатства, тогда как в мирной тишине имел истинное счастье».
Так рассуждал 25-летний философ, смеялся над глупостью людей, а более над своею. Не понимал, как прежде не образумился и ловил счастье, как дитя ловит убегающую тень свою! Имея возможность существовать без пособия людей, мечтал, что они необходимы к счастью жизни! Так мыслил Розальм и, довольный всем, вдруг почувствовал недостаток: одиночество становилось ему скучным, он решился искать подругу.
Прошел год, а невесты нет! Он видел многих красавиц, иные казались ему слишком воспитанными, другие совершенно глупы, некоторые развязны до излишества, а многие скромны, как воспитанницы при учителях, но все искали руки Розальма. Это было весьма натурально: кто молод, прекрасен, богат, тому неудивительно иметь сотни невест.
В одно утро холостяк сидел, пригорюнившись у окошка, смотрел в сад, думал про невесту. В это время вошедший слуга подал ему записку.
Господин барон фон Хунгер-Штольц приехал из столицы с семейством своим; он приглашал навестить свой замок. Учтивый сосед не заставил себя ожидать, и в свободное время, верхом, с одним человеком, отправился к нему.
Подъехав близко, искал глазами поместье, и зрение изменило ему. Он спросил слугу:
– Где замок?
– Вот, сударь, – отвечал служитель, указав направо.
– Ты с ума сошел! Это же груда каменьев, а в окрестностях несколько бедных хижин.
– Дом, или как изволите называть, замок, лет восемьдесят назад требовал починки. Дедушка, батюшка, и сам г. барон не имели возможности его поддерживать. Он развалился, и теперь состоит из нескольких комнатах. В них его баронская милость с семейством и изволит помещаться.
На пустом дворе Розальм оставил лошадь человеку, вошел в первую комнату и просил служителя доложить о себе. Лакей, исправлявший должность швейцара, камердинера, докладчика, дворецкого, егеря и секретаря, – побежал с докладом, отворив гостю следующую дверь. Розальм вошел в огромную готическую залу. В ней он увидел один стол, несколько стульев о трех ножках, и стены, увешанные старыми изорванными портретами в запачканных рамах.
С час он ждал аудиенции. Наконец барон вышел; в огромном испанском парике, старом бархатном кафтане, оборванных шелковых чулках, при шпаге и шапо-ба7. Он имел высокий рост, был худощав, сутуловат, с длинным лицом, багровым носом и впавшими щеками. Вся наружность его изображала нечто особенное, смешное и жалкое в существе искаженного человека.
Со всею немецкою гордостью барон подступил к изумленному Розальму, осыпал его надутыми приветствиями и, показав на портреты, начал перечислять свою родословную.
– Так, сударь! – продолжал хозяин: – Я могу смело уверить, что фамилия моя самая древняя, но время поглотило родоначальника с потомками, это одни остатки. Вот это первый: он оставил хронологическую ветвь Хунгер-Штольцев. Портрет писан в Крестовый поход. Он причитался в родстве знаменитому Годфриду, королю Иерусалимскому, следующий за ним привёл в ужас потомство Саладина. Этот воин с большим крестом, в малолетстве служил певчим папе Римскому, потом кардиналом, и наконец, стал полководцем Крестовых рыцарей. Эта девица причиталась в родстве первосвященнику, и по женскому колену произвела множество потомков в нашем роде, под другими фамилиями. Я со временем покажу вам родословную и герб, они ясно удостоверят о нашем происхождении. Так, сударь, часто по целым дням я рассматриваю эти драгоценные памятники, беседую с ними, восхищаюсь древностью рода и горжусь, что могу оставить единственной дочери моей столь богатое наследство.
Тут барон снова начал перечислять имена предков со всеми подробностями, с обозначениями художников, которые имели счастье писать их портреты. Рассказ продолжался долго, Розальм начинал уже скучать и раскаиваться, что заехал в эту портретную галерею. Хозяин не замечал скуки гостя и продолжал с жаром свою хронологию, и над каждым портретом, который казался оборваннее других, над тем он более трудился с его описанием.
Терпение оставило соседа и он уже решился откланяться. Вдруг вошла повариха в виде каммер-юнгферы, и, сделав книксен, просила в гостиную, где дамы ожидают завтракать.
Худощавая баронесса с толстою сестрицею едва привстали с дивана (если так можно обозначить доску с перильцами, обитою за несколько лет цветною кожей). Розальм поздравил хозяев с приездом, и занял место в середине высокоименитой фамилии барона. Супруга с сестрицей, показались ему не умнее, и заглушили рассказами о столице, родстве, случаях, большом знакомстве. В это время подали трубки, и завтрак, весьма сходный с мебелью и портретами. Барон оказал честь, выпил первую рюмку кислого вина за здоровье гостя; дамы, подражали ему; все происходило важно, неторопливо. Розальм благодарил, и подумал, что сидит в Немецком театре, где во всяком действии пьют, едят и курят табак.
Скучное для Розальма положение внезапно переменилось приходом молодой баронессы. Он оцепенел от удивления, увидев стройную, прекрасную девицу, не старше семнадцати лет.
– Юлия – сказала мать, – этот господин наш сосед; он имеет честь посетить замок! Поблагодари его за учтивость!
Девица приятно поклонилась, сказала несколько слов. Розальм подошел к ней, разговор стал живее. Юлия воспитывалась в столице в модном пансионе мадам Тру-Тру, бывала в обществе, и умела занять гостя.
Время летело, Розальм восхищался разговором прелестной девицы, тафельдекер8 доложил, что кушанье подано. Он с охотою согласился отобедать с ними, подал руку Юлии, барон – супруге, а сестрица с моськой заключили церемониальный ход в столовую.
Картофельный суп и жаркое с разными салатами, составляли весь обед. Розальм сидел напротив баронессы, не касаясь блюд, насыщался ее взорами и – учтивость его понравилась девице. На вопросы Розальма она отвечала с улыбкой, что не думала в деревне встретить столь приятное развлечение.
Обед окончился. Барон повел соседа в зверинец. В нем первое место занимали четыре овцы с бараном, и две пары кроликов. Хозяин овец назвал их ангорскими, описал их свойства, лета и предположение завести овчарню для суконной фабрики, а барана осыпал похвалами, называл приятелем, имеющим удивительное понятие, и точно, рогатая скотина по первому знаку стала в позицию, приготовилась бодаться и стукнуть лбом господина.
Из зверинца пошли в сад, заросший травою. Несколько фруктовых деревьев, обломанная скамейка, статуи без рук и носов, и шалаш, составляли изобилие плодов и украшение. Барон уверял, что статуи привезены из Рима, заявлял, что это работы первых художников, а шалаш называл беседкой древней архитектуры.
Он выдавал всё за редкость, девица краснела, а учтивый сосед не спускал с нее глаз, и всё хвалил. Настал вечер. Розальм просил позволения навещать замок, и все баронское семейство объявило торжественное согласие, он имел счастье понравиться ему. Господин фон Хунгер-Штольц, первый раз в жизни решился проводить гостя до границ своего владения. Правда, такая учтивость не составила большого труда, и заняла не более пятидесяти шагов.
«Что со мною стаалось? – думал Розальм, – Баронесса меня очаровала! Целый год я искал девицы, не находил, увидел Юлию, и, кажется, окончил предмет исканий. Однако ж это сумасшествие: видеть несколько часов, заняться малое время – и начать любить! Она прекрасна, умна, а в сердце, в сердце женщины трудно проникнуть. А если она походит нравом на любезных своих родителей? Если милое лицо, прелестная наружность обманчивы, и скрывают порочную душу? О нет! Нет! Это невозможно! Голубые небесные глаза, очаровательная улыбка, они зеркало доброты и невинности. Однако ж узнаем все подробности: часто прекрасный цветок вмещает в себе ядовитые соки».
На другой день Розальм поскакал к соседям расспрашивать о Юлии, и напрасно. Она воспитывалась в столице! Никто ничего не знал о ней!
Тут он обратился к протестантскому пастору Доминусу, попечителю души г-на барона. Услужливый проповедник в угоду богатому помещику дал слово выведать все подробности о Юлии, и скоро доставил самый неудовлетворительный ответ. Он превозносил красоту и ум девицы, барона же величал глупым и надутым немцем; не пожалел красок для супруги сестрицы, и тем окончил свои изыскания. Тут Розальм решился сам узнать, часто стал ездить на голодные обеды и сам принялся приглашать к себе барона с семейством. Долго он ждал чести посещения, и вскоре узнал причину своего ожидания: старая карета барона развалилась, а цуг лошадей таскал навоз для удобрения пашни.
Новая коляска Розальма привезла знаменитое семейство. Молодой хозяин почтительно принял высоких посетителей, и не забыл пригласить несколько дворян к обеду, те с удивлением осматривали барона, супругу и сестрицу, внутренне смеялись их неуместной гордости, и вообще отдавали справедливость дочери. Она умела глупость родителей заменить своей учтивостью и приятным обращением.
Повар Розальма заслужил внимание баронессы, а погребщик уменьшил угрюмость сожителя. Он выпил несколько рюмок и принялся за предков, Готфрида, с какою славою величия магистры из немцев управляли Родосом и Мальтой. В разговор вмешался один дворянин из студентов, и с учтивостью заметил г. Хунгер-Штольцу, что на Родос и Мальту магистрами назначали из французов, итальянцев, и испанцев, а из немцев был один только Гомпеш, который и сдал Мальту консулу Бонапарте.
– Клевета! – загремел барон. – Клевета! Это де-ла Валет, а не Гомпеш. Я это докажу портретом моего предка. На нем видно, как он угрожал страшным мечом своим, туркам.
– Бонапарте командовал французами, а турок на Мальте не было, – перебил дворянин.
– Все равно! – кричал барон, – только не Гомпеш сдал Мальту.
Хозяин подмигнул гостю, тот извинялся за ошибку, и дал волю продолжать потомку Годфрида. Рассказ был длинен, до самой полуночи, с непрерывными тостами; хозяин не забывал наливать стаканы.
Так началось знакомство и первая любовь Розальма. Три месяца он продолжал свои наблюдения, и совершенно пленился Юлией, начал говорить ей о любви. Девица слушала с удовольствием, и скоро призналась, что рука и сердце такого человека составят ее счастье. Восхищенный любовник клялся у ног Юлии любить вечно, и в надежде, что склонностью девицы дело окончено, бросился к родителям просить согласия.
Барон прохаживался в портретной зале, влюбленный молодой человек прибежал к нему, открыл чувства, питаемые к дочери, и почтительно просил руки ее.
Хунгер-Штольц изумился; выслушал довольно сухо, нахмурил брови и отвечал:
– Милостивый государь! Я настолько вас уважаю, что без огорчения выслушал странную эту просьбу. Конечно, вы дворянин, молоды, образованны, с большим состоянием, не спорю, такие качества и достаток, к супружеству с обыкновенной девицей, весьма достаточны. Но для моей дочери, извините, весьма посредственны. Вспомните различие родословий. Вспомните знатность, древность моей фамилии, и не огорчитесь, если я не соглашусь на ваше желание. Впрочем, случайная неприятность не помешает нам остаться приятелями; я не лишу вас чести и стану навещать по-прежнему.
Розальм остолбенел, услышав столь неожиданный отказ, собрался с мыслями и отвечал:
– Господин барон! Я и сам уверен, что не мог вас оскорбить предложением, основанным на чести. Вы сами сказали, что я дворянин; и так позвольте уверить, что фамилия моя известна… она….
– Это маленькая гордость, – перебил Хунгер-Штольц, – и, простительна молодому человеку. Не спорю, вы – дворянин, но какой? Едва ли вы можете иметь доказательства за триста лет, а я, благодаря Богу, от первого Крестового похода, это со временем откроют. Итак, посудите сами! Могут ли потомки Годфрида унизиться свойством нового дворянства? Если ж найдутся такие, я сочту их извергами, не достойными знаменитой отрасли; презрю их и вычеркну из своей родословной. Так что, сударь, дочь моя должна быть супругою владетельного князя или графа, из самой древней фамилии! Ее долг поддержать честь дома и…
– Она меня любит и хочет составить мое счастье…
– Это дурно! Такое чувство недостойно девицы знатной фамилии. Ей должно покориться рассудку, и любить одних только предков. Вот они! – Барон с умилением обратился к портретам – Вот они! посмотрите! Висят по порядку, кажется, смотрят, негодуют, запрещают девице питать чувство, оскорбляющее память потомства.
– Напротив, г-н барон! Портреты сожалеют о настоящем своем положении: они боятся, что стены, на которых помещены, обрушатся и покроют древность их обломками?
– Государь мой! Что вы разумеете под словом: положение? Если недостаток средств, то вы ошибаетесь, я не столь беден, как полагаете. Посмотрите на окружающие вас предметы! Посмотрите на предков моих! Какое сокровище может сравниться с ними? Взгляните беспристрастно на замок, питайте благоговение к древности. Правда, время коснулось его, часть развалилась, но это же самое время возобновит и блеск его. Найдутся люди, проникнут в эти чертоги и отдадут потомству должную справедливость, но положим, – с жаром продолжал барон, – положим, этого не случится, и, по словам вашим, стены упадут, покроют обломками драгоценные остатки! Пусть это совершится – я паду вместе с ними и буду погребён в развалинах моего рода! Теперь вам открыты мои мысли: они не переменятся, а, чтобы сохранить наше с вами знакомство, я вас оставлю одних. Вы одумаетесь и согласитесь, что слова мои справедливы!
– О чем думать? – сказал Розальм по уходе барона. – Это старый, закоренелый сумасброд. Пойду к жене и сестре, может статься, они поумнее и перемогут поизношенную немецкую гордость!
Он заботился напрасно, красноречие, просьбы, доказательства, все осталось тщетно. Супруга и сестрица оказались ещё глупее барона, и наотрез ему отказали. Тут пришла Юлия, бросилась к ногам матери, умоляла составить ее счастье, и баронесса, обратив весь свой гнев на дочь, попросила Розальма удалиться.
Какой удар молодому пылкому человеку! Какой конец надеждам! За несколько минут они рисовали приятные мечты счастья, любви, семейного блага! Какая ночь любовнику! Он видел Юлию в полной красоте, с новыми прелестями, он слышал стоны и просьбы ее, читал в глазах любовь, слышал уверения и расстался с нею! Ах! Какой взгляд она бросила на него при разлуке! Этот взгляд выражал любовь вечную, постоянную, и проник в самую глубину его сердца!
Утро застало мечтателя в горестном размышлении. С опущенной головою, сложа руки, он большими шагами ходил по комнате, выдумывал, предполагал различные средства, и везде находил препятствия. Он знал, что гордость есть неизлечимая болезнь в старых безумцах, которые, кроме нее, ничего не имеют. Оставалось одно средство: увезти Юлию, но как предложить девице бежать из дому? Оскорбить родителей? Добрый Розальм судил по своим чувствам.
Приход Доминуса прервал размышления.
– Ах! Господин пастор! Если бы вы знали, что со мною случилось! В каком я отчаянии? Представьте: барон…
– Все знаю! И поспешил с утешением
– Нет! Поздно, я лишился надежды.
– Зачем отчаиваться? Это грешно. «Толците – и отверзится».9 Теперь слушайте! Невесту вашу воспитала тетка в столице. Она женщина умная, светская, судит обо всем здраво, и всю родословную барона ценит менее гроша; я думаю пригласить её на помощь; она вразумит брата и невестку. Но важность дела в том, что во всей фамилии Хунгер-Штольцев спеси много, а денег ни копейки. Если вы не пожалуете на путевые издержки, то я сам готов за нею ехать, и предупредить в вашу пользу.
– Друг мой! – вскричал обрадованный Розальм: – Возьми, что хочешь! Поезжай, скачи, привези тётку, и если надеешься на успех, то….
– Как не надеяться! Вы молоды, прекрасны, а что всего лучше, богаты; притом Юлия вас любит.
– Юлия… и ты о том знаешь?
– Нисколько… позвольте окончить: что вы скажете, если открою еще более?
– Ах! Боже мой! Какой вопрос! Что я скажу? Вся жизнь моя к услугам твоим! Говори, не мучь меня, будь уверен в благодарности….
– О том, сударь, ни слова. Я не корыстолюбив, и угождаю людям по христианской любви к ближнему. И так знайте, всё, что вы теперь слышали, я слышал от баронессы. Вот и её письмо к тетке.
– Возможно ли? – Розальм бросился на шею к услужливому пастору, дал полный кошелек с золотом, просил отправиться, и привезти скорее тетушку.
Щедрость помещика понравилась бескорыстному пастору, он счел по тяжести кошелька, что, за всеми расходами, останется изрядная частица на его долю, и в полной уверенности на будущее, продолжал:
– Поездка и возврат составят не менее двух недель. Я думаю, что в течение четырнадцати дней, вам не противно будет поговорить с невестою?
Der kostenlose Auszug ist beendet.