Buch lesen: "Кровь на алтаре"
Пролог
В раскалённых, словно вулканическая лава, облаках медленно догорал закат. Лес в гладком зелёном свете стоял чистый и неподвижный, как на старинном гобелене. Оранжевый цвет пламенеющего солнечного диска "плавился" в игривой реке. По земле на мягких лапах тихо крался туман, укрывая белым саваном всё, что встречал на своём пути. Вскоре выпала вечерняя роса. Настоявшиеся травы, испуская терпкий душистый аромат, смотрели, как по дороге к интернату для инвалидов и престарелых, прихрамывая на левую ногу, медленно шёл старый человек. Удочка на плече, увесистая связка карасей в руке выдавали в нём заядлого рыбака, удачно отсидевшего вечернюю зорьку.
Вдруг из леса выскочили какие-то люди в масках, напоминающих чудовищ из фильма ужасов. Настигнув деда, они повалили его, натянули на голову мешок и потащили в лес. Все остановились у заброшенного сарая, в котором в сенокосную страду ночевали косари. Сейчас сарай было не узнать: стены внутри разрисованы пентаграммами и жуткими рожами. В углу – рогатая голова козла. Рядом стоял высокий, в человеческий рост, перевёрнутый крест. У его подножия – множество костей. Стол был накрыт красной скатертью. Лишь несколько свечей освещали всё это, бросая зловещий свет на людей, чьи лица скрывались за страшными масками.
Человек в красной маске приказал бросить связанного деда в угол и призывно поднял руку. Все притихли и повернулись к своему главарю. Жуткий сарай наполнил высокий и звенящий голос: «Я не само Зло, я часть его. Для того чтобы впасть в грех Зла, достаточно протянуть руку. Вам будет рад служить демон гордыни Люцифер, демон чревоугодия Вельзевул, демон прелюбодеяния Асмодей, демон зависти Левиафан, демон лености Бельфегор, демон алчности Мамона и сам Сатана – демон гнева. Сегодня наша ненависть свежей волной вольётся в огонь Князя Тьмы. Его алтарь давно не получал кровавой жертвы и жаждет её».
Связанного старика постепенно стал охватывать леденящий ужас от страшного предчувствия. Он понял, что находится на шабаше сатанистов. Близилась полночь. Одноглазая луна испуганно спряталась за обрывками косматых туч, которые наползали и наползали, словно злые, голодные змеи. Неожиданно инвалиду приказали: "Раздевайся!" Этого он никак не ожидал. Опешил. Тогда с него стали срывать одежду. Вскоре дед оказался лежащим на спине и привязанным к столу. Зажгли ещё свечи – по числу собравшихся.
Главарь достал странной формы клинок. Жёстко сказал, как пролаял: "Ты должен отречься от Бога!" Инвалид молчал. Участники тайного шабаша стали "заводиться". Кричали: "Отрекись! Отрекись от Распятого! Твой Бог умер. Ты хочешь умереть вслед за Ним?" Сатанисты выбрали деда не случайно. Знали, что он верующий. Вновь перед его лицом замелькал нож. Тело задрожало от ударов кулаков. Инвалид молчал. Он понял всё и готов был погибнуть за Христа. Мучители, озверев вконец, исступлённо орали: "Отрекись! Отрекись!" Старик шептал в ответ: "Ни за что!" Его ударили молотком по голове. Над обмякшим телом издевались долго…
Очнувшись, инвалид услышал, как человек в красной маске, подняв руки вверх, говорит что-то о жертве, о том, как сам Сатана отблагодарит присутствующих. Словно раскалённые камни, падали на распятого старика тяжёлые и странные слова: "Ужас жертвы вечен! Твой ужас питает Великого Господина! Кровь Великого Господина вечна!"
Христианин не просил пощады. Ему казалось, что у него переломаны рёбра, выбиты коленные чашечки, что он лишился последних зубов. Кровь и пот заливали глаза.
Старик тихо застонал от боли, но потом, устремив глаза к небу, начал горячо молиться: "Господи, воззри на Раба своего! Боже милосердный, Ты, что пролил Свою кровь за грехи наши, ради смерти Твоей и воскресения, отпусти мне грехи мои и прости мучителей моих…"
Мужество беспомощного инвалида, его жертвенная готовность умереть за веру православную только возбуждала ярость сатанистов. Они вновь продолжили глумиться над распятым. Вдруг главный резко вскинул руки. Все остановились, словно окаменев.
Старик услышал: «Мы избранные. А ты… ты плата за могущество. Светлая, невинная душа – лучший вариант для обмена». Затем начались странные, гортанные песнопения.
Пел ритмичный текст один человек. Во всём его облике присутствовала только холодная, хищная жажда. Остальные подхватывали последние слова и они тяжёлыми волнами прокатывались над распятым дедом. Вскоре человек в красной маске стал бормотать зловещие заклинания. Казалось, что воздух в сарае сгустился, запахло чем-то жжёным. Сквозь затуманенное болью сознание до деда донеслись слова: "…Трижды прокляты те слабые, чья незащищённость делает их низкими и подлыми, ибо они вызывают отвращение".
Теряя сознание от боли, инвалид успел произнести: "Кого убоюсь, когда Господь со мной?" – и получил удар острым клинком. Нож пошёл по кругу. Свой удар нанёс каждый. Ран было много, но они были не смертельны. Главный, продолжая бормотать жуткие заклинания, тщательно собирал в чашу стекающую кровь. И тут произошло нечто: старик резко поднял голову. Лицо его осветила улыбка, а вокруг головы, словно бы, воссиял свет. Глаза умирающего были устремлены к небу…
Среди сатанистов возникло замешательство, появилась растерянность, медлительность в движениях. Но человек в красной маске, гортанно крикнув что-то, поднёс чашу к своему рту. По глотку сделал каждый участник ужасного ритуала. Голос старшего, после столь специфического напитка, зазвучал очень низко: «Человеческая гордыня неистребима, смертные грехи бессмертны. Тёмные повелители питаются энергией, связанной с кровью, страданиями, тайными желаниями и пороками людей. Пришло время собирать урожай…»
Затем старший начертил кровью на теле умершего инвалида перевёрнутый крест. Плеснув кровь к подножию жуткого алтаря, чашу вновь пустили по кругу. Ещё сделали по глотку. Затем участники ритуального жертвоприношения взялись за руки и начали водить хоровод – страшная пляска смерти вокруг покойника. При этом делались какие-то магические жесты. По кругу пошла другая чаша с дымящимся, резко пахнущим варевом. Возбуждение нарастало, движения ускорялись и ускорялись…
Мрачные тени, двигаясь по стенам, вступали в мерзкий хоровод. Казалось, что старый сарай наполнился жуткими демонами, которые, почувствовав свежую кровь, обращённые к ним заклинания, упивались энергией, исходящей от мучимой жертвы. И над всем этим грохотал голос человека в красной маске: «Это начальный акт жертвоприношения великому Князю Тьмы. Когда планеты займут нужное положение, совершится главная часть ритуала. Сам Люцифер укажет нам следующую жертву – это будет непорочная дева. Предназначение да свершится!»
Ночь от увиденного кошмара в ужасе отвернулась. И только луна чистой слезой скатилась по сжавшимся в кучу тучам. Затихшие в немом оцепенении деревья видели, как сатанисты облили сарай бензином и подожгли. Затем молча, как призраки, растаяли в молочном вареве тумана. Старый, сухой сарай догорал быстро. Вскоре обвалилась крыша, затем стены. Яркий сноп искр взметнулся в небо – туда, куда возносилась душа замученного за Христа деда.
Приезд журналиста
Иван, журналист областной газеты, устроился в гостинице и поехал знакомиться с интернатом, который располагался в четырёх километрах от города. Старенький, облупленный автобус тяжело подкатил к остановке. С шипением растворились складные двери. Посадочная чехарда на автобусной остановке напоминает штурм вражеской крепости.
Вот какая-то девчушка со смешным бантиком радостно вертит в руках эскимо на палочке. Примеряется, с какой стороны откусить первый, а значит, самый лакомый кусочек. Вдруг она дёргает за рукав рядом стоящую женщину:
– Мамочка, а почему у дедушки глаза плачут? – показывает она на одиноко стоящего в стороне пожилого инвалида.
Женщина вздыхает:
– Наверное, к нему никто не приехал… вот и мается, сердечный.
Перекрестившись, она шепчет: "Миленькие мои, миленькие мои…"
Девчушка не унимается:
– Мамочка, а можно я дедушке мороженое подарю? Смотри, я ещё ни разу не откусила. Можно, мамочка… пусть ему тоже будет хорошо?
– Конечно, милая, конечно, подари, – радостно улыбается мамаша. – Подари и возвращайся, а то скоро автобус поедет.
Девочка, смешно вскидывая ноги, бежит к старику и протягивает ему мороженое. Тот счастливо улыбается и говорит, говорит ей что-то. Но та, словно резвая козочка, боднув дедушку своим бантом, довольная уже бежит к матери.
…Давно отъехал автобус, оставив после себя приезжих и небольшую группу встречавших. Ветер давно разогнал едкий запах дыма и железа, оставленный старым автобусом на остановке. Уже и мороженое, растаяв, упало в придорожную пыль. Только дед ничего этого не видит. Он стоит и, умиротворённо улыбаясь, продолжает держать палочку от эскимо в руках. И кажется, что не он держит палочку, а она, маленькая палочка, держит его…
В стороне какая-то женщина, попрощавшись, робко обнялась с пожилым человеком. Затем медленно пошла к чёрному "Мерседесу", где её с нетерпением ждал мужчина. Вдруг она резко повернулась и бросилась назад к старику. Мужчина сплюнул ей вслед.
– Не могу я его здесь больше оставлять, не могу. Отец он мне, понимаешь – отец, – плачет женщина.
– Вернись в машину, – зло зашипел мужчина. – Мне из-за тебя перед людьми стыдно…
– А перед моим отцом не стыдно? Он ведь тебя любил, сыном называл. Свой бизнес продал, чтобы помочь нам крепко встать на ноги. А теперь мы его…
– Иди в машину, поговорим дома, – нервно сжал кулаки мужчина.
– Нет, не могу я так… жить стыдно. Неужели и нас дети… по старости… вот так. —Он нам не будет обузой, – стала успокаивать она мужа. – Снимем ему комнатку, наймём сиделку. Пусть доживает свой век в тепле и заботе. Я сама буду его навещать.
– А-а-а, делай как хочешь. Бабу не переубедишь… да и надоели мне твои спектакли, – махнул рукой муж и пошёл к машине. Открывая дверь лакированного «Мерседеса», оглянулся и подумал: «А может, она права?..»
Обрадованная решением мужа, жена бросилась к старенькому отцу:
– Папочка, собирайся, пойдём оформлять документы на выписку.
Дед стал прощаться, тут же раздавая привезённые угощения. Дочь глядела на отца и радостно плакала. Вот дед подошёл к своему лучшему другу. Они тихо и долго смотрят друг другу в глаза.
– Если обидел чем, извини, – на всякий случай предупредил отъезжающий.
– И ты меня… тоже.
– А как же быть со всем, что мы с тобой пережили в интернате? Я ведь всё помню. Эту атмосферу подозрения, грязных слухов, унижения тех, кто и так унижен.
– Зачем ворошить прошлое? – тяжело вздохнул инвалид, засовывая пустой рукав рубашки за пояс.
– Нахлебались дерьма, – продолжает говорить отъезжающий. – Всё это вижу, и мне больно, как бывало больно оттого, что видел на войне.
– Мы забудем всё.
– Перекипели в аду… Всё стоит перед моими глазами.
– Ты закрой.
– А те глаза, что внутри? Те, что выглядывают из памяти?
– Закрой и их, мой друг. Закрой ради меня, а всю горечь оставь здесь. Оставь мне…
Их голоса растворились в горестных рыданиях.
– Я всегда радовался, что ты был со мной, – прошептал отъезжающий. – Заботился обо мне. Да… в моей тумбочке возьми таблетки, одноразовые шприцы.
– Спасибо, друг, – инвалид стиснул кулак так, что весь задрожал. – Очень болит сердце…
– Неудивительно. Мы слишком долго прожили здесь. Поэтому радостно понимать, что эта моя жизнь в прошлом.
– Да, – шмыгая носом, шепчет провожающий. – Ты сам знаешь, как тяжело здесь. Проклятый дом чересчур велик для нас. Слишком пусто, слишком одиноко, слишком страшно. Может, и я когда-нибудь отсюда выберусь. А ты иди… иди и не оглядывайся.
– Почему?
– Орфей оглянулся, и Эвридика осталась в аду…
Чёртово место
Наблюдая за старичками, Иван вспомнил, как, получив командировочные, зашёл в кабинет редактора. Выслушав последний инструктаж, спросил:
– Но как я попаду на охраняемую территорию интерната? Уверен, руководство сделает всё, чтобы не выносить сор из избы.
Редактор внимательно посмотрел на молодого коллегу, который, несмотря на жару, был свеж, благоухал «Кензо» и был одет не в джинсы, а в брюки и светлую рубашку.
– Вы – журналист! Вы пробьётесь! – улыбнулся он. – Говорят, что о нравственном здоровье нации можно судить по отношению к старикам и детям. Уверен: факты отвратительного отношения к проживающим в интернате инвалидам, изложенные в жалобе, пришедшей в газету, подтвердятся. Мы дадим развёрнутую статью по социальному вопросу. У меня даже подобрана кое-какая статистика.
Уверен и в том, что, познакомившись с историей графской усадьбы, где в настоящее время находится интернат, вы найдёте немало интересных, а может даже и загадочных фактов. Я хорошо знаю вас и специально отправляю в эту командировку. Перед поездкой советую покопаться в областном архиве. Жду сенсационный материал…
В местном архиве Иван «перелопатил» массу материала по бывшей усадьбе графа Ромишевского и обнаружил, что кое-где в папках не хватало нескольких документов. «Несомненно, их кто-то изъял», – подумал журналист. На оставленных сопроводительных листах он, к своему удивлению, увидел странные печати, пометки и штампы. Документы, несомненно, изучались работниками НКВД. Это подтвердил, и старичок архивариус. А на следующий день кто-то внимательно глянул в лицо журналиста и скрылся за стеллажами документов.
Иван не придал этому значения, но тщательно изучив то, что было в папках, понял, что окунулся в какую-то тайну. А тут ещё странная записка, спешно переданная ему незнакомым мальчишкой на улице. Прочитав: «Есть тайны, которые убивают», он пошатнулся, как будто в живот всадили ледяной кулак. Мальчишка убежал. Что за странная записка, от кого? Журналист выяснить не мог. Тем не менее, он решил провести своё расследование, не забывая о главном задании редактора.
Приехав на место, Иван пошёл знакомиться с интернатом для инвалидов и людей престарелого возраста. Увидев мрачное здание интерната, журналист замер. Особняк графа представлял собой приземистое сооружение. Здание было каким-то массивным, подавляло суровой тяжеловесностью и совершенно необычной архитектурой.
Деревянные стены стояли на каменном, морщинистом цоколе, за которым прятались подвальные помещения. Фасад был украшен каменной лестницей и четырьмя колоннами. Узкие высокие окна напоминали тёмные глаза, пристально изучавшие всё, что делалось вокруг них. Сводчатые арки дверей дома были похожи на враждебно сжатый тонкий рот. Несколько водосточных труб, как огромные змеи, бесшумно скользя по стенам, словно пытались заглянуть внутрь здания. Верхний витраж башенки в лучах заката пылал, словно красный глаз циклопа.
От всего дома веяло холодом, суровой мощностью и таинственностью, что всё вместе взятое производило жуткое впечатление. Выщербленная временем готическая арка вела в огромный парк. Расщеплённые временем, с уродливыми наростами на кривых стволах, липы вонзали в небо огромные ветви. Казалось, что старые деревья всё ещё стоят лишь потому, что цепко держатся за него. В непогоду парк скрипел и стонал, а огромные деревья словно грозили всему миру безжизненными скелетами засохших ветвей.
Многие называли усадьбу графа "чёртовым местом".
"Нечисто… нечисто", – уверяли местные жители. Старики со страхом шептались о том, что в своей алхимической лаборатории граф-чернокнижник Ромишевский занимался какими-то опытами и каких ужасных монстров выращивал в своих огромных колбах. "Тут много чего в таком духе… чудного творится", – вторили те, кто жил и работал в интернате. Вспоминали старики, как перед самой войной кто-то ночью напал на стадо коров и отъел у всех бурëнок вымя. Волки этого сделать не могли – они бы разодрали животных целиком. Человек – тем более. Значит, неизвестное существо?
По вечерам особняк выглядел ещё мрачнее, а чёрные вороны, прячась в сплетении веток, каркали и хрипели, словно в предсмертной тоске. Жители окружных сёл уверяли, что в полнолуние весь старый дом принимает какой-то сверхъестественный вид. На здании там и здесь раскрываются пасти и глаза, слышно рычание каменных псов и визг каменных химер. Кое-кто даже божился, что видел, как ночью над башенкой крыши нередко вспыхивает мощный свет.
Уже позже, при проверке, выяснилось, что местами радиоактивный фон вокруг усадьбы сильно превышает норму. Неудивительно, что жильцы часто жаловались на головную боль, странный дискомфорт. Говорили и о том, что особняк графа занимает почти столько же места под землёй, сколько и над землёй. То есть существует как бы ещё другой, скрытый мир – низкий, сумрачный, таинственный. Что этот мир тайных тоннелей и помещений обладает памятью. А это означает, что в жутком подземелье можно встретиться с чем угодно и с кем угодно, даже с тенью старого хозяина-чернокнижника.
«Зачем граф построил себе дом в таком странном месте, а теперь вот в нём поместили интернат для престарелых и инвалидов?» – судачили между собой селяне, что жили в деревне около интерната. Зато прекрасно помнили, что в период войны ни одна фашистская бомба не упала на усадьбу, хотя здание использовалось под склад для боеприпасов. А в период фашистской оккупации дом был приведён в порядок и круглосуточно охранялся подразделением элитной воинской части СС «Великая Германия».
Помнили местные старожилы и то, что в усадьбу часто приезжали тяжело нагруженные грузовики, а уезжали порожними. Что несколько раз легковые машины доставляли в усадьбу генералов и каких-то солидных людей в штатском. В такие дни никто не смел приблизиться к усадьбе даже на километр. Рассказывали, что после войны в один из заброшенных подвалов провалилась собака. Две ночи истошно выла. Вернулась домой вся опалённая и чуть не загрызла хозяина. Пришлось пристрелить.
Именно здесь, в мрачных лабиринтах старого графского подземелья, произошли те, полные тайны и мистического ужаса события, невольным участником которых стал журналист, приехавший в интернат по жалобе инвалидов.
Первые знакомства
Обойдя высокий забор по периметру, Иван решил пройти на территорию интерната. На металлических воротах висела табличка: «Внимание! Ночью территория охраняется животными». Прочитав её, он усмехнулся. В небольшой проходной никого не было, но в смежной комнате кто-то азартно царапал ложкой миску. Всё стало ясно – охрана обедает. Иван спокойно прошёл через проходную. В вестибюле главного здания интерната также никого не было. «Наверно, все обедают, а может быть, начался тихий час», – подумал журналист.
Он медленно пошёл по длинному коридору. Справа и слева на дверях мелькали безликие таблички с номерами палат. Вдруг из ближайшей двери выскочил старик и, придерживая спадающие штаны, бросился бежать. Мосластые, голые ступни звонко зашлёпали по кафельному полу. Вслед за ним выскочила женщина в халате. Чуть не сбив журналиста, она бросилась за дедом. «Стой, дурак старый! – словно лавина, покатился по коридору зычный голос санитарки. – Всё равно не уйдёшь. Ты у меня будешь догнивать на пустыре, лишенец…»
Ошарашенный увиденным, Иван еле перевёл дух. Справа был небольшой холл. На столике стоял старенький телевизор с приклеенной табличкой: «Телевизор включает дежурная сестра». На стене висел стенд с фотографиями из жизни интерната. Разглядывая их, журналист обратил внимание, что заголовок «Мы вас жалеем» кто-то изменил. Дрожащей рукой было зачёркнуто слово «жалеем», а сверху дописано «имеем».
Невесело усмехнувшись, Иван пошёл по коридору дальше. Всё вокруг дышало затхлостью и запустением. Перила лестницы давно не полировали. Под ногами потрескивал старый, высохший линолеум, заставляя журналиста то и дело спотыкаться. Невольно Ивану вспомнились годы, проведённые в Шаровичском детском доме на Брянщине. Вспомнились воспитатели, которые отдавали детдомовским пацанам не только знания, житейский опыт, но и тепло своих душ…
Услышав мужские голоса из палаты, он постучался и приоткрыл дверь. В нос сразу ударил застоявшийся запах пота, мочи, лекарств. А ещё… журналисту показалось, что под треснутым потолком витает тонкий вой безысходности, ужаса и тоски. На облупленных кроватях сидели старики. Всюду – морщинистые, востроносые лица. Постояльцы, как марионетки на верёвочках, повернули головы к двери и уставились на вошедшего. Иван подумал, что сейчас сойдёт с ума от бормотания, от хриплого дыхания, от немых криков боли…
– Здр… – выдохнул ошеломлённый журналист. Он почти физически чувствовал, как молчавшие, закостеневшие обитатели интерната молили его о помощи. Другие, наоборот, о помощи не взывали, но разглядывали с недоверием и презрением. Вдруг из угла кто-то с надрывом закричал:
– Поменяйте бельё. Дайте хоть умереть на чистых простынях…
На вопрос журналиста: «Как мне найти заведующего интернатом?» – сидящий на стуле дед с задымлёнными глазами ответил:
– Директор уехал. Его заменяет главврач. Вы что, за кем-то приехали? – искра отчаянной надежды блеснула в старых, воспалённых глазах.
– Нет, я по другому вопросу.
– А-а, по друго-о-ому… – закивал старик, сникшей головой. Журналист увидел, как улыбка говорящего вянет, провисает по краям, а грудь поднялась и медленно опустилась, словно проколотая шина.
– Я устал… Боже мой. Лучше бы я родился мёртвый… – монотонно раскачивается на кровати какой-то инвалид с серой паутиной на жёлтом черепе. – Не кровь, а боль течёт по моим венам. Увезите меня отсюда. Мне здесь страшно.
– Меня сюда жена сдала. Самой ей ухаживать за мною тяжело, дети заняты, – жалуется кто-то со слезящимися, водянистыми глазами. Говорящий попытался улыбнуться, но лишь выдохнул – хрипло и протяжно. Его долгий выдох больше напоминает вой. Вот он медленно разжимает кулак, в руке у него таблетка. Горько усмехнувшись, он резко швырнул её в обшарпанную стену.
Какой-то трясущийся всем телом инвалид приподнялся с постели и потянулся к журналисту лицом, словно нищий. Иван встретил его взгляд и… резко зажмурился. На миг ему показалось, что на него, с выражением почти нечеловеческой боли, смотрят десятки глаз. Старик пытается открыть рот, но журналисту кажется, что это уже не человек, а ожившая мумия…
– Не лезьте ко мне в карман, он и так дырявый, – вновь со злостью выкрикнули из дальнего угла.
По лежащим людям в палате пробежал шелест молчаливого страха.
– Как мне найти кабинет главврача? – обратился Иван к сидящему на кровати старику в очках.
– Прямо… крайняя дверь, – махнул дед скрюченными артритом пальцами, словно отмахиваясь от назойливой мухи.
Тихо прикрыв дверь палаты, журналист быстро направился вглубь коридора. Большой плакат с сочной мулаткой: "Посетите Гавайи!" – висел, словно яркая заплатка. "Непременно посетим", – пробормотал журналист и увидел: плакат прикрывал сквозную дыру в стене. На последней двери он заметил табличку: "Главврач". Из кабинета слышался женский хохот, весёлая музыка. Чей-то ехидный голос уточнял: "С этими старыми ссыкунами одно только можно – кинуть им пару гранат в палату. Всё равно от них уже никакой пользы…"
Иван осторожно постучал в дверь.
– Кого ещё там черти несут? – недовольный голос, словно жгучим бичом, ударил по ушам.
– Черти несут, а я сам пришёл, – ответил журналист и, услышав звук убираемых стаканов, распахнул дверь кабинета.
Половину большой, светлой комнаты занимала хорошая мягкая мебель. За столиком сидели две женщины и изумлённо смотрели на вошедшего. В кабинете витал лёгкий аромат вина. «Кто вы такой? Как сюда попали? Кто разрешил?..» – вопросы сыпались на Ивана один за другим, как картошка из дырявого лукошка. Красно-оранжевые ногти, казалось, прожигали женщинам сжатые кулаки, а глаза – так и буравили насквозь. Ивану показалось, что если он сделает ещё полшага, то этим взглядом дамочки превратят его в кучку пепла. Иван молча предъявил своё удостоверение, коротко объяснил цель визита.
Это на них подействовало сильнее, чем будёновский пулемёт на махновцев. У дородной дамы вид, как будто её внезапно ударили промеж глаз. Отвалившаяся челюсть медленно подтягивается на место, но руки продолжают предательски дрожать. Лицо у другой женщины раздутое, красное – прямо шарик с нарисованным лицом. Глаза и так вытаращены, но оттого, что она сейчас услышала, лучше с ними не стало. "О-па-а…" – начинает медленно сдуваться женщина-шарик.
– А у вас тут весело, – улыбнулся журналист.
– Да уж… стараемся. Сами понимаете, контингент не простой. Вы, когда шли сюда, кого-нибудь встретили? – приходит одна женщина в себя. Её улыбка, напоминающая больше оскал, лишена всякого тепла.
– Да нет, – пожал плечами Иван и добавил: – У вас, наверное, сейчас тихий час.
– Да-да, режим – основа жизни нашего интерната, – заторопилась дородная женщина. Затем то ли спросила, то ли утвердила:
– Даю сто процентов – вы ещё не обедали.
– В самую точку, – подтвердил журналист.
– Вот и пообедаем вместе. Галя, – обратилась она к толстушке, – иди, дай команду, чтобы с сестринской кухни принесли мой обед на двух персон. Передай всем, что у нас гость.
– А вы что, не с общей кухни обедаете? – спросил журналист.
Женщина на секунду замешкалась, но, сумев быстро выйти из щекотливой ситуации, ответила:
– К сожалению, вовремя не успела. А в общей кухне сейчас проводится кварцевание.
Другая женщина быстро встала и покорно направилась к двери. Затылок у неё красный и набухший, словно вот-вот взорвётся. Обернувшись, она попыталась улыбнуться, но в глазах продолжала биться растерянность. Наконец женщина-шарик, жалобно выдохнув весь воздух, уцокала прочь из кабинета. Другая дама величаво повернулась к журналисту и гордо вскинула квадратный подбородок:
– Разрешите представиться. Тамара Львовна, главврач данного интерната. Тридцать лет безупречной работы.
Она, словно сабли, скрестила руки на животе. Её красные ногти – капли крови на восковых ладонях. Седые волосы закручены в тугие спиральки, медицинский халат, словно мундир.
– Я рад, что наша беседа пройдёт в столь представительном варианте, – не менее величаво, но любезно ответил журналист, профессионально отметив на лице главврача натянутую, но уверенно отштампованную улыбку.
– К сожалению, вы не сможете поговорить с директором. Он уехал на курсы повышения квалификации, – горестно вздохнула главврач, но через секунду снова сахарно улыбнулась. «Улыбается жалостливо, терпеливо и в то же время с отвращением – ещё одна заученная и отштампованная мина», – подумал про себя Иван.
Не дождавшись, пока журналист включит диктофон, из неё полилось:
– Я его замещаю, но скажу честно: наш директор – это ангел во плоти. Специалист с высокой репутацией и большим опытом работы. Всё, что он делает, – это только для блага проживающих здесь инвалидов. Могу добавить, что они у нас окружены материнской заботой, вниманием. Но главное, я обращаю ваше внимание, главное – пониманием. К сожалению, всего этого сейчас так не хватает в нашем сумасшедшем мире. Но главное…
Журналисту был противен этот лицемерный «словесный понос». В его ушах эхом отдавался отчаянный крик: «Дайте хоть умереть на чистых простынях». Перед глазами стоял старческий рот, распяленный в вечном, немом крике, застывшее, обмяклое тело, движущиеся только глаза. Иван, сделав внимательное лицо, кивал главврачу: «Я так рад за вас, но особенно за тех, кто живёт под вашим тёплым крылом».
Пообедав, они ходили по коридорам интерната. Из дверей комнат для дежурных сестёр, как чёртики из табакерки, появлялись накрахмаленные чучела. Словно старшины на строевом смотру, они громко докладывали: «У нас всё в порядке. Пациенты пообедали и сейчас спят… как дети».
– Если вы хотите побеседовать с нашими жильцами, то вечером мы сможем встретиться с ними за чашечкой кофе в моём кабинете, – заметила главврач.
– Увы, у меня не так много времени, как хотелось бы, – улыбнулся журналист. – Но при первой же возможности я постараюсь воспользоваться вашим предложением.
А про себя подумал: «С меня хватит одного спектакля. Я сам найду время поговорить со старичками, тем более это можно сделать и вне стен интерната».
На выходе из интерната журналиста схватил за рукав какой-то инвалид. Испуганно озираясь, забормотал:
– Это место – проклятое. Здание – энергетический вампир, высасывающий из нас последние силы. В этом аду нельзя жить, здесь можно только умирать. Ты не верь здесь никому…
– Нельзя так жить, никому не веря, – возразил Иван.
– По нашей жизни… научишься, – тихо выдохнул незнакомец и быстро исчез за деревьями.
Задумавшись, журналист поехал в гостиницу, чтобы в спокойной обстановке систематизировать собранные за первый день материалы.
Ведунья
Сначала журналист решил познакомиться с теми, кто уже давно живёт в интернате. Он встретился с Анной Петровной, которая была одним из ветеранов интерната. Это была маленькая, седая и сухонькая старушка с добрым морщинистым лицом, с голубоватыми, ничуть не выцветшими молодыми глазами. Про таких бабушек говорят: «божий одуванчик», и определить их возраст подчас очень трудно.
Анна Петровна рассказала журналисту, что принадлежит к старинному дворянскому роду, что дар ведуньи проявился у неё с детства, но до определённой поры жизнь её была обычной. И вот однажды судьба сделала неожиданный поворот. С одной из экспедиций она провела несколько месяцев в африканской деревне. Как-то вечером к ней подошёл местный колдун. Через переводчика объяснил, что чувствует в ней силу её предков и предложил поучиться у него. В свободное от работы время Анна Петровна стала приобщаться к тайнам древней магии. Природный дар, помноженный на знания, полученные от африканского колдуна, дал удивительный результат.
С ней в комнате жила Светлана Сергеевна – болезненная старушка с печальными глазами. Горе совершенно сломило её. Лицо осунулось, почти прозрачной стала кожа. Синие тени залегли под глазами, а провалы на увядших щеках указывали на то, что она беззубая. Как-то вечером Светлана Сергеевна, извинившись, спросила:
– Уважаемая Анна Петровна, вас всегда приглашают на проводимые в клубе семинары экстрасенсов и врачевателей. Но скажите – магия существует или это бред шарлатанов?
– Однозначно утверждать, что магия не существует, нельзя, – ответила Анна Петровна. – Невозможно предсказать человеку, что он погибнет в конкретный день. Можно лишь узнать, что в определённое время его жизни будет угрожать какая-то опасность. Категорично заявлять человеку о точной дате смерти – значит создавать угрозу для его жизни. Ведь, поверив предсказанию, он бессознательно будет готов умереть именно в этот день…
– Я не верю никаким предсказателям, – замахала руками соседка.
– Да, вы правы. Больше всего склонны верить экстрасенсам люди, которые боятся перемен и стремятся всё держать под контролем. Ещё одна причина обращения к колдунам – привычка человека считать себя центром событий. Такой индивид склонен верить в порчу, сглаз и прочие напасти. Ну, разве могут другие люди думать о чём-то, кроме как о том, чтобы насолить ему?
