Buch lesen: "Мара. Искры старого мира"

Глава 1. Ангел-Хранитель

«Что до мертвых? что до гроба?

Мертвых дом земли утроба».

«Людмила» Василий Жуковский

В первый раз они появились, когда Маре было 10 лет. Это была прабабка. Она сидела в ногах девочки и просто смотрела в никуда. Свет уличного фонаря, падая на занавески, освещал её иссушённое возрастом и болезнями лицо. От испуга девочка не могла кричать, словно кто-то сцепил тонкие, но сильные пальцы на горле и не позволял произнести ни звука. Старуха исчезла, а вместе с ней и состояние онемения. Правда, и сон как рукой сняло. Оставшуюся часть ночи Мара провела при включённом свете. Она боялась, что, если закроет глаза, бабка опять вернётся, усядется своим грузным телом ей в ноги и будет молча сидеть, уставившись в пустоту.

Утром мама убедила Мару, что это был всего лишь дурной сон. Мать Мары — Эмма — была молодой и привлекательной женщиной, но необходимость работать с утра до ночи, чтобы обеспечить дочери достойную жизнь, накладывала свой отпечаток. Она просыпалась в пять утра, чтобы сделать дела по дому, приготовить завтрак, собраться на работу и собрать дочь в школу. Возвращаясь домой с работы, она часто срывала гнев на Маре, сама того не понимая, обвиняла девочку в том, что та напоминает ей бывшего муженька, в том, что ей стыдно было вернуться в родительский дом неудачницей-разведёнкой с младенцем на руках.

Ей пришлось много вытерпеть на своём веку с этим человеком, которого она когда-то любила. Он был безумно красив, обаятелен и умён. Подруги сходили с ума от зависти, когда он вёл её под венец. Когда дочери исполнился год, дорогой супруг заскучал и пустился во все тяжкие. Эмме такой расклад пришёлся не по вкусу, и она выразила свой протест грандиозным скандалом. Бунт её был подавлен тем же вечером. Он подавлялся при любом намёке на недовольство. Когда это случилось впервые, внутри у неё что-то надломилось, а окончательно разрушилось, когда наутро ей предельно чётко объяснили, что она сама во всём виновата и, если бы не её «неадекватное» поведение, ничего бы не было. Следующие три года жизни Эмма потом называла «экспериментом идиотки-терпилы над психическим здоровьем — своим и дочери». Терпела она, когда считала стены и косяки в доме своим лицом, терпела, когда муж издевался и унижал её. В издевательствах он знал толк. Как это часто бывает с психопатами, для окружающих он был своим парнем, душой компании, почти святым одуванчиком. Когда Эмма носила свитера с высоким горлом, все верили, что она просто мёрзнет, даже в самую жаркую погоду. Когда она ни с того ни с сего начинала плакать, все думали, что у Эммы шалят нервы, а может, она просто несчастная истеричка, которая не может оценить того счастья, которое ей незаслуженно досталось. В один прекрасный день (после четырёх лет счастливой совместной жизни) она собрала вещи, заверив благоверного, что едет погостить у родителей, но так и не вернулась. Он её сильно и не искал. Напротив, почувствовал облегчение, когда ошибка молодости отвалилась сама собой.

Сегодня был один из тех немногих дней, когда у Эммы был выходной. Подработка на 8 утра отменилась, и можно было почувствовать себя человеком. Жалко только, что от выходных не прибавляется денег в кошельке, зато можно было позволить себе поспать на пару часов больше. И наконец-то вымыть голову как положено — со всеми масками и пахучими средствами. Считай, сходила в салон красоты. Если бы не Марин кошмар, который поднял её в ненавистные пять часов, это утро было бы идеальным. Она готовила дочке бутерброды, между делом попивая кофе. Организм требовал никотина, но мокрое полотенце на голове напоминало, что выходить на улицу пока нельзя, потому как простужаться в октябре будет очень несвоевременно и финансово затратно. Звонок телефона вырвал её из мысленной дремы.

— Алло. Да. Нет, не сплю. Боже мой… Мы, конечно, приедем. Да, мама.

Опустив трубку, Эмма посмотрела на дочь: та допивала остатки чая и смотрела мультики.

— Малыш, нам нужно уехать.

— Мы едем в гости к бабушке? — спросила Мара, не отрывая глаз от мультфильма.

— Да. Твоя прабабушка Лидия сегодня ночью умерла, — сказала Эмма и пристально посмотрела на дочь, припомнив её сегодняшний кошмарный сон. — Нам утром нужно быть на похоронах. Иди собирай вещи, мы пробудем там пару дней, в школу я позвоню. На дорогу у нас час. Поторопись.

— Хорошо, мам, — Мара встала и пошла в комнату.

По спине Эммы пробежал холодок. Она не понимала, что больше выбило её из колеи: ночной кошмар дочери или её реакция на новость, точнее, её отсутствие. От абсолютного равнодушия на лице Мары ей было не по себе.

Мара всегда была странным ребёнком. Покойная бабушка Лидия называла её «не от мира сего». Мара рано научилась говорить. Вот только со сверстниками сходилась плохо. Слишком часто Эмма видела дочь играющей одной. Пока девочка была маленькая, у неё было столько друзей, сколько и должно быть у обычной шестилетки, однако с каждым годом их становилось всё меньше. Школьный психолог прожужжал Эмме все уши о том, что негоже девочке в 10 лет не интересоваться школьной жизнью, не взаимодействовать со сверстниками, а своё свободное время прятать за книгами. Эмма пробовала говорить с дочерью, однако та ссылалась на то, что её одноклассники — придурки, с которыми даже поговорить не о чем.

— Я всегда мечтала, что ты будешь другой, нормальной! — вырвалось однажды у Эммы в пылу их с Марой ссоры.

— Не одна ты разочарована, мама, — сказала Мара и закрылась в своей комнате до следующего утра.

Серое небо ещё не пропустило солнце сквозь густую пелену туч. Лобовое стекло их «Опеля» покрыла россыпь первых капель дождя. Дворники нудно скрипели. По радио диджей бодро, даже слишком бодро для 7:30 утра, объявил начало конкурса:

— Итак, три первых слушателя, угадавших название фильма, получат два билета в кино на премьеру! Не упустите свой шанс! Представьте: вы и звёзды — на одной ковровой дорожке! Время пошло! — сказал диктор и включил очередной хит какой-то начинающей звезды поп-эстрады.

Звезда пронзительным голосом затянула о любви, боли и о том, как ей не пережить разлуки.

— Господи, они явно что-то употребляют. Точно, либо волшебные таблетки, либо настойки какой-нибудь Бабушки Прасковьи! — прервала тишину Эмма. — Нет, ну правда! 7:30, а этот парень бодр и свеж. Мне просто необходимо узнать его секрет! — Она всеми силами пыталась развеселить дочь.

Мара слегка улыбнулась и вновь погрузилась в свои мысли. «Интересно, а как это — быть мёртвым?» — размышляла она. Как-то в школе одна из одноклассниц заявила, что умереть — это когда закрываешь глаза и перестаёшь дышать, а потом тебя закапывают в землю и по тебе ползают черви. Мара содрогнулась. Насекомые ужасно пугали её. Пусть лучше её сожгут на костре, как в фильмах про ведьм.

— Мама, а когда я умру, меня закопают в землю или сожгут на костре? — вынырнула из своих мыслей она.

— Марусь, девочка, откуда у тебя такие мысли? — спросила Эмма, пытаясь не выдавать в голосе никаких признаков тревоги. Странности дочери пугали её всё чаще.

— Просто в школе девочки говорят, что в земле меня будут есть черви. Я не поверила. А потом я нашла во дворе под деревом мышь: она не шевелилась. Я решила её похоронить. Вот только через несколько дней вернулась к этой ямке и выкопала её. И знаешь что? На ней была куча червей, и от неё ужасно воняло. Я так не хочу. Пусть лучше я стану кучей пепла.

— Мара, ты не умрёшь. И вообще, что за ужасные эксперименты с мёртвыми животными? А потом ты удивляешься, что с тобой никто не хочет дружить?! — Эмма достала пачку «Мальборо» из бардачка, одной рукой вскрыла её, достала зубами сигарету и прикурила. Полупрозрачные клубы дыма начали было заполнять салон. Эмма приоткрыла форточку, и они быстро исчезли, уступая запах табачного дыма свежести влажного и прохладного воздуха октябрьского утра.

— Ты действительно думаешь, что бабушка не узнает о сигаретах?

«Ни о чём хорошем говорить в этой поездке не выйдет», — подумала Эмма, а вслух сказала:

— Послушай меня, маленькая зануда, в моей грёбаной жизни нет ни капли удовольствия и радости, кроме тебя, моё солнышко, и этой очень вредной штуки, которая загонит меня в гроб раньше лет на 10–15. Но здесь я бы поспорила, что больше убивает: сигареты или тоскливая жизнь.

— По мне, лучше уж торт шоколадный или мороженое с ягодами. Вот это было бы удовольствие, — задумчиво протянула Мара. — Не знаю, как это может тебя радовать, но вонь от неё нестерпимая.

— Ладно, прости, — Эмма выбросила сигарету и открыла окна, чтобы побыстрее проветрить в машине.

— Перед бабушкой буду всё отрицать, — заверила Мара.

— Она до сих пор спрашивает?

— Каждый раз, когда звонит. Но я не выдаю. Это не мой секрет.

Мара с Эммой заговорщически переглянулись.

Дальше они ехали в тишине. Через 20 минут пути густо насаженные деревья сменила степь. Крутые холмы, дикорастущие цветы и небольшая речка добавляли пейзажу успокаивающий вид. Из-под холма вынырнуло кладбище. Оно было старое и заброшенное: многие надгробия покосились либо вообще исчезли в густом кустарнике, насмерть опутавшем своими объятиями последнее пристанище давно забытых душ. С виду казалось, что оно появилось задолго до того, как в этом месте проложили дорогу. Возможно, так оно и было.

На дороге возник указатель. Надпись гласила: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СТАНИЦУ! ГОД ОСНОВАНИЯ — 1806».

Эмма в голове репетировала разговор с матерью, а Мара с тревогой думала о том, сможет ли сегодня поспать или вообще когда-нибудь. А что, если прабабка теперь всегда так будет сидеть? Каждую ночь Мара будет видеть её в своих ногах, смотрящую то в стену, то прямо на неё. «Если это ангел-хранитель, то очень страшный», — подумала Мара, задрёмывая, укачанная монотонной дорогой.

Глава 2. Нюхач

«В аромате есть убедительность, которая сильнее слов, очевидности, чувства и воли. Убедительность аромата неопровержима, необорима, она входит в нас подобно тому, как входит в наши легкие воздух, которым мы дышим, она наполняет, заполняет нас до отказа. Против нее нет средства.»

«Парфюмер. История одного убийцы»

Патрик Зюскинд

Марк сидел в классе, мысленно моля всех богов, чтобы одноклассники сегодня его не задирали. Вернее, будет сказать, не одноклассники, а одноклассница. Лиза была звездой школы и класса. Нет, она была не из тех умниц, которые всегда идут на золотую медаль, и о которых говорят все учителя. В его школе таких недолюбливали. Речь шла о том, что Лиза была мечтой всех парней в школе. А девчонки, они хотели с ней дружить и втайне завидовали. Марк называл её «классической стервой». Казалось, что за образец для подражания она брала все зарубежные фильмы про напыщенных дур, которые ходят исключительно в розовом, красят волосы в белый цвет и носят в сумочке полудохлых собачонок.

Пару лет назад она выбрала Марка целью для изливания своей желчи. В ход шли все шутки, на которые был способен её обесцвеченный мозг. Одна девочка ничего не смогла бы ему сделать — ну потявкает и успокоится. Однако у Лизы была свита из троих ребят. Каждый из них надеялся на её благосклонность, но тщетно, потому что Лиза уже бегала на свидания с второкурсником местного универа, который забирал её после уроков на своей белой BMW — сын ректора. У него было несколько таких, как она, но её это не смущало. Лизе был важен престиж. В школе она изо всех сил поддерживала легенду о том, что её семья очень состоятельна.

10‑й класс для Марка был буферной зоной между поступлением в ПТУ и возможностью попасть в захудаленький местный ВУЗ. На самом деле, это была идея матери. Она всегда твердила, что у него, у Марка, большое будущее. «Да уж, куда там», — думал он. Дворянские замашки матери его раздражали. Год назад он прочитал «Парфюмера»: парень, обладавший невероятным обонянием и вышедший из низов, показался Марку родственной душой, и он начал лелеять надежду после школы найти возможность войти в эту профессию и раскрыть свой талант.

Его талант был сколь уникален, столь и смешон: Марк был нюхачом. Единственное, что ему досталось от отца, который утопил все свои таланты в алкоголе, а умел он многое: залезать в чужие головы, залечивать раны за считанные минуты, предвидеть будущее. Вот только всё это не уберегло его от пули пьяного бандюги, с которым он любил поиграть в карты и, по его словам, «поднять немного денег».

«Чем меньше ценишь искру, тем тусклее она светит в твоих потомках», — часто говорила ему мать.

«Это не дар, а издевательство!» — в слезах кричал он. Марк не был сильным, как отец; он, скорее, был тщедушным, высоким и неуклюжим. Единственное, что он мог, — это различать запахи; с каждым годом нюх его становился острее. «С кем мне конкурировать? С соседской псиной? Искать кости и кошек гонять?» — он вспомнил, как месяц не мог спать нормально, потому что соседка закопала сдохшего кота в двух метрах от окна его комнаты.

С самого детства он знал, в чьем доме сегодня запекают курицу, а кого уже начал поедать рак; знал, что одноклассница Лиза пользуется поддельными дешёвыми духами, хотя всем говорит, что у её родителей куча денег. Она была фальшивкой на все сто, от поведения и манеры речи, заканчивая «брендовыми» вещами и косметикой.

Сегодня был тот самый день, когда он упомянул об этом в школе. Она опять начала прилюдно высмеивать его за грязные старые ботинки и штопаный свитер, и Марк не выдержал. У него и так выдался непростой разговор с матерью вчера вечером, запахи с каждым днём усиливались, а тут эта размалёванная дура начала выплевывать колкости его своим писклявым голоском. От неё нестерпимо несло сигаретами, ментоловой жвачкой и потом, наскоро прикрытым слоем аэрозольного дезодоранта. Все эти запахи, смешиваясь, заставили Марка потерять голову — его обоняние буквально взрывалось. Взорвался и он сам.

Он прошёлся по ней катком: упомянул о нечищеных зубах, сигаретной вони, химическом запахе её «брендовой» сумки с рынка и поддельном «Лакосте».

Весь класс смеялся над этой напыщенной дурой, а она только и смогла, что покраснеть и выбежать из класса.

После школы его встретили. Домой он зашёл уже после захода солнца, в рваной одежде. Его лицо было похоже на отбивную: глаза заплыли, рассеченная бровь, рана на скуле и разбитая губа покрылись коркой из запёкшейся крови и грязи, рёбра ныли — возможно, парочка из них была сломана. Мать Марка, Тамара, пришла в ярость от вида сына.

— Кто это сделал? — не отставала Тамара, когда они ехали в ближайший травмпункт на своей старенькой «Ауди». — Опять эти мерзкие гаденыши из школы? Хватит отмалчиваться, Марк!

Её руки впились в руль и приобрели мертвенно‑бледный цвет. Тамара изо всех сил пыталась сохранять спокойствие.

— Они меня цепляют, потому что сильнее! Это несправедливо! — губа снова лопнула, и он почувствовал, как струйка крови потекла по подбородку.

— Сильнее? — она потрепала его по светлым волосам, а потом резко сжала их так сильно, насколько смогла. — Тебе уже 16. С самого рождения я каждый чёртов день твержу тебе, кто ты такой! Сопляки, что тебя избили, — пустые, а ты каждый день должен благодарить за силу, которая у тебя есть! Понял меня? — Её рука отпустила его волосы, скользнула к подбородку и развернула лицо сына на себя. — Повтори, чему я тебя учила.

— Мы — те, кто носит искру, — Марк не отрывал взгляда от лица матери; её глаза стали ярко‑зелёными, подсвеченные той самой искрой. — Большинство людей — жалкие пустоты, живущие без цели и смысла. Просто животные, биомусор, — продолжал он, глядя на улыбку матери. Как она была прекрасна в гневе, просто богиня мщения: светлые волосы мягкими волнами ложились на плечи, неизменная красная помада — как талисман Тамары, без которого она не смела выходить из спальни по утрам.

— Вот и молодец, — Тамара погладила сына по голове. — Может, у нас не так много денег, как у других, но скоро всё изменится. Я тебе обещаю.

Пока он сидел на кушетке у доктора, осматривавшего его на предмет сотрясения мозга и переломов, Тамара, сидя в коридоре, достала телефон и набрала номер с неровно оторванного тетрадного листа. Разговор был не из приятных: она то и дело вытирала слёзы и всхлипывала.

Открылась дверь кабинета, из неё вышел высокий крепкий мужчина в белом халате.

— Вы мать? — спросил он так, будто в коридоре был ещё кто‑то, кроме Тамары.

— Я, — очень тихо, в несвойственной для себя манере ответила она. Он жестом пригласил её зайти.

— Присаживайтесь. Переломов нет, и сотрясения тоже. Небольшие трещины в двух рёбрах. До свадьбы заживёт, — он сел за стол и начал заполнять бумаги. Тамара села напротив, бросив взгляд на отёкшее синее лицо сына. — Мальчик сказал, что упал с лестницы, — он посмотрел на Марка; тот молча покачал головой.

— Именно так, — улыбнулась Тамара. — Он такой неуклюжий у меня. Одно слово — подростки.

— Сдаётся мне, что лестница была не одна и весьма крепкая, — он отложил ручку в сторону. — Я здесь работаю уже 18 лет и ни разу не видел, чтобы лестница набила так кому‑нибудь морду. Я считаю, что нужно вызвать полицию: мальчик несовершеннолетний, избили его сильно. Но только если он не боксёр, конечно, — он пристально смотрел на мать Марка.

— Послушайте, — начала Тамара жалобно; её рука потянулась через стол и слегка коснулась руки врача. — Это правда. Его избили недоумки в школе, — тут она сжала его запястье; глаза опять стали ярко‑зелёными, в них горела ярость. — Но ты напишешь в своих дурацких бумажках, что мой сын упал с лестницы, и никогда не вспомнишь о нашем визите, — она почти шипела.

— Упал с лестницы, — пробормотал врач как во сне.

— А теперь отдыхай, милый, — она отпустила руку, и его голова с глухим ударом опустилась на стол. — Чего сидишь? Мне и тебя обработать надо, чтобы быстрее дошло?

— Нет, — ответил парень, быстро, насколько мог, встал с кушетки и поковылял за матерью на парковку.

На улице было уже совсем темно, когда они вернулись домой. Через пару часов окна их маленького домика осветил свет фар. Двое мужчин вышли из машины. Из дальней комнаты Марк услышал, как один из них говорит с матерью. Она пила вино. Марк ненавидел её любовь к алкоголю, особенно к дешёвому порошковому вину из коробки: его химозный запах выворачивал его наизнанку. Ощущение, что мать пьёт средство для мытья пола с ароматом вишни. К сожалению, что-то более приличное было им не по карману, и Марк помалкивал.

— Том, ты столько времени не поддерживала отношений с семьёй, а тут сама позвонила. Я приятно удивлён, но ты понимаешь, что мы его заберём навсегда?

— Понимаю, — в руке у неё был бокал вина, на кромке полумесяцем красовался след от красной помады. — Ещё я понимаю, что он здесь попросту умрёт. Мозгов у него побольше, чем у его папаши, но силёнок маловато. Ему нужна защита. Я не знала, к кому ещё обратиться, — голос её дрогнул, рука быстро смахнула слезу. — Я сама, иногда, подумываю вернуться, но...

— Мам, а это кто? — Марк вошёл в комнату.

— Это твой дядя Олег, — не отрывая взгляда от сына, она указала на мужчину, сидящего в кресле. — Мой брат, ты его не помнишь. Присядь, нам нужно поговорить, — Тамара протянула руку к сыну.

Он сел рядом с матерью на продавленный диван, истрепанную обивку которого стыдливо прикрывал клетчатый плед. Её рука накрыла его руку. Тамара сделала глоток вина и поставила бокал на маленький столик, заваленный старыми журналами.

— Болеутоляющее выпил? — в её глазах блестели слёзы.

Марк молча кивнул.

— Тома, ближе к делу, — серьёзные глаза дяди оценивающе смотрели на парня.

— Покажи ему, что умеешь, — она отпустила руку сына и встала, захватив почти пустой бокал.

— Что нужно делать? — Марк в растерянности смотрел то на мать, то на дядю.

— В моей машине кое‑что спрятано, — Олег сделал пару глотков из кружки с надписью «Я пью кофе каждый день». Судя по запаху, там был зелёный чай.

— Вы что, устроили кастинг на «Битву экстрасенсов»? — он было уже хотел развернуться и уйти. Слишком долгий день, слишком много произошло. Голова болела, очень хотелось спать.

— Сынок! Прошу тебя, сделай, что велено, — попросила Тамара, голос её был низким и слегка дрожал.

— Хорошо, — меньше всего Марку хотелось сейчас злить мать. — У меня нос разбит, если вы не заметили. Я не уверен, что смогу.

— Да ладно тебе, парень! Говорят, на таких, как ты, заживает всё как на собаке, — он отпил ещё пару глотков из кружки. — Тамара, чай у тебя дерьмо, — полупрозрачный пар клубами поднимался над наполовину отпитым напитком.

— Спасибо. Чем богаты. Откуда мне было знать, что вы стали таким притязательным, — она скривила лицо в презрительную гримасу.

Они улыбнулись друг другу. Марк на мгновение представил их детьми. Время беспощадно ворует жизни, заставляет людей стареть и раскидывает братьев и сестёр, матерей и детей по всему свету, делая их абсолютно чужими.

— Итак, машина, — Олег скрестил руки на груди.

Марк встал с дивана, шагнул с мягкого ковра босыми ногами на холодный, потрескавшийся от времени линолеум. Он вдохнул так глубоко, насколько позволял забитый спекшейся кровью нос. Рёбра медленно начинали срастаться, и чувство зуда нарастало с каждой минутой. Глаза закрыты: мир из чёрного с каждым вдохом становился всё ярче. Если бы, когда‑то он лишился зрения, то много бы не потерял — обоняние заменяло всё. Вдох, выдох, вдох. Звуки затихли. Мир замедлился.

Мужик, стоявший на входе, жевал жвачку со вкусом ананаса и, ко всему прочему, последние несколько дней явно пренебрегал душем и сменой одежды. Чтобы выгнать из головы кислый запах пота спутника дяди, он выдохнул. Вдох. Мамины ландыши начинали цвести.

Машина Олега была совсем новая: в салоне пахло полиролем с еловым ароматом и ещё чем‑то. Сигареты, ментол, дешёвая туалетная вода — это «Лакост». Подделка. Лиза! Марка обдало холодом и вышибло из потока.

— Какого хрена в твоей машине моя шизанутая одноклассница?! — его трясло.

— Впечатляет, — Олег несколько раз похлопал в ладоши. — Я его забираю, — он поднялся и быстро посмотрел на сестру.

Тамара, словно очнувшись от дремы, быстро развернулась и вышла в другую комнату.

— Я не понимаю, — Марк стоял ошарашенный. Как может столько всего произойти за один день? Утро началось как обычно, потом его отметелили несколько придурков из школы, а теперь ему нужно уезжать из дома с каким‑то типом, назвавшимся его дядюшкой.

— Здесь всё необходимое, — мать поставила небольшой рюкзак на пол. — Марк, иди переоденься, — она говорила с сыном, не отрывая глаз от пола, словно хотела найти что‑то новое в незамысловатых рисунках выцветшего ковра.

Через 10 минут он был готов. Старые и единственные ботинки, над которыми потешалась лежавшая в багажнике дядиной машины Лиза, потёртые тёмно-синие джинсы, чёрная толстовка с капюшоном, на которой практически уже не читалась надпись «AC/DC», и джинсовая куртка — её Марк любил больше всего. Это был подарок мамы на последний день рождения; он знал, что Тамара полгода откладывала понемногу, чтобы купить именно её.

— Так, все собраны. Значит, едем, — Олег стоял, привалившись плечом к арке, объединяющей кухню с прихожей. Он был одет во всё чёрное, как и его спутник. Выделялись только светлые волосы и зелёные с золотыми вкраплениями глаза.

Тамара взяла сына за руку, поднялась на цыпочки и еле слышно прошептала:

— Всё будет хорошо.

Потом опустилась и надела на голову сына капюшон.

— Ночи в мае очень холодные.

Марк отпустил руку матери и вышел в ночную прохладу. Улицу окутал плотный туман.