Buch lesen: "Девушка с веслом"
Глава 1
Юлия устало присела на стул в прихожей. Она вдруг бац - прозрела. Увидела, как будто со стороны, как убога её квартира - и сама по себе и обстановка в ней. Однушка в пятиэтажке, а как когда-то она радовала её. Огромная, как ей тогда казалось комната, легко вместившая в свое темноватое от дешёвых обоев пространство громоздкий бабушкин шифоньер, новенькую тахту, торшер, топорщившийся вверх и в стороны ободранными трубками, гордо увенчанными бахромчатыми, потускневшими от времени колпаками, кресло и круглый обеденный стол. Четыре грузчика, впершие еще и громоздкую “Лиру” дружно почесали в затылках, крякнули и задвинули пианино к стене, наполовину перегородив дверь в коридор. И так бы оно и осталось, если бы не Володька. Это он, тогда молодой, стройный, сильный подмигнул Юлечке серым глазом, и, скинув модную джинсовку, быстренько раскидал все по местам. И всему нашлось место - и тахте, и бабкиному гробу-шифоньеру, и торшеру, и разинувшей зубастую пасть Лире. И только кресло пришлось поставить посередине комнаты, рядом со столом, но это было даже и не плохо, как будто так и задумано. Юленька застенчиво чмокнула Володьку в щеку, увернулась от его объятий, накрыла стол кружевной скатертью и предложила чаю. Сейчас Юлия напрочь не помнила - остался ли он тогда на чай… Наверное, да, потому что утром он тоже был. Брился в ванной папиной бритвой, запасливая Юленька ее не выбросила, привезла с собой. Мало ли что… Модная. Электрическая. Тот день в памяти Юли был разорван на части - первая часть - до скатерти и предложения чая. Вторая - с жужжания бритвы в ванной. А что было между память ее похоронила навсегда.
Юлия вздохнула, встала, глянула на себя в зеркало, и поплелась на кухню готовить себе ужин. За окном темнело, осенью вечера неожиданны и безжалостны, и в неярком свете однорожковой люстры кухня казалась мрачным склепом.
… С того переезда в квартире все оставалось без изменений. Больше Юленька никогда ничего не переставляла и не покупала. Как вросло оно все. Намертво, простояв так чуть больше сорока лет… Впрочем, Юлию Владимировну, тоже навек оставшуюся младшим научным сотрудником отдела библиографии технической библиотеки РАН, все абсолютно устраивало. И этот кухонный шкаф (рындвант, как называла его соседка Дора Абрамовна, почему -то презрительно выпятив губу) с аккуратно раздвигающимися в стороны тяжелыми дверками, с батареей выдвижных пластиковых ящичков разного размера, в которых отлично размещались соль/сахар/мука/лавровый лист/перец. Остальные ящички пустовали за ненадобностью, правда с возрастом Юлия Владимировна приспособилась складывать в них таблетки и пузырьки для приготовления ВКПБ (придумали же такое - валерьянка, корвалол, пустырник, боярышник - фигня, а от бессонницы лучшее средство). Сахар с мукой потом пованивали, конечно, но она уже этого не замечала. Да и не пекла она ничего. Некому.
Юлия постояла у своего шкафа, подумала, потом достала турку, насыпала в нее цикория (кофе уже не пила несколько лет, давление, но ритуал соблюдала, хотелось ей ритуала этого) зажгла конфорку, поставила чайник. В холодильнике завалялся кусочек сыра, мармелад в картонной коробочке, половина батона, кусочек масла и кефир. Все это, кроме кефира, конечно, отлично подходило к вечернему кофе, Юлия поставила чашку, сделала бутерброд - хлеб, масло, мармелад и сыр, все слоями, вытащила сигарету и развернула фотку к себе. Это тоже был ритуал - утром, за завтраком Юлия разворачивала Володьку лицом к стене - он своей сероглазым прищуром и откровенной усмешкой мешал Юлии Владимировне сосредоточится перед рабочим днем. А вечером, прихлебывая цикорий, похожий на кофе, который он, Володька, так любил, поворачивала фото и разговаривала с ним. Рассказывая про свой день, и про свою жизнь…
Сегодня у Юлии дрожали руки. Так всегда бывало, когда она волновалась. Она, как правило причин своего волнения и не знала толком - находило на нее, волной какой-то толкало в сердце - и холодной и горячей одновременно, захлестывало просто. И тогда по спине бежали мурашки, руки ходили ходуном, сердце прыгало. Помогала сигарета… И разговор с Володькой
- Так бывает, Вов? Что бы и холодно и жарко одновременно? У тебя было? Неприятно, прямо до дрожи…
Володька чуть сильнее прищурился, усмехался - Юлия понимала - у него нет, не бывает. Он вообще всегда был здоров, как молодой конь - даже в свои шестьдесят. Он жил бы, наверное, вечно. Если бы не та лодка. Чертова. Надувная.
Юлия резко прервала свои мысли - они никогда не доводили до добра, с наслаждением докурила свой More с ментолом, хотела вытянуть еще одну, но вспомнила про прыжки и ужимки с которыми она их доставала и цену. Так, на минуточку 800 рублей пачка, и передумала. Курила она только их, доставать пока еще получалось, но и экономить приходилось, не накупишься. Непогода внутри утихомирилась, руки спокойно лежали на столе, полегчало.
Вывела Юлию из себя встреча с Натальей. А ведь и не предвещало ничего - расфуфыренная старуха, мертво расположившая свои телеса за любимым столиком Юлии Владимировны в кафе при библиотеке даже близко ей никого не напоминала, если бы… Если бы не эти кошачьи зрачки, до сих пор сохранившие свою притягательную мерзость, хотя они и прятались теперь в мути бесцветной радужки и многоэтажных морщин. И именно по ним Юлия ее узнала. Эту дрянь. Ту, из-за которой и погиб ее Володька.
- Боги! Юлька! Ну ты красотка! И не изменилась почти - такая же стройная. А я - видишь - ползу вширь.
Наталья аж привстала, вывалив свою обширную грудь на стол, впрочем там и не поймешь было, где начинается грудь и кончается живот. Жирные обвислые щеки подрагивали кисельно, ярко накрашенный рот терял форму - то собираясь в гузку, то расползаясь в лепеху. Наталья была вся - добродушие и дружелюбие, и только эти кошачьи зрачки были похожи на узкие дула.
- Здравствуй, Наташа. Не ожидала тебя увидеть…здесь…
Юлия умела намекнуть. Конечно, библиотечная кафешка не место для управляющей известного ресторана, пусть и в их не очень крупном сибирском городке. Здесь интеллигенция, сливки культурного общества, и эта торгашка просто, как гнилой здоровенный кочан капусты среди изящных мандаринок.
- Да лан! Таким, как я везде у нас дорога. Юль! Как поживаешь- то? А давай ко мне! Посидим, молодость вспомним…
…
После той ночи переезда наутро Юленька прокралась на кухню, стараясь не шуметь, быстренько вскипятила чайник, и села на краешек табуретки, с ужасом ожидая Володьку. И тот вышел - веселый, румяный, свежевыбритый, пахнущий на всю кухню отцовским одеколоном и мылом. Он поиграл мышцами стройного торса, чмокнул Юленьку в щечку, хотел присесть…
Но на Юлю вдруг нахлынула ослиность. Так ее покойная мама называла приступы необъяснимого упрямства и неуправляемой злобы. Вот этот хмырь воспользовался ее слабостью, набрился теперь чужой бритвой, а теперь лыбится. И мало того, что он вот прямо сразу с утра не сбегал за букетом гвоздик и не упал на колено, делая любимой предложение, так он собрался еще ее кофе жрать. Юленька встала, вытянулась в струнку, а потом приняла позу девушки с веслом, выпятив бедро и, подняв указующий перст в сторону двери звонко крикнула.
- Уходи! Вон! И не возвращайся…
Испуганный Володька натянул футболку, подхватил свою джинсовку и выскочил в коридор. А Юленька долго и злобно жевала баранки, не понимая зачем она это сделала.
Глава 2
Юлия Владимировна и сама не понимала, почему она повелась. Ладно бы к кому, а то к этой торгашке, увешанной золотом, как елка игрушками, жуткой бабе, которую она презирала всю жизнь. И даже не потому, что та когда-то забрала у неё Володьку. А просто потому что презирала. И все. Просто. Презирала. Абсолютно!
Абсолютное презрение выражалось в холодности и взгляде мимо. Когда-то так смотрела на нее мама, когда хотела выразить свое презрение, ну, за двойку, например. Двойки Юленька получала очень редко, но мама хотела, чтобы никогда, и она с ними так боролась. После двойки Юленька существовать переставала. Она становилась стеклянной, или просто ее не было, потому что мама ее не видела. Она не ругалась, ничего не объяснила, не возмущалась, и даже не наказывала. Она просто смотрела и ходила мимо. Папа был, братик Славик тоже - а Юленьки не было. На ее месте за столом появлялась полная тарелка, потом она исчезала и появлялась чашка, а потом мама мыла посуду, хотя обычно это делала дочь. И оплеванная Юленька сидела в своей комнате, практически не выходя. Потому что она была никому не нужна… Вот этот метод и применяла Юлия к тогда молодой и совершенно прекрасной Наталье. Эта шикарная девушка с огромными очами, в которых притягательно сужались и расширялись кошачьи зрачки - не существовала. Ее не было. Сдохла!
Машина, припаркованная у скромного палисадничка библиотеки сразу бросалась в глаза. Даже пышная зелень, нависающая над улочкой, превращая ее в арку не могла подавить величие этого авто - именно авто. Оно гордо попирало потрескавшийся асфальт рифлеными мощными колесами, и, казалось, стремилось вперёд к закату чёрной, слегка перламутровой торпедой акульего тела. Юлия замерла, но потная пухлая рука подтолкнула её вперёд, и оставшееся ощущение нечистой влаги на оголенном локте заставило сморщиться.
- Не дрейфь. Это я Вовкин самосвал продала, а себе прикупила. А то на его Тундре только медведей давить, а я нежная женщина.
От Натальи пахло странно, то ли мясом, то ли дорогим парфюмом - одновременно слащаво, терпко и нутряно. И Юлия постаралась побыстрее вскочить в машину, причём на заднее сиденье, подальше
- Не люблю на переднем, извини. Голова кружится.
Наталья кивнула, колыхая студенистым телом влезла за руль, толкнула сиденье назад, гоготнула.
- Вот так всегда. Пожрешь - и сразу два кило в плюс. У кого не лечилась только, без толку. Да ты сиди там, мне свободнее. А ну, залетная!!!
Наталья врубила на полную радио, по мозгам долбануло чьим - то пропитым дискантом, гладко выделанное длинное каре, как будто приклеенное клеем момент в жирной голове рвануло ветром, и обнажилась мощная шея. Машина мягко и хищно неслась по шоссе, потом они вылетели из города и помчались в сторону коттеджных поселков. Это было дорогое направление, Юлия никогда не ездила по этой трассе, она платных трасс вообще не видела раньше. Не пришлось. И то что Наталья практически без остановки проезжала посты - вызывало что-то сродни восхищению. Или еще что-то… Юлия не понимала.
- Сейчас повернем, и останется минут десять. У меня домик не в поселке, у меня вилла чуть на отшибе. И охрана своя, Вовка настоял. Трусоват он был, Вовка твой. А видишь - не помогло.
Юлию очень кольнуло вот это “Вовка твой”. Прямо убила бы - так и вмазала по жирному затылку. Хотя - если разобраться, так и правда -ее. А чей же…
…
- Юльк! Ну ты чего! У нас было же все, что ты кочевряжишься? Я к ней со всей душой, а она вот чего? Что ты хочешь?
Юленька замирала от этого голоса, у нее все внутри падало в пятки, потом поднималось сладкой волной, било по мозгам и ее тело растворялось, как последняя ложка сахара в сиропе. Но она держала фасон - она не какая-то там, она гордая, и пусть думает башкой, что надо делать. А Володька не понимал. Он и так, и сяк - но Юленька смотрела на него, как на таракана и шла мимо. А сегодня вот - приостановилась
- Что надо? По человечески надо. Ты чего пришел-то? Хочешь чего?
Юленька присела на лавку, указала Володьке на ту, что стояла напротив - они сидели, как на дипломатическом приеме и смотрели друг на друга.
- Ты, вообще? Ухаживать умеешь?
Володька кхекнул, скинул джинсу - и под модной футболкой заиграли, перекатываясь, мышцы.
- Цветы тебе, что ли? Или конфет? Я, между прочим, пришел сказать, что и жениться могу. Коль уж так!
Юленька вскочила, королевским жестом указала - “Сидеть”. У нее вдруг перед глазами возник папа. Он смотрел на нее сквозь свои дорогие профессорские очки и, брезгливо выпятив губу шипел: "Маргинал". Отмахнувшись от видения Юленька медленно и раздельно сообщила
- Можешь ты котлет у матери наесться. А замуж меня приглашать надо. Руки просить! А я еще подумаю - давать тебе согласие или нет…
Вовка встал, молча посмотрел на Юленьку и покрутил пальцем у виска. А потом накинул свою джинсовку и медленно пошел по тропинке парка прочь.
…
- На дискотеке Володька был не один. Когда Юленька пришла, опоздав где-то на час - не пускал отец, уперся бараном, еле уговорила. Хорошо еще матери не было дома, справилась. Но все-таки опоздала, влетела, морщась от бешеной скачки световых лучей и грохота Битлов - и на тебе…
Высокая девица с грудью такой, от которой, наверное, от всего мужского населения их городка сносило крышу стояла рядом с Володькой, и что-то рассказывала ему, сверкая белозубой улыбкой. Черные волосы гладким крылом опускались на точеные плечи и скользили по стройной, открытой спине, как намыленные. Юбка у девицы, плотно обтянув удивительной красоты бедра тут же кончалась, а что там было дальше - лучше и не смотреть. Володька улыбался, что-то говорил ей в ответ, но Юленька видела - он ищет ее взглядом. И вот - нашел… Нашел, уцепился, сделал вид, что ему все равно, но лицо, как будто осветило - обрадовался. Юленька равнодушно отвернулась, кивнула Мишке, который заюлил перед ней, как пес, и заметила только, что девица обернулась. И, проследив за взглядом Володьки увидела ее тоже. А кошачьи зрачки полоснули ее по лицу так, как будто это было не зрачки, а лезвия.
Глава 3
- Кто старое помянет тому глаз! Слыхала? Вот так от!
Наталья (Юлия Владимировна напрочь забыла ее отчество, у нее сложилось когда-то убеждение, что таким, как эта девица отчество не положено в принципе, они вот так - просто - Наташки) красивой дугой подрулила к глухим высоченным воротам, мастерски затормозила и сунула толстым пальцем в открытое окно.
- Я, кстати, без глаза уже. Любовничек выбил, гад, Отелла. Ну, ничо, современная медицина творит чудеса, протезик лучше глазика, миллион вломила. Смотри туда, что на меня -то выставилась. ВоротА - искусственный этот, как его. Интлект.
Юлия сморщилась от этого ударения и интлекта, посмотрела в сторону пальца. Она и правда не могла оторвать взгляд от этого ее глаза, но там - за пальцем - происходило чудо. Ворота не раздвигались в стороны, а странно поднимались вверх, складываясь в гармошку, и эта гармошка исчезала на глазах, прячась где-то в легком козырьке. Наталья громко заржала, да так, что у Юлии заложило уши, открыла дверь и вылилась (не вышла, не вылезла, а именно вылилась) перетекла своим студенистым телом на мощеную площадь перед воротами. Юлия тоже вышла, постояла, не зная, что делать дальше - то ли идти, то ли вызвать такси и свалить восвояси, но Наталья стиснула ее локоть потной рукой и гаркнула в ухо.
- Проходи, не тушуйся. У меня есть такой шампанец, которого ты в жизни не пила. И устрицы. Ты как к устрицам?
Юлия Владимировна высвободила локоть и решительно пошла по брусчатке внутрь. А там был рай! Наверное, именно так он выглядит рай этот, во всяком случае, если бы Юлию попросили его описать, у нее получилось бы именно это.
Дорожка вдруг сузилась, нырнула сначала в аллею из роз, и вышла на берег пруда. Пруд был большим и абсолютно круглым, как тарелка, на одной стороне над водой нависала устрашающая физиономия, из разинутого рта которой лились хрустальные потоки, на другой по мраморному парапету брели огромные черепахи, в воду со стройных небольших пальм свисали целые бороды корневищ орхидей, и от их огромных шапок и гирлянд не было видно ни листьев ни стволов. А посередине в зеркальной глади вальяжно лежали огромные листья каких-то экзотических нимфей, и хотя Юлия совсем недавно прочитала об этих нездешних растениях целую книгу, но такой цветок - огромный, как будто фарфоровый, светящийся изнутри она не встречала. Юлия, наверное, так бы и осталась здесь, села, как зачарованная на маленькую лавочку под сенью этих пальм, но Наталья снова заржала и подтолкнула ее по тропке к мостику через ручей. Ручей начинался от пруда, пересекал дорожку и исчезал где-то в зарослях небольших манговых деревьев.
- Не стой. Пошли, поварихе надо нам еще приготовить. Тут все зависают, думают как оно. А у меня в земле трубы теплые, а с осенью над садом купол стеклянный. Сама все придумала. Это мой рай.
На какое-то мгновение Юлия вдруг увидела в этой студенистой толстухе с неприятно плюхающим жирно накрашенным ртом ту самую Наталью… Вернее, Натали… Она промелькнула, снова глянула на Юлию своими кошачьими зрачками и исчезла.
- Вон, глянь, дом. А его твой Володька придумывал. Себя на него положил. Потом скажу почему.
Наталья пошла вперед, полукружия ее необъятного зада странно двигались вверх-вниз, казалось, что эта баба самоходная баржа на какой-то странной тяге.
…
Юленька готовилась к этому новогоднему вечеру несколько месяцев. Ту нечаянную радость, которую Володька зародил тогда в ее теле, крутые мамины доктора убрали враз, и всего-то пара часов тошноты и слабости, и сейчас она чувствовала себя юной, здоровой и почти счастливой. А почти, потому что Володька к ней не подходил. То ли боялся, то ли она его обидела, но он держал фасон жестко, хотя стрелял в ее сторону не просто взглядами, а автоматными очередями взглядов. И это здорово грело ее душу. “Пускай, пускай, черт малахольный. Думает, что я ему прямо в руки обломлюсь, как груша. Я ему и про аборт не скажу, пусть думает, что ничего не было!”. Это она рассказывала своей лучшей подружке Светлане. Они с ней с грудного возраста были не разлей вода, их даже в одной коляске катали - у Светкиной мамы - косметолога в родах умер один из близнецов, а коляска была уже куплена, вот они и наняли с Юлиной мамой одну няню, та катала их, как двойняшек, кормила, нянчила - получала за двоих. Так они со Светой и стали двойняшками, друг без друга никуда.
- Ну да. Он, Володька этот - быдло. Черте кто у него мать, вроде, техничка в школе, живут в коммуналке, да оно бы и ничего. Но кровь! Кровь, Юль. Его отмыть можно только снаружи, изнутри никогда. И перед ним Наташка крутит этим самым. А она этим крутит перед всеми”.
Юленьке редко хотелось стукнуть в плоское смазливое лицо Светланы чем -нибудь тяжелым, например чугунной сковородкой, на которой они сейчас жарили семечки. Но это был именно тот случай. Света поняла, сделала разворот назад и залебезила
- Ну он только на тебя смотрит. И как! Ты видела, Юльк, как? Прямо слопать готов…
Юленька верила. Ей очень хотелось верить.
…
Новогодний вечер в их институте делали в стиле старых карнавалов. Институт вообще-то в городке был один, филиал Московского, конкурс в него был лошадиный, но для мамы Юленьки невозможного не было - девочка прошла. Причем, на бесплатное, хотя и платное мама бы осилила, но нет. Не тот коленкор. Платное - каждый дурак. А Юленька особенная. Каждому студенту разрешили привести на этот карнавал одного друга, а так как студентов было не очень много, то друзья здорово увеличивали массовость. Юленька до последнего хранила тайну выбора, молчала, таинственно водила глазами по сторонам, решив озвучить все это в последний момент. И когда до карнавала оставалось пару часов, она позвонила Володьке.
- Привет, Юль. Спасибо. Но меня позвали уже, ты уж прости. Я не ожидал, что ты про меня вспомнишь, согласился. думал - хоть так тебя там увижу.
Юленька швырнула телефон на стол, потом смахнула на пол, хотела было растоптать его тоненьким каблучком, но передумала. Сделала глубокий вздох, вытерла слезы, сдернула с себя дурацкие плюшевые красные рога с блестками (это мама придумала сшить ей костюм алой ведьмочки), натянула любимое черное платье, распустила волосы по плечам и посмотрела в зеркало.
- Ну и пусть. Одна пойду. А там посмотрим.
Глава 4
Дом был и странен и прекрасен одновременно. В нем было намешано два стиля - исконный что ли, если можно это так назвать - что то от богатой деревенской избы или купеческой, скорее, и современный ампир. Если представить, что купчиха всю жизнь прожившая в далёком селе, в своём имении, по утрам дравшая девок на конюшне, а в обед пропускавшая стаканчик сливовой, вдруг, побывав в городе решила переделать свой дом под “господский” - получилось бы как раз это. В идеально отделанных бревенчатых стенах, покрытых матовым янтарным лаком гордо были расставлены диваны с обивкой в чайных розах, стулья с гнутыми спинками, изящные буфеты, комоды, канапе. Все выглядело чудно, непривычно, но затягивающе, в таком доме хотелось жить. Наталья пропустила её вперёд, пыхтя шла следом, и они очутились в столовой, во всяком случае Юлия Владимировна именно так отдеференцировала эту комнату. Огромный стол в центре, шикарные мягкие кресла вдоль сияющих янтарями бревенчатых стен, странный инструмент, похожий на клавесин около высокого и узкого окна, пара мощных мягких диванов в углах и парные буфеты, стремящиеся ввысь резными панелями.
- Ага. Это у нас был компромисс. Его часть - вообще изба, полати и печи, все такое, а моя, наверху - хай-тек. Ненавижу эти занавески в ромашку, воротит аж. Захочешь, свожу, поглядишь, со вкусом своего милого познакомишься. Узнаешь, чего не знала.
Юлии вдруг стало все это жутко неприятно. Эта тетка, воняющая мясом, этот ненормальный дом, в котором два чужих человека создали враждебный друг другу мир, даже этот сад, в котором должны жить пациенты психушки, иначе к чему все эти изыски. Ей захотелось развернуться и уйти, в который раз уже, но Наталья задуматься не давала, завопила звонко.
- Марта! Готово, нет? Чего затихарилась?
И тут же эта самая Марта возникла в дверях - как оказалось в самом уголке за тяжелым бархатным занавесом скрывалось не окно, а дверь. И она, как будто караулила за этой дверью - появилась в тот же момент.
- Готово, Наталья Александровна. Все, как вы просили.
Марта оказалась высокой моложавой женщиной в коричневом легком, похоже шелковом платье, в белом фартучке с кружевами и в такой же нашлепке на густых чуть подернутых сединой волосах - тоже белой и кружевной. Она, почти не перебирая ногами, как будто не шла, а плыла над пышным, затканным розами ковром, подлетела к столу, поставила поднос, да такой здоровенный, что не понятно, как она его вообще донесла, и через секунду стол был накрыт.
- Падай, красивая. Вжбаним с тобой. Давно я с нормальными людьми не пила, одни торгаши. Устрицы ела когда-нибудь?
Юлия вдруг оскорбилась. Устриц она не ела, такую сервировку - каждая раковина в кружевной салфеточке, лимоны, ажурно вырезанные тончайшими ломтиками, лепестки масла, просвечивающие в свете свечей гренки, серебряное ведерко со льдом - видела только в каком-то кино и в интернете на кулинарных сайтах, где любила зависать. Но зачем говорить-то об этом! А главное - что отвечать? И вдруг, набычившись, как будто она снова стала маленькой Юляшкой и на нее напала ослиность сказала почему-то басом.
- Ела, конечно. Куда сесть?
…
Вечер был организован чудесно. На входе стояли два рыцаря в латах, при появлении девушек они преклоняли колена и дарили каждой еловую веточку, украшенную блестками. Маски летали по залу - тут были и Мальвины, и ведьмы и цыганки - девчонки отрывались по полной. Кто-то стрелял из шутих конфетти, кто-то швырял серпантин, гремела музыка, но у Юленьки было напрочь испорчено настроение. Она единственная пришла не в карнавальном костюме и теперь среди всей этой разноцветной, визжащей от восторга, хохочущей толпы чувствовала себя идиоткой. Встав у стены, она попыталась спрятаться за колонной - но там было ничего не видно, а она искала. И…нашла… Одна из чертовых бабочек с дурацкими проволочными крыльями за спиной вилась над Володькой. И так порхала и этак - обтянутая узкими лосинами задница виляла с удвоенной энергией, накрученные мелким бесом ярко рыжие волосы трепыхались, как уши у пуделя, а два тонких рога на голове, заканчивающиеся круглыми блестящими шарами дрыгались, как в припадке. Володька смущенно улыбался, но его лицу можно было прочитать, что он очень хочет прихлопнуть нафиг эту бабочку какой-нибудь хлопушкой и, наконец, найти того, кого он искал. А он искал - елозил взглядом поверх голов и снова прятал глаза.
Музыка вдруг замолчала, как будто поперхнулась, открылись боковые двери зала - из одной вышел дед Мороз, из другой Снегурочка. И в этот же момент толстые белые снежинки, в которых Юленька узнала двух разбитных девах, работающих в буфете, понесли по залу подносы с бокалами шампанского. Юленька молча взяла бокал, жахнула разом и снова всмотрелась в рыжее поганое насекомое. А оно как раз повернулось - им с Володькой поднесли шампанское. И Юленька обалдела - бабочкой оказалась Светлана. Она жеманно опустила наглые глазки в бокал, отхлебывала, но игривый зад не переставал двигаться, как будто был на шарнирах.
И в этот момент Володька нашел ее… Поставил пустой бокал на поднос, отодвинул бабочку, которая обалдело отскочила к стене и пошел вперед. Прямо на Юленьку.
…
А утром Володька притащил розы. На много у него не хватило, но и эти семь скромных бутонов оказались прекрасны. Они поставили их в бутылку - в съемной комнатке Володьки вазы не оказалось, лежали, голые, обнявшись прямо на полу, на расстеленном покрывале, ели конфеты из коробки и закусывали из свежим батоном. И счастливее Юленьки никого не было…
…
- Тебя мать за него замуж не пустит. Он кто? Маргинал! А ты? У тебя музыкальная школа, художественная, ты шпаришь на трех языках и жрешь на фарфоре. А у него блохи, может. Ты вообще, как с родителями -то знакомить его будешь?
Светка раздраженно гладила Мисюсь, как будто хотела успокоиться, но кошка чувствовала подвох и ласке не поддавалась. На очередном визгливом витке Светиного голоса, она сорвалась и спряталась за занавеску. А Светлана стала еще злее, Юленьке показалось, что он вот этим своим воплем забивает ей в голову гвозди,
- Маргинал? А что же ты задницей перед ним так вертела? Я думала она оторвется у тебя. Ты вообще поняла хоть, что сподличала?
Света сплюнула прямо на пол, растерла слюну пушистым тапком, зверски глянула
- Да я для тебя его позвала. Знала же, что ты рогами уперлась. Ну, думаю, на вечере помирятся. Добра ты не ценишь сестричка дорогая. Да? Ну так ты сама же меня с маргиналом сводишь? Или как?
Светка вскочила, налила себе кока-колы, залпом проглотила
- Дура ты! И не лечишься.
