Buch lesen: "Сарматский лес"
Глава
Три царя видят на небе звезду.
Три царя боятся шагов за углом –
они проникли нелегально в эту страну...
...у них такая работа – им на все наплевать,
каждый год они приходят в этот город опять.
«Три царя», Илья Кормильцев ( Nautilus Pompilius )
Все имена и названия – вымышленные.
Все герои и места – настоящие.
Все совпадения – не случайные
Пролог
Город наш не велик, но и не мал. Живет в нем дух времени и историю помнят старые дома. Глубокой древности он не застал, а построен был уже в годы правления императрицы Екатерины Великой.
Город наш расположился на юге, хотя южным его принято считать только по нашим, российским меркам. Для людей из теплых стран и краев может он вполне показаться и северным, с морозными зимами, снегами и студеными ветрами. На глобусе он расположен ровно посередине между экватором и северным полюсом – на сорок пятой параллели. Поэтому летом тут жарко, а зимой – холодно.
Город наш, может, и не самый богатый, но и бедным его тоже не назовешь. Жили и кутили тут когда-то щедрые купцы, зажиточные казаки и ссыльные вольнодумцы – невольные поэты и вольные каменщики. Заводов с фабриками тут было не так много, чтобы город считать промышленным, но в советские годы они все же появились, как выросли и сопутствующие спальные районы типовых многоэтажек. Их наличие отличало наш город от тихих курортов с живительным воздухом, тенистыми променадами и исключительно культурной судьбой. Одним словом, город моего детства и молодости был неприметным, но замечательным и, в целом, вполне достаточным. Можно даже сказать – самодостаточным.
Наверное, именно в таком городе и должно было произойти нечто, чего не следовало ожидать в других местах – до пошлости заурядных или неповторимо особенных. История эта может показаться читателю мистической и даже в каких-то проявлениях совершенно фантастической. Хотя, как это часто бывает в жизни, события самого сверхъестественного свойства, когда все же происходят, кажутся вытекающими из самых ординарных и естественных причин.
Глава 1. Странники в ночи
1
Начну свой рассказ с самого начала. А началось все на даче.
Место, о котором далее пойдет речь, называлось нами дачей весьма условно. Так мы нарекли не только отдельно взятый участок с домом, но и всю близлежащую округу. Дачный кооператив служил лишь отправной точкой наших путешествий, а поездки «на дачу» со временем превратились для нас в настоящий ритуал.
Так уж исторически сложилось, что дачная культура в нашей стране стала неотъемлемой частью жизни миллионов. Загородные дачи для богатых горожан, а позднее и мещан среднего достатка, сделались излюбленным местом сезонного отдыха еще до революции. А спустя несколько лет после того, как гражданская смута завершилась, и утвердилась советская власть, дачи вновь стали важным элементом, подчеркивавшим социальный статус и показывавшим пусть не богатство, но влияние. Размер и местоположение загородного дома многое говорили о ранге и заслугах владельца.
Уже на закате советской эпохи почти любой желающий получил в свое распоряжение земельный участок, но в отличие от старых госдач это были сплошь пустыри и огороды: несколько соток (это уж кому как повезет), на которых своими силами можно было построить лишь домик, не сильно больше сарая. Властям не очень-то хотелось, чтобы народ вкладывал много сил и творческой энергии в личные хозяйства, но даже такая дача служила немалым подспорьем, возможностью растить свой сад-огород для горожанина, оторвавшегося от деревенской грибницы. Она уже не была местом променадов, пленэров и музыкальных вечеров под открытым небом, как в дореволюционные времена. Теперь это был скорее увлекательный, но беспощадный квест.
Дача, с которой я начинаю рассказ, относилась как раз к тем самым советским кооперативным нарезкам. Наш кооператив назывался «Лесок» и был относительно небольшим: он состоял из нескольких десятков участков, а на карте образовывал ровный круг: кольцо дороги по периметру отделяло его от леса, а поперек кружок делили несколько параллельных улочек – настолько узких, что на каждой из них вряд ли бы разъехались два встречных автомобиля. Кооператив располагался в центре красивого леса, который скрывал под сводами старинное городище древних времен. Часто в летнее время на его полянках что-то раскапывали археологи и помогавшие им практиканты – студенты исторического факультета. Правда, в последние годы такие экспедиции встречались в лесу все реже и реже.
2
Лес назывался Сарматским. Такое необычное название он получил потому, что еще столетием ранее, когда местные поселенцы осваивали скалистые, поросшие лесом окраины города, они тут и там натыкались на множество старинных предметов и захоронений, сделанных, как считали историки, сарматами. Вплоть до раннего средневековья этот древний народ населял степи и предгорья от Уральских гор аж до Дуная. И в момент первых раскопок именно находки сарматской эпохи образовали основной археологический пласт, изучаемый собирателями ценностей и краеведами. Уже позднее здесь нашли и золото скифов, и стоянки племен кобанской культуры, и выяснили, что на месте Сарматского городища в средние века существовал большой город Хазарского Каганата. Люди жили в нем вплоть до тринадцатого века, после чего он оказался погребен оползнями и скрыт в тени реликтового леса.
Но что было делать? Название к тому времени уже твердо застолбили за собой сарматы. А потому и лес был Сарматским, и городище называлось Сарматским, и мы, регулярно встречаясь на даче и отправляясь на целые ночи в этот дикий заповедный уголок, превращались в сарматов – его полуночных обитателей.
3
Подступаясь наконец к рассказу, я кратко представлю моих друзей, и начну с действительного хозяина дачи – Александра Сергеевича Мирного (а для нас – просто Санька. Это для сотрудников и посетителей своего земельно-кадастрового управления пусть он будет Александром Сергеевичем).
В советские годы эту дачу получили его родители. Отец Санька, отставной военный, построил на участке небольшой добротный дом с погребом из ракушечника, остекленной верандой и мансардным этажом. В нем помещалась узкая, но необходимая кухня, две комнаты на первом этаже, еще одна спальня – на втором. Ну и главное – все удобства располагалась тоже в доме, а не в огороде. Позже был пристроен и гараж, и большой длинный навес. Яблони и орехи к тому времени сильно разрослись и накрыли весь двор густыми кронами, давая спасительную тень в жаркие дни.
Санек уже несколько лет встречался с девушкой, которую звали Эльмира. Через два года после описываемых мною событий она стала его законной женой. Мы все хорошо ее знали и на даче она бывала с нами довольно часто. Временами, особенно летом, казалось, что фактически они с Саньком уже живут вместе и бывают там чаще, чем в городе. Эльмира готовила еду, поддерживала в доме некоторый порядок после наших набегов, притом была незаметной, сторонилась общих посиделок, оставаясь для нас частью дачного уюта. Мне кажется, что с Саньком у нее и не было иного выбора: чтобы занять должное место в его сердце, ей пришлось стать органичной частью его дачной жизни.
Саня Мирный все время что-то мастерил и совершенствовал в своем хозяйстве: достраивал дом, строил баню, восстанавливал не пойми где найденный мотоцикл, вытачивал финки из стальных заготовок. Когда мы с ним познакомились я понял, что Саня мог делать своими руками любую работу, за какую ни брался. Самое важное, чему он меня научил собственным примером: человек способен создать очень многое, почти все, главное – точно знать: что, как и зачем ты хочешь сделать.
Он часто отправлялся в походы и умел без спичек добыть огонь, соорудить лежанку из мха, чтобы заночевать под снегом без спальника. Санек знал все тропы, поляны, закоулки и пещеры окрестного леса как свои пять пальцев. Он разве что не ловил голыми руками форель из ручья – и то лишь потому, что форель в мелких ручейках Сарматского леса отродясь не водилась. С альпинистским снаряжением он ходил горы, и даже как-то зазвал меня на старый заброшенный в лесу каменный мост бывшей железной дороги, построенный когда-то пленными немцами.
Колонны этого немецкого моста в высоту достигали двадцати метров. Мы, подобно скалолазам, поднимались по отвесным стенам: спустя время я научился перемещать свой вес и держаться за миллиметровые выступы в каменной кладке буквально кончиками пальцев. Со страховочными тросами, карабинами и всей необходимой снарягой мы доходили до уровня технических окон – сквозных будто бы бойниц высотой с человеческий рост. В таком окне мы даже как-то раз остались на ночевку. Его внутренний размер – примерно два на три метра – как раз позволял установить палатку и разместиться в спальных мешках.
Зачем мы ночевали на заброшенном мосту в глухой чаще, занимались альпинизмом, для чего на целые ночи уходили в лес – никто из нас теперь наверняка не скажет. Мы и тогда вряд ли бы смогли найти тому уважительную причину. Но было в этом что-то азартное, таинственное и романтичное, а главное – правильное…
Санек Мирный с ранних лет знал Максима Чеканова и Тимура Дамирова. Все они росли в одном дворе, ходили в одну школу – словом, были друзьями детства. Мы же с Максимом познакомились уже во время учебы в университете, где попали в одну группу и довольно быстро подружились. Благодаря Максу я узнал Тимура и Санька, а также побывал в Сарматском лесу.
Летом две тысячи одиннадцатого года, когда все и завертелось, Тимур пребывал в поисках постоянной работы. В тот год он вернулся из армии и несколько месяцев не мог найти хороших вариантов для начала карьеры, а потому в свободное время занимался спортом: ходил в качалку, каждый день бегал на длинные дистанции – через лес, вокруг городского пруда и обратно. Нужно сказать, что мы и так не были чужды здоровому образу жизни, а свободное время частенько коротали, занимаясь на брусьях и турниках во дворах нашего района. Но по следам Тимура и мы с Максимом, сами не заметив, стали по вечерам регулярно посещать тренажерный зал или бегать на пруду.
Тогда же в нашу дачную команду влился мой школьный друг Леха Кириченко, который к той памятной поездке осуществил свою давнюю мечту – приобрел бензопилу. Когда наш лесной отряд собрался в таком составе, выяснилось, что в городе все мы жили по соседству – не просто в одном районе, а в пределах одного квартала, и у всех нас оказалось много общих знакомых и друзей, но главное, что нас объединило – страсть к путешествиям по дебрям окрестных лесов, гор и степей. В поисках необычных мест, заброшенных сооружений и красот природы мы могли на много часов покидать город и бродить по чащам и полянам, пересекая реки и овраги. Бывало, мы прокладывали новые маршруты, исследовали балки и озера, заброшенные полуразрушенные мосты. Но даже когда мы не планировали какой-то дальний поход, почти каждые выходные мы собирались на даче. Оттуда, в полной экипировке и с необходимой провизией, мы отправлялись в Сарматский лес уже проверенными тропами, где облюбовали несколько удобных мест для привала. Чаще всего в лесу мы оставались на ночь: до утра мы готовили походный ужин, спали, медитировали. Трудно словами описать ощущения, когда в глухом лесу, в местах древних тысячелетних поселений, я оказывался под ночным небом и смотрел на те же звезды, которые до меня здесь видел какой-то скифский конник или хазарский лучник с колчаном стрел за плечами.
Мы не раз обсуждали, что в то же время, пока мы кашеварили в лесу или просто валялись на поляне, где-то в городе, что гудел и озарял небо в отдалении, тысячи других моих соплеменников скучно засыпали в своих кроватях. В паре метрах над ними, вместо звезд бескрайнего южного неба, нависали бетонные плиты перекрытий их многоэтажек. Вместо трескучего костра им не давали замерзнуть извилистые хитросплетения труб и батарейных секций, по которым неустанно струился кипяток. Без этих бетонных коробов с венами и артериями водоснабжения и водоотведения они оказались бы беззащитными и жалкими. Жители современных городов попали в зависимость сначала от сетей электричества, давшего им свет, а затем и телевидения, и интернета, принесшего в их бетонные коробки аттракционы и развлечения, шоу и новости, ощущение включенности во всеобщий ход истории.
И вот мы, вырываясь из своих, справедливости ради, таких же бетонных коробок, уходя в скитания по дикому Сарматскому лесу, получали хотя бы на время свободу именно от этой кирпично-неоновой зоны искусственного комфорта. Я понимал, что мы сможем, если вдруг в городе надолго отключится свет, закончится бензин и не будет воды, спокойно уйти сюда, а если нужно, то и еще дальше – и особо не переживать по поводу краха цивилизации. Это дарило нам всем какую-то иллюзию независимости от искусно свитой и опутавшей нас социальной среды обитания. Встречаясь на даче и исследуя окрестности, мы выстраивали свое маленькое сообщество, основанное на свободе, дружбе и вере во что-то большее, чем наши повседневные хлопоты. Наш девиз звучал примерно так: нас невозможно сбить с пути, нам все равно куда идти!
Может поэтому именно нам, а не каким-то археологам или случайным грибникам, открылось нечто в Сарматском лесу.
4
Наконец, пришло время представить последнего (по порядку, но отнюдь не по важности) участника нашего лесного отряда – чистопородную немецкую овчарку по кличке Бумер. Он появился на даче маленьким пушистым щенком и рос на наших глазах не по дням, а по часам. Санек пса обучал походной дисциплине, но тот был молод, горяч и прожорлив, притом характер имел очень добродушный, но своенравный. Роль Бумера в последующих событиях также оказалась весьма заметна, но – обо всем по порядку.
За сим, пожалуй, я завершу вступительные пояснения и перейду к сюжету, ведь в наше скоротечное время читатель может обвинить меня, как рассказчика, в нерасторопности и излишнем многословии. А я, к тому же, рискую завязнуть в воспоминаниях о днях минувших… Но, уверяю – мне менее всего хотелось бы, чтобы мой рассказ превратился в мемуар или скучную хронику, а потому впереди будет все как положено – и сюжетные повороты, и неожиданные герои, и светлые мысли, и темные личности.
5
История эта началась в предпоследний день августа две тысячи одиннадцатого года. Сезон дождей еще не подступил, но жара выдыхалось: хоть днем было еще тепло и сухо, ночи уже стали прохладными. Степь выцвела, пожухла трава, на тротуары первыми упали высохшие листья каштанов и акаций.
В тот день мы собрались в поход довольно быстро. По пути заехали в магазины, купили продукты и все необходимое. Хозяин дачи и главный сталкер Сарматского леса Александр Сергеевич Мирный уже ждал нас на месте. Его рюкзак – профессионально устроенный и столь большой, что сумел бы при необходимости вместить еще одного такого же, как он сам – уже был собран и стоял на скамейке под яблоней. В нем были карематы – складные коврики для сна, вода, котелки, шампуры, гречка, несколько банок тушенки, пара бутылок с мутными самогонными жидкостями: стандартный набор беззаботного странника примерно на три дня автономной жизни.
Навстречу нам вышел Бумер – хоть еще и подросток длинношерстной овчарки, но уже кабанчик внушительных габаритов. Я зашел во двор последним и быстро захлопнул за собой калитку, чтобы пес не выскочил на улицу и не скрылся восвояси. Мало ли, что взбредет в голову молодому немцу, окажись он один в нашей глубинке, не зная ни языка, ни русского менталитета? Уже к восьми часам небо было темным. Где-то вдалеке отрывисто лаяла собака, замолкала, опять лаяла, затем ей вторила другая. Над садами тянулись ароматные дымы: кто-то из соседей уже приступил к жарке мяса, а может, затопил баньку. Нередко мы тоже готовили шашлыки на самой даче, после чего могли просто погулять в лесу. Но коли уж вся компания была в сборе, к тому же Леха вооружился бензопилой, нужно было сразу идти в лес. И мы отправились без промедления, за пять минут переодевшись в камуфляжные костюмы, обув берцы и захватив каждый по каремату поверх рюкзаков или армейских вещмешков.
6
Шли мы обычно молча, вытянувшись в цепочку: один за другим. Проходили через дачные улочки, а затем, в самом лесу – шагали по протоптанным тропинкам. По пути я часто слушал музыку. Выбирал что-то, что всегда соответствовало настроению. Чаще всего в моих наушниках играли долгие психоделические композиции старых британских рок-групп шестидесятых-семидесятых годов. Тяжелый рок или попса казались мне совершенно чуждыми и неподходящими для прогулок по ночному лесу, а иногда лучше всякой музыки и вовсе оказывалась тишина. Лес, если прислушаться, тоже звучал – трели или одиночные выкрики птиц, журчание ручьев с небольшими водопадами, что мы пересекали по пути, шорохи листвы под ногами, поскрипывание высоких деревьев, усиливавшееся в ветреную погоду.
Но в тот раз в моем плеере вопреки обыкновению играл «Nautilus Pompilius». Как правило, я слушал альбомы целиком, как единые произведения – от первой до последней песни. Помнится, в тот раз я включил альбом «Яблокитай», хотя Наутилусы были далеко не в топе самых моих любимых рок-команд и вообще их музыку я слушал довольно редко. Видимо, чтобы разнообразить репертуар и оживить в памяти давно забытые песни, я скинул себе на плеер несколько их альбомов. Ровное и гулкое звучание напомнило мне о школьных годах, когда я впервые услышал этот диск, а также навеяло цитаты из фильма «Брат», где именно эта музыка успешно легла на текст балабановского повествования.
«Словно странники в ночи
мы по улице прошли…»
«Да, это про нас», – подумал я.
Бывает так: музыка и текст, казалось бы, не очень содержательные и совсем абстрактные, в нужное время и в нужном месте обретают неожиданный смысл. И смысл этот уже совсем не тот, который хотел вложить в них их автор. Мало ли, о чем вообще он думал и что чувствовал, когда писал стихи?
Главное – теперь они попали в цель.
И в этом заключается маленькое чудо поэзии или музыки. Она в таком случае уже существует сама по себе, она уже оторвалась от автора и исполнителя, который, быть может, уже давно не жилец…
…а оживает она в любом, кто ее слушает, кто ее воспринимает, и через кого она проходит.
«…И пошли своим путем,
Словно странники в ночи,
Не жалея ни о чем.
Но я верю мы умрем,
Чтобы встретиться опять
И по улице пройти
И друг друга не узнать.
И пойти своим путем
Не жалея ни о чем…»
Вряд ли Кормильцев, написавший эти строки где-то в далеком дождливом Петербурге, думал о пыльных улицах дачного кооператива «Лесок».
Над нами – тусклые фонари.
Слева – сменяют друг друга заборы дач; за ними – уснувшие садовые домики.
Справа – темный, стрекочущий, зовущий в глубину Сарматский лес.
Но песня была именно про нас. Да, мы еще не раз, спустя годы жизни, будем встречаться, чтобы опять пройти по этой улице… словно странники в ночи. А каждый из нас потом действительно пошел своим путем.
Не жалея ни о чем.
7
Улица, тем временем, покинула пределы дачного кооператива и превратилась окончательно в проселочную дорогу, что пролегала меж зарослей камыша. Еще немного, и мы вышли на поляну, ярко освещенную луной. По периметру поляны чернел лес, а в самой глубине светлым пятном выделялось трехэтажное здание. Если приглядеться, то было видно, что ни одно окно не светится, напротив – все они, как бойницы старинной крепости, чернели пустотой. В проемах не было ни рам, ни стекол. Между этажами выпирали задуманные как балконы горизонтальные плиты без перил или иных ограждений.
Этот заброшенный недострой был спроектирован как профилакторий или санаторий для бойцов афганской войны. Но когда случилась перестройка, а затем государство, посылавшее бойцов на войну, буквально растворилось, ввести в эксплуатацию практически достроенное здание как-то забыли. За суетой забытья из окон стали пропадать стекла и рамы, из дверных проемов – двери, из стен – медная проводка, из стояков – водопроводные трубы.
Окна профилактория сверху имели форму скругленных арок, что добавляло ему сходства с каким-то зданием в любой арабской стране (можете подставить любую на выбор), хотя и уцелевшим после бомбежки израильской военщиной или американским империализмом, но уже явно непригодным к проживанию. Профилакторий за долгие годы запустения со всех сторон обступили кустарники, высокие камыши, молодые деревца. Некогда он был выплюнут цивилизацией, оставлен людьми на границе заповедного леса, уже наполовину переварен и проглочен природой и скоро, казалось, совсем должен раствориться в чаще как нелепое недоразумение. Отчего-то дикий лес все никак не решался заглотить это железобетонное лакомство. Может, процесс ферментации еще не достиг нужной стадии?
Мы миновали этот советский зиккурат, от которого веяло сыростью штукатурки и гнилью. Обошли тропой какие-то бетонные кубы, утопшие в земле на входе в Сарматский лес, и попали, наконец, в чащу – под густые своды ветвей, скрывших небо и лунный свет.
Добро пожаловать в зону. Именно такие слова сказал мне когда-то Максим Иванович Чеканов на этом самом месте, когда я приехал с ним на дачу, познакомился с Саньком и впервые в жизни очутился в Сарматском лесу
8
И пошли своим путем, словно странники в ночи.
9
Дневная прогулка по лесу не идет ни в какое сравнение с ночной, пусть и по тому же лесу, и той же тропою. Во тьме все чувства обостряются, все шорохи в ночи слышатся громче и явственнее. Слух старается отделять шелест листьев под ногами от посторонних звуков, что доносятся издалека.
В ясную лунную ночь прорехи в кронах деревьев пропускают свет, который падает на землю и освещает путь. В такую ночь можно вовсе не включать фонарь, но идти в этом случае нужно осторожно, чтобы не споткнуться на пути об острые камни или торчащие из земли корни. Зато через пару минут глаза привыкают и лес уже не кажется столь мрачным – все вокруг становится различимым почти как в сумерках.
Несколько километров от профилактория дорога шла только вниз – под уклон. Мы спускались по уступам, обходя острые углы камней. Постепенно, из года в год, они поднимались из земли после сильных ливней, незаметно менявших лесной рельеф.
Нужно сказать, что Сарматский лес, как и весь наш город, вырос на плоских известняковых плитах. Но в разломах этих плит, местах каких-то трещин или провалов, со временем появлялись овраги. За столетия они углублялись, почва из них вымывалась ручьями и потоками дождевых вод. В итоге весь лес разделился на множественные плато, разделенные глубокими оврагами, ставшими руслами небольших речек. Глубина таких оврагов достигала в некоторых местах десяти-двенадцати метров, а значит лесное путешествие было связанно с постоянной необходимостью то идти вниз, то взбираться в гору, то спускаться по крутому каменистому валу, то карабкаться по осыпающемуся песчаному обрыву.
Наш долгий спуск от профилактория продолжался до водопада. Речка падала с обрыва на пару метров, так что под струями воды в жаркие дни здесь вполне можно было бы принимать душ, став в полный рост. Не доходя до обрыва, за несколько метров выше по течению был сооружен импровизированный мостик-переправа из нескольких бревен.
Саня прошел первым на противоположную сторону мелкого ручья, разделившегося на несколько потоков. Казалось, он даже не заметил воды: наступил на какие-то голыши и не сбавил ход. Он только крикнул:
– Бумер, рядом!
Тогда следом за ним перепрыгнул речку и пес, которого Саня специально учил держаться рядом и не отставать. В походах на дальние дистанции, например, в горах, Бумер должен был всегда быть при ноге и не убегать от хозяина.
За Саней переправлялся Максим. Не так быстро, проверяя ногами бревна и выверяя каждый шаг, он сделал пару прыжков – под его берцами что-то хрустнуло. Одно из бревен провалилось под нажимом и ушло под воду. Но Максим успел переступить дальше и был уже на том берегу.
– Ты что, убил все масти нам и мостик утопил? – спросил Тимур, двигавшийся следом.
– Я не утопил, он сгнил уже.
Тимур, недолго думая, подытожил это наблюдение со знанием человека, недавно вернувшегося из армии:
– Как и все в нашей стране, – и он звонко загоготал так, как умел только он один. Не особо переживая о судьбе сгнивших бревен, он прошлепал прямо по ручью. Следом прошел Леха с бензопилой наперевес. Я замыкал шествие и видел, как кусок доски от недавней переправы был подхвачен ручьем, закрутился по течению и, проплыв несколько метров до водопада, упал в овраг.
Мы услышали звонкий плюх воды. Затем водопад вновь вернулся к мерному гулу, растворявшемуся в низовьях.
В моем плеере Наутилус в это время что-то пел про сестер печали:
«У реки, где со смертью назначена важная встреча,
У моста, где готовятся к страшным прыжкам,
Кто-то нежно кладет тебе руки на плечи
И подносит огонь к побелевшим губам…»
10
От водопада и до места нашего расположения дорога пошла в гору. Подъем был пологим, но занимал почти все время оставшегося пути. Справа от широкой тропы, промытой дождями, овраг падал вниз, к речке. По мере подъема поток оказывался все дальше от нас – он еще шумел где-то внизу, но уже слабее и тише. Затем дорога увела нас в сторону от реки, и вскоре мы вышли на поляну. В эту ночь весь открывшийся нам простор оказался залит лунным светом.
Я не очень любил ночи, когда луна висела над нами подобно светильнику. Почти все звезды, кроме самых ярких, тогда исчезали и нельзя было увидеть всю глубину южного неба: млечный путь, множество созвездий, метеоры, сгорающие в атмосфере. Если до предрассветного часа луна так и не зайдет, насладиться звездным небом не выйдет.
Наше укромное место находилось не на самой поляне, а чуть выше – в лесу. Мы специально выбрали его так, чтобы костер не был виден издалека, но при этом можно было за пару минут дойти до склона, с которого открывалась завораживающая панорама окрестностей.
Эта Поляна в негласном языке нашей компании стала именем собственным. В мире существовало множество разнообразных полян, но при этом лишь одну – ту самую, каждый из нас подразумевал без дополнительных пояснений. Она не была ровной и однородной: верхняя часть была плоской и довольно обширной, а примерно на том уровне, где мы размещались, начинался спуск, и поляна скатывалась ковром разнотравий к центру городища, который археологи обозначили на планах как цитадель. Это были развалины неприступной сарматской крепости с насыпными валами, стенами и круглым каменным фундаментом древнего храма посередине. Со временем на месте цитадели вырос лес, который затем спускался еще ниже, к низовьям реки.
Наш привал на склоне поляны находился в самой верхней точке городища, и мы могли видеть, как вдалеке, за пределами Сарматского леса, мерцают огоньки поселков, змеится трасса, то выныривая из-за оплывших курганов, то скрываясь за холмы или лесополосы. И так, волнистой простыней, уходит в ночную даль бескрайняя степь – с городами и дорогами, балками и взгорьями, пока не упирается в горную цепь Большого Кавказского хребта. В редкие ясные дни, чаще в утренние часы – пока пыль еще не поднялась во весь рост – с этой точки можно было увидеть и снеговые вершины Кавказа, и величественный Эльбрус. Такой была наша локация: сидели мы высоко, глядели – далеко.
11
В какой-то момент дача, Сарматский лес, Поляна городища стали буквально местом свершения культа, а какой культ обходится без соответствующих ритуалов? В ритуалах не могло быть мелочей. Ритуалы были негласными, оттачивались годами, совершенствовались и практиковались нами как истинными жрецами культа.
Верховным жрецом культа являлся, конечно, Санек. Он приносил в жертву костру невидимое дуновение, а огонь сходил из его рук быстро и в любую погоду. Отсыревшие коряги от заклинаний Санька воспалялись с яростью сухого хвороста. Мы, как ассистенты верховного жреца, собирали по лесу дрова с таким запасом, чтобы хватило до самого утра.
В лес я брал мачете, что носил на поясе – полуметровый бразильский нож, всегда заточенный как лезвие бритвы. При своей остроте он был достаточно тяжелым, что позволяло мне как топором рубить им дрова. Десятком ударов я срубал ствол засохшего деревца средней толщины, которого хватило бы для костра на пару часов.
Леха же раньше всегда ходил в лес с топором. Подобно леснику с картинки, мой друг с топором за пазухой выдвигался на поиск самого большого сухостоя. Иногда сам, иногда с нашей помощью, он подрубал и валил его, после чего волок бревно к костру. Но в какой-то момент в глубине Лехиных глубин стали происходить процессы поиска новых совершенных форм заготовки дров. Он задумывался о том, что мы уже не дети, и все эти шалости и игры в индейцев с топорами и мачете пора прекращать. Как я уже говорил, незадолго до нашего похода он все же купил бензопилу. Не самую большую и производительную, но вполне достаточную, чтобы за пять минут превратить взрослое дерево в аккуратную кучку дров.
Насколько духи дачи и космос в целом отнеслись бы к такому значительному и, я бы даже сказал, дерзкому отступлению от ритуала, сказать было сложно. Но факт остался фактом: Лехина пила в тот вечер звучала в лесу первый и последний раз. Исправно пилила она примерно десять минут. Потом замолчала навсегда…
Все-таки ритуалы, как составные действия любого культа, элементы не случайные, а наоборот – необходимые. Бывает в жизни так, что сам процесс зачастую нам важнее, чем результат. Как знать, возможно, спустя годы эти походы и остались для меня приятными воспоминаниями из молодости именно из-за той безбашенности и трудностей, которые мы вместе преодолевали, подобно древнему племени. Наверно потому, что в лесу не было бензопил, шезлонгов, мангала и готового угля, а каждое бревно добывалось потом (а иногда даже кровью), те шашлыки и были столь хороши, как никакие после. И даже гречневая каша с говяжьей тушенкой, приготовленная в военном котелке, была так изумительна именно потому, что путь к ней пролегал через ночной лес и сопутствующие ритуалы, которые не просто заставляли нас что-то делать, но не давали забыть, почему мы это делаем и зачем. А может, духи дачи просто не оценили тогда всего блеска рационализаторской идеи Лехи? Как бы то ни было, но грохочущий дебют бензопилы в ту же ночь оказался ее последней гастролью в Сарматском лесу.
