Чтобы как-то разнообразить свой отдых на четвертый день в гостиничном буфете я купил несколько бутылок пива, чтобы выпить в компании с Петровичем перед сном. Поднявшись в номер, увидел, что тот уже крепко спит. Я не особо расстроился. Взял пиво и вышел на балкон. Открыл бутылку о железные перила, закурил. Попивая пиво, слушал море и думал о чем-то грустном. На соседний балкон вышла покурить женщина. Незаметно, исподволь стал ее внимательно рассматривать. Итоги осмотра меня вполне удовлетворили: высокая, с хорошей фигурой, а красное, облегающее длинное платье без рукавов только подтверждало мою наблюдательность, каштановые волосы ложились на плечи, в темноте лица толком не рассмотрел, но увиденного, было пока достаточно. Чем-то напомнила Маняшу. Только у моей Маняшм попка будет поаппетитнее.
– Хотите? – предложил я ей пиво.
Она повернулась ко мне лицом, очень милым, улыбнулась и взяла пиво. Отпив глоток, она махнула мне рукой, приглашая на свой балкон. Я с готовностью и легко перемахнул через перила, разделявшие балконы, и оказался на ее территории.
– Юра, – тут же представился я.
– Златке, – поняла она, что речь идет о знакомстве.
Златке совсем не знала русского. Это меня не удивило, я знал, как наладить контакт. Хоть мы и разные, но все же славяне, поэтому после минутной неловкости между нами завязалась довольно оживленная беседа. Минут через пятнадцать я знал о ней все или почти все. Работает продавщицей в овощном магазине. Я смог даже уяснить, что муж – человек ревнивый, поэтому для пущей надежности отправил отдыхать жену не только с пятилетним сыном, но и с трехлетней племянницей. Я сразу представил себе ее мужа, жгучего брюнета с суровым взглядом, и вместо того, чтобы невзлюбить, пожалел его за наивность и глупость. Если жена хочет наставить рога, ничто не остановит ее, даже, если ее будет оберегать всевозможная родня. Еще я выяснил, что она любит пиво, и поэтому она была очень рада, что предложил ей выпить. В этот вечер мы расстались где-то через час, договорившись, встретиться завтра здесь же на балконе.
Встретились с ней гораздо раньше на пляже. Мы, как обычно всей делегацией, приплелись на пляж. Златке сидела под зонтом, вокруг нее копошились ограничители супружеской неверности, сын и племянница. Мы друг другу приветливо помахали рукой.
– Кто такая? – тут же отреагировал Петрович.
– Знакомая.
– Когда успел?
– Успел.
– Наконец, Юра ты стал знакомиться с приличными женщинами, – не преминула заметить Бэлла Павловна. У нее, как и у мужа Златки, мозги работали в одном направлении: женщина с двумя детьми не может быть неприличной.
Златке на мой советский вкус при свете дня выглядела еще очаровательнее. Я попытался представить ее за прилавком – получалась Татьяна из винного в вечно замусоленном халате.
– Пойдемте, я вас познакомлю. Людмил, а вы перевести поможете, – я решительно направился к болгарке.
С помощью Людмилы решил получить максимум доступной для всех информации о Златке. Познакомив всех со Златкой, мы расположились рядом, расстелив безразмерные, махровые полотенца. Завязалась оживленная беседа. Златке безмерно была рада новому знакомству, так это однозначно разнообразило ее курортную жизнь. Я в разговоре не участвовал, ощущал себя хранителем тайны, которая известна только ей и мне. Тайны, которой еще не было, но обязательно появится. Прислушиваясь в пол уха к беседе, констатировал, что ничего нового не узнал, все это я понял еще вчера. В купании и пляжном трепе прошло время до обеда. По дороге в гостиницу Златке предложила после ужина сходить в ресторан. Я тут же согласился, а Петрович с Бэллой начали мяться, ссылаясь на то, что после ужина у них другие планы. Планов у них не было никаких, жалко было валюту.
– Что-то я не в курсе наших планов после ужина. Наверное, Бэлла Павловна будет читать нам лекцию «Экономика должна быть экономной», – с ехидством поинтересовался я. – Златке, приходи обязательно. Будет ну, очень интересно. Послушаешь лекцию о нашем жлобстве. Знаешь, сколько у нас «кильки в томате» с собой? Не знаешь? Так я скажу. Сорок пять банок. Бедная килька экономит нам валюту. – я разозлился на своих коллег по – настоящему. Жмоты, несчастные. Златке смотрела в растерянности, не понимая, о чем речь.
– Юрк, перестань, – начал толкать меня в бок Петрович. – Ты же знаешь, что Лидка мне каждый лев уже сосчитала.
– Юра, хватит паясничать, – попыталась возмутиться Бэлла Павловна. – Дело не в деньгах.
– Так в чем же?
– Посещение ресторанов не входит в нашу программу.
– В вашу не входит, а в мою входит. Я все равно пойду.
– Индивидуально, пожалуйста, – легко согласилась Бэлла.
Людмила о чем-то быстро заговорила со Златкой. Теперь уже мы ничего не понимали.
– Товарищи, Златке вас приглашает в ресторан. Она все оплатит, – повернулась к нам Людмила. Мне даже показалось, что она на меня глянула очень уважительно.
– Но, если Златка настаивает, то мы не будем возражать, – заявила Бэлла Павловна.
Ресторан был замечательный. Он располагался под открытым небом на поляне, возле речушки, которая впадала в море. Пили и ели мало, мне почему-то не хотелось, а Петровичу и Бэлле была слегка неудобно наедаться на халяву. Когда официант принес счет, и Златке полезла в сумочку за деньгами, я вытащил из кармана пятьдесят левов, и передал официанту.
– Я сегодня угощаю.
Златке пыталась вернуть мне деньги. Петрович с Бэллой смотрели на меня, как на ненормального, но я был неприступен, как скала. Я настолько был упоен своим подвигом, «знай наших», что даже не хотел думать о том, что лишил свою семью двух кофточек или одного халата.
В гостинице дождался, когда Петрович заснет, и вышел на балкон. Златке уже была там. Молча перемахнул через перильца и встал рядом. Златке взяла меня за руку и подвела к балконной двери. За дверью стоял ящик пива. Мы пили пиво и целовались. Никогда больше в жизни я не пил столько пива. Потом, приложив палец к губам, она осторожно потянула меня в номер. Стараясь не разбудить детей, стянули с кровати матрас и постелили его балкон. На свой балкон вернулся только тогда, когда уже начало светать.
Теперь каждый день после ужина, взяв с собой детей, мы, как добропорядочная супружеская пара, гуляли по городу, изредка останавливаясь, чтобы выпить по пятьдесят грамм ракии. Расплачивалась всегда Златке, но я и не настаивал, мне было достаточно одного моего подвига в ресторане. Поздно вечером выходил на балкон, утром возвращался. Все догадывались о наших отношениях, но делали вид, что ничего не произошло. Две недели пролетели стремительно. Пришла пора уезжать. Уезжать не хотел, мне показалось, что я сильно влюблен. Не раз рисовал в мечтах, как развожусь с Маняшей, и женюсь на Златке. Было просто и понятно, только в одном вопросе не мог определиться, в какой стране мы будем жить. После долгих сомнений решил, что работать будем у нас, а отдыхать в Болгарии.
Утром последней ночи, взяв детей, мы в последний раз прошлись по городу, останавливаясь только затем, чтобы выпить по пятьдесят грамм ракии. В гостинице Златке пригласила меня к себе в номер. Впервые я зашел к ней в номер через дверь. На нашем матраце лежал новехонький кейс.
– Это тебе, – сказала она. Потом открыла кейс, в нем лежали платье для дочери и махровый халат.
– Это твоей дочери и жене.
– Спасибо.
Не стесняясь детей, мы поцеловались, Златке даже слегка всплакнула
– Я буду помнить тебя, – прошептала она.
– Я тоже. Мне пора.
Я взял кейс и вышел из номера по привычке через балконную дверь. Больше в Болгарии мне побывать не довелось.
Я просыпался больным и здоровым, трезвым и с похмелья, с женой и с чужой женой. Но никогда не просыпался знаменитым. Казалось вот, еще чуть – чуть и слава запрыгнет в мою кровать. Но то ли кровать была узковата, то ли я лицом не вышел. Похмелье оставалось, а слава где-то задерживалась в пути.
А сегодня даже не хотелось просыпаться, поскольку знал наверняка, что, как только открою глаза, отчаяние, словно мокрая простыня, облепит меня. Еще вчера надеялся вернуть жену, бросить пить и стать, наконец, знаменитым. Но за один день весь мир надежд разрушился, и вот я лежу, боясь открыть глаза. Сухость во рту и тошнотворные рефлексы только добавляли отчаяния.
В последнее время у меня все чаще случаются провалы в памяти. Вот и сейчас я силюсь вспомнить, откуда и как вчера или сегодня добрался домой. Единственная зарубка в памяти – это костюмчик. Если серый, в искорку, значится, прибыл из школы. Если он на мне, где-то рядом должна быть недопитая бутылка. Не открывая глаз, провел рукой по полу и нащупал бутылку портвейна. Все-таки я могу гордиться своим ассоциативным мышлением! Перевернулся на спину, и все также с закрытыми глазами, поднес бутылку ко рту. В такие моменты я сам себе напоминал младенца, который нашел грудь матери и радостно зачмокал.
Открыл глаза. А не все уж так плохо. Вот брошу пить, и Маняша ко мне вернется. Обнимет и скажет: «Как же я по тебе соскучилась.
Вернется, но только не сегодня и даже не завтра. Они с дочкой от меня далеко, где-то за тридевять земель. По – моему, эта «тридевять земель» в Смоленске. Маняша уехала к родителям. Как же я тогда сообщу ей, что брошу пить? Письмо что ли написать? Но это же времени, сколько пройдет. Пока туда – сюда, могу и снова выпить.
И пью исключительно для снятия стресса. С работы уволен? Так ведь не за пьянство, а по политическим мотивам. За свободу слова пострадал, хотел ускорить перестройку. Хотя, если разобраться основательно, во всем портвейн виноват. Пил его любимый в очень журналистской компании. Журналисты тоже оказывается его любят. Раз ты, учитель, говорили журналисты, напиши статью, как и что нужно ускорить и перестроить в школе. Я был тогда изрядно пьян, но мысль проснуться знаменитым оставалась на удивление трезвой. Статью написал, и что удивительно, была опубликована в очень важной газете. В течение недели я свою статью перечитывал, любуясь фамилией автора. Даже в разных ракурсах написанное рассматривал. Фамилия хорошо видна. Каждый вечер засыпал с мыслью, что вот уже завтра или послезавтра проснусь знаменитым.
Я присел на кровати и закурил. Потянулся к телефону, чтобы сообщить, что сегодня меня в школе не будет, так как неважно себя чувствую. Я уже привычно набрал номер телефона, услышал до боли знакомое: «Школа слушает». Слова «школа слушает» отрезвили меня, положил трубку. Зачем я звоню? Я же теперь вольно – уволенная птица. И никуда мне надо идти, и никто меня не ждет.
Мои печальные размышления прервал телефонный звонок.
– Привет, как самочувствие? Как добрался вчера? – звонил Михал Абрамыч, секретарь школьной парторганизации. «Значит с ним вчера пил. Очевидно, я давал отходную». – отметил про себя, а вслух сказал:
– Какое может быть самочувствие. Вот размышляю, что делать дальше.
– Дела у тебя неважнецкие. Это точно. С такой записью в трудовой книжке даже дворником проблематично устроиться. А ты сам-то, что думаешь?
– Пока, ничего, – честно признался я.
– Ладно, не горюй. Есть у меня кое – какие мыслишки. После обеда позвоню.
– Хорошо буду ждать твоего звонка.
Я прекрасно понимал, что все сказано было из вежливости.
Попался по своей извечной легкомысленности. После уроков завуч застукала меня с Воронцовой. В принципе ничего особенного – целовались, и все такое. Могла и бы мимо пройти. Так нет, эта сука, Лидия Сергеевна такой скандал раздула. Не понравилось, что я ее в статье некомпетентным руководителем назвал. «Безнравственное поведение», «Рагозин – растлитель малолетних». Последнее мне очень показалось очень обидным. Какой же растлитель? Воронцова сама осталась в кабинете. Я же ее не насильно. Все было по обоюдному согласию. Отец ее приходил. Страшный разговор был. Думал, что убьет меня. Но я поклялся, что до «этого» не дошло. Стыдобища все равно какая. Слава богу, что Маняша раньше от меня ушла. А то еще и от нее пришлось бы всякого услышать. Хоть здесь хорошо, а так сплошная беспросветность. Теперь придется надеяться только на себя и на пенсию родителей. Я вновь впал в уныние, которое усугублялось желанием выпить. Выпить больше не было.
Михал Абрамыч сдержал свое обещание и позвонил.
– Слушай сюда. Езжай сейчас по этому адресу. Это комбинат древесноволокнистых плит. Там у меня секретарь парткома знакомый. Работа не бог весть какая. Но хоть деньги платят.
– Спасибо. Диктуй адрес, – безо всякого энтузиазма я записал адрес. – Сейчас поеду.
– Езжай обязательно. А мы будем бороться за твое восстановление. Если нужно до Горбачева дойдем. Покажем Лидке кузькину мать.
Я не поверил, но было приятно от мысли, что Горбачеву придется решать мои проблемы, а завучу покажут кузькину мать. Ведь, как не верти, а за перестройку пострадал. Попытались облить грязью борца за ускорение и плюрализм.
Сидит Горбачев в своем ЦК, знакомится с моим личным делом. Прочитал и в задумчивости в кресле откинулся. А потом и говорит своим помощникам: «Такие люди нам в ЦК нужны. Срочно найдите Юрия Ивановича Рагозина». Приезжают его помощники ко мне домой, а я им дверь не открываю, потому, как вспомнил, что Горбачев против портвейна. И крикнул им из-за двери: «Я к вам в ЦК работать не пойду. Не дождетесь». И дверь им не открыл. Они все не уходили и обманом хотели проникнуть в квартиру, притворившись соседями: «Юр, ты чё, рехнулся? Какая ЦК? Это мы Витя с Володей. Выпить у нас есть. Открой». Я посмотрел в дверной глазок. Действительно Витя с Володей. И в руках по бутылке портвейна. Во, как я им в ЦК нужен. Денег на портвейн не пожалели. Но дверь все-таки не открыл. Вдруг провокация?
Я очнулся и посмотрел на часы. Неужели опять заснул? Быстро поменял галстук и засобирался на комбинат. Секретарь внимательно посмотрел на меня и сказал: «Пойдете работать в цех дверных и оконных блоков». Потом еще раз окинул взглядом и добавил: – – Только никому не говорите, кем работали раньше.
– Что не похож?
Похож не похож, какая разница. Но лучше не говорить.
На следующий день, слегка посвежевший, я явился на новую работу. Был представлен начальнику участка. Сообщил ему, что от секретаря. Он мне в ответ, как отрезал: «Знаю. Будешь работать в бригаде у Василия».
Василий, молодой парень небольшого роста, в кепочке и с осмысленными глазами спросил меня:
– Ты откуда к нам такой явился?
– Из партии я.
– Из геологической что ли?
– Да, нет, из коммунистической. Брошен на укрепление деревообрабатывающего фронта.
– Стукачок, что ли? – Василий произнес с нескрываемой неприязнью.
Я понял, что здесь таких шуток не понимают, и попытался сгладить впечатление:
– Извини, просто неудачная шутка. Так получилось. Я сейчас просто без работы.
Василий смягчился, но недоверие осталось.
– Что умеешь делать?
– Руками ничего, – честно признался я.
– А зачем пришел сюда?
– Больше никуда не берут.
Василий почесал затылок и протянул: «Ладно, что – нибудь придумаем».
И мне придумали работу: поручили убирать обрезки дерева и прочий мусор, что вполне меня устраивало. Работа не обременяла, голова оставалась ясной. На третий день я уже занимался квалифицированной работой – штабелевал оконные и дверные блоки. Еще через два дня бригадир подозвал меня к себе и сказал:
– Такой работник мне на х… здесь не нужен. После тебя все переделывать приходится. Мы бригадой решили, что будешь ходить за водкой. Согласен?
Я молча кивнул. Хотя понимал, что работу мне поручают ответственную и даже где-то опасную. Антиалкогольная компания была в самом разгаре. И покупка водки требовала не только терпения, но и гражданского мужества.
– Здесь деньги на пять бутылок водки, – продолжил бригадир, – переоденься, выйдешь из цеха налево, там перескочишь через забор, и тропка тебя выведет прямо к магазину. Если водки не будет, возьмешь семь бутылок «Салюта», и в хозяйственном – три дихлофоса, – закончил инструктаж Василий.
Следуя инструкциям бригадира, я уже через пятнадцать минут стоял в очереди. И хотя до открытия винного отдела оставалось где-то около часа, уже было не менее ста человек. Я тяжко вздохнул, хорошо понимая, что шансов купить водки у меня практически нет. Но и без выпивки я вернуться не мог, так как уже окончательно продемонстрирую свою никчемность бригаде. А мне почему-то очень хотелось завоевать расположение этих людей.
Встав в очередь, я активно включился в обсуждение, сколько водки завезут сегодня, и хватит ли на всех. Как всегда нашелся знаток из местных алкашей, который имел информацию о точном количестве водки.
– Водки будет всего пятнадцать ящиков.
Алкаш окинул очередь мутным взором.
– На всех точно не хватит.
– А это проверенная информация? – спросил кто-то интеллигентно из очереди.
– Точно, говорю товарищи. Информация вернейшая. Мне Наташка сообщила. А она – соседка Нины Паловны. А ей Нина Паловна сказала, когда на работу шла. – В качестве доказательства он вытолкал Наташку из очереди. – Подтверди.
Наташка и рада была бы подтвердить, но ее кирпичного цвета лицо выражало такое неизбывное страдание, что такой же бедолага сочувственно крикнул:
– Да, оставьте бабу в покое. Вон, как ее ломает.
– А кто такая Нина Паловна? – спросил еще кто-то.
Очередь прошелестела возмущением и негодованием. Спрашивал, очевидно, «чужак».
– Ты, что чудила, с Луны свалился? Вот, ща она тебе водки не отпустит, сразу узнаешь, кто такая.
Нина Паловна, продавщица из винного, была вершителем судеб, всех стоящих в очереди. Захочет – помилует, захочет, – пошлет куда подальше. Продавщица относилась к сонму небожителей. Знакомство с ней автоматически исключало тебя из разряда людей обыкновенных. Я даже на мгновение представил, как я иду мимо всей очереди и на входе в магазин по – барски заявляю: «Я к Нине Паловне».
– Водка сегодня закончится на пятьдесят третьем. – Какой-то «математик» сеял в очереди панику. Ему, конечно, не поверили, но середина очереди на всякий случай посчитала. Никому не хотелось оказаться пятьдесят четвертым.
Оставшееся время до открытия мы дружно ругали Горбачева и делились секретами изготовления горячительных напитков. Какие только рецепты не предлагались! Остап Бендер со своим рецептом самогона из табуретки просто отдыхает. Оказывается, нет прекраснее напитка, чем туалетная вода, которая дешевле водки и запах изо рта приятный. Не зазорно и даму угостить. Один мужчина благообразного вида заметил, что хороший одеколон от ихнего виски ничем не отличается. Одеколон даже дешевле получается.
В разговорах о Горбачеве и о водке время прошло незаметно. Минут за десять до открытия в очереди почувствовалось внутреннее напряжение. Она выгнулась, как охотничья собака, готовая в любую минуту броситься за добычей. В самом начале очереди уже началась легкая потасовка в борьбе за место под солнцем. За несколько минут до открытия к магазину прибыл наряд милиции. В конце очереди пронесся вздох облегчения. – «Порядок сегодня будет». Наконец двери магазина открылись. Милиционеры с помощью нескольких ударов дубинками организовали вход в магазин. Теперь очередь разделилась на две неравные части: на тех, кто там уже получает в руки вожделенную бутылку и тех, кто только может наблюдать, как первые счастливчики выходят из магазина.
Я никогда и нигде больше не видел таких счастливых лиц людей, как тех, выходящих из магазина с бутылкой в руках. Я никогда и нигде больше не слышал, как безутешно могут плакать мужчины над разбитой бутылкой. Скорбящие над бутылкой, были похожи на большевиков у гроба своего очередного вождя.
Периодически очередь охватывала паника, когда кто-нибудь из счастливчиков, значительно произносил: «Очень мало водки осталось». Наконец, за час до закрытия из магазина вышел грузчик, встал так, чтобы его видела вся очередь, сделал паузу, соответствующую значимости момента и торжественно, как диктор телевидения на похоронах объявил: «П…. ц, товарищи. Водка закончилась. Остался только «Салют». Очередь на секунду замерла в оцепенении, потрясенная новостью. Кто-то начал истерично рыдать, кто-то перешел в диссиденты, называя власть «блядской». Я же почти без проблем купил «Салют», в хозяйственном – дихлофос, и с чувством выполненного долга возвратился на работу. В раздевалке я расставил стаканы и собрал нехитрую закуску, поджидая товарищей по бригаде. Наконец, прозвучала сирена, возвещающая о конце смены. И началась пьянка на скорую руку, так как всем надо было успеть на последнюю электричку. Разлив по стаканам «Салют», добавили дихлофоса. Получился коктейль, от которого после первого же стакана можно было или словить кайф, или протянуть ноги. У нас исход всегда был благополучный, живые помогали павшим добираться до электрички.
Вскоре я стал «своим» в бригаде. Почти также уважаемый, как продавщица из винного. Используя свои старые учительские связи в милиции, я не только покупал водку, но и умудрялся возвращаться из магазина к обеденному перерыву. Мы были, чуть ли не единственной бригадой на комбинате, у которых водка была к обеду. А водка к обеду – это великое дело. Появлялся шанс к концу рабочего дня уехать домой более – менее трезвым. Но такое случалось очень редко, так как водка заканчивалась, а ехать трезвым домой не хотелось. И мне повторно приходилось бегать в магазин. Слава о моих способностях прокатилась по всему цеху. Я стал похож на кинозвезду, не знающая отбоя от поклонников. Ко мне приходили представители других бригад со слезной просьбой купить что-нибудь. Бригадир явно мной и гордился, такого умельца, как я больше не было в цеху. Я, наконец, стал знаменитым. Слава нашла меня там, где ее совсем не ждал. Артисты за свои заслуги получают звания и награды, писатели – огромные тиражи. Мне же за мои заслуги было дозволено наравне с другими воровать стройматериалы.
Предметом воровства я выбрал «вагонку». Во – первых, удобно тащить, во – вторых, я придумал, как ее использую. Обобью стены квартиры.
Для таких воришек, как я, была специально проделана дырка в заборе. Когда первый раз по наивности и нетрезвости хотел пронести «вагонку» через проходную, сторож мне вежливо, но твердо заявил:
– С грузом через другую проходную. – И любезно показал дырку в заборе.
На комбинате я проработал около полугода. И каждый день таскал «вагонку» домой. Для более удобной транспортировки приспособил чехол из-под лыж. Удобно и компактно. Я так вошел во вкус мелкого воровства, что, приходя на работу, внимательнейшим образом осматривал все закоулки цеха, где могла валяться бесхозная «вагонка». Вконец обнаглев, я уже просил попилить мне ее по размеру, и не из отходов, а из хорошего материала, чтобы без сучков была и сухая. Стены в квартире получились на загляденье. А за заслуги в деле ускорения перестройки мне была присвоена почетная заводская квалификация: " станочник четвертого разряда.
Der kostenlose Auszug ist beendet.