Buch lesen: "После развода. Тебе нас не вернуть"

Глава 1

Позолоченная ложка мягко ложится на салфетку из дамасского льна. Кажется, я уже сто лет ставлю приборы в идеальной симметрии. Сорок два года. Двадцать из них — за этим столом. Сегодня он должен сиять особенно. Не только потому, что у Василия юбилей — пятьдесят. И не потому, что Лиза, наша дочь, наконец-то прилетает из Калининграда, куда сбежала к матери полгода назад после очередной нашей ссоры.

Я кладу руку на ещё плоский живот под шёлковым платьем. В сумке рядом с моими приборами лежит стопка бумаг из «Матери и дитя». Семь недель. После трёх выкидышей и бесчисленных гормональных бурь — это настоящее чудо. Доктор сегодня улыбался: «Всё идеально, Таисия Сергеевна. Сердцебиение чёткое, прогнозы самые благоприятные». Василий двадцать лет просил наследника. Говорил, что империи нужен тот, кто продолжит традиции. Может, в этот раз будет мальчик. Сегодня, за ужином, когда мы наконец-то соберёмся втроём, я скажу ему самые долгожданные слова. Это будет моим подарком. Лучшим из всех возможных.

Снаружи послышался звук двигателя. Не низкое урчание его «Maybach», а резкий, дерзкий рёв. Бросаю взгляд в панорамное окно. На гравийную площадку врывается ярко-красный «PorscheCayenne». Значит за рулём шофёр. Из пассажирской двери выходит Василий, небрежно поправляя рукав пальто. А затем…

Из-за руля появляется она.

Длинные ноги, обутые в какие-то невероятные шпильки. Белое платье из кашемира, дорогое, бесспорно, но сидящее на ней с вызывающей простотой. Рыжие волосы, уложенные в небрежную, но безумно дорогую укладку. И губы. Алые, влажные. Цвет той самой помады, что я нашла месяц назад в бардачке его машины, когда искала очки.

Они подходят к парадной двери. У меня перехватывает дыхание. Рука снова тянется к животу, будто ища защиты. Быстрые шаги по мраморному полу. Она входит в столовую первой. Холодный, оценивающий взгляд, скользит по мне, замершей у стола с салфеткой в руке. И тогда я вижу это. Не намёк, а явный, уверенный жест. Она кладёт ладонь на уже заметную округлость под тонкой тканью платья. Так делают беременные. Так делала я, когда носила Лизу.

Мир сужается до точки. До этого жеста. До её равнодушных глаз.

Василий кивает на стол.

— Таисия, — голос мужа звучит привычно-ровно. — Прекрати этот спектакль. Лиза не приедет.

Он снимает пальто и бросает его на стул. Девушка остаётся стоять рядом. Он показывает на неё ладонью.

— Знакомься. Это Алина. Мой личный помощник.

Она кивает, едва заметно. На холёном лице нет ни смущения, ни даже любопытства. Только лёгкая надменность.

— Зачем она здесь? — собственный голос кажется мне доносящимся издалека.

Василий подходит к столу, смотрит на хрустальные бокалы, на фарфор с кобальтовой каймой, на серебряные подсвечники, которые я выбирала три дня.

— Со стола можешь убрать. Ужинать я не буду.

В его глазах нет ни тепла, ни привычной усталой нежности. Только решимость. И раздражение.

— Ты спрашивала, чего бы я хотел больше всего в подарок? Вот он. Самый лучший. Тот, что ты не смогла подарить мне за двадцать лет.

Он делает шаг к Алине и кладёт руку ей на плечо. Её губы растягиваются в улыбке.

— Мой сын, — чётко, без эмоций, произносит Василий. — Родится в мае. Я стану отцом.

В ушах звенит. Пол подо мной качается. Я хватаюсь за спинку стула, чтобы не упасть. Он говорит о сыне. Но не о моём сыне. Не о нашем.

— Васенька… — шепчу, заикаясь, ласкательное имя. — Я тоже… Я тоже беременна.

Слова повисают в воздухе нелепой тяжестью. Василий морщится, будто слышит неприятный звук.

— Перестань, Тася! Лиза меня предупредила. Сказала, что ты можешь начать фантазировать, узнав про Алину.

Не могу поверить, что Лиза обо всём знала и молчала. Сердце режут ножами. Больно, но нужно терпеть, доказать.

— Я не фантазирую! — голос срывается на крик, которого я так боюсь. Тянусь за сумкой, руки трясутся. — Вот! Смотри! Анализы. Семь недель! После всех этих лет… Это случилось!

Я вытаскиваю файл с результатом осмотра и анализов, протягиваю ему. Он даже не смотрит. Его пальцы нервно постукивают по циферблату часов.

— Двадцать лет, Таисия. Двадцать лет ты время от времени разыгрывала беременную, но так и не родила наследника. Врачи, клиники, гормоны, истерики. Я устал ждать. Я устал от твоего бесконечного вранья. Хватит.

Он говорит спокойно, методично, как будто расторгает невыгодный контракт.

— Отныне всё остаётся как есть. Этот дом, машины, образ жизни. Меняется только одно. Ты здесь лишняя.

Я отказываюсь верить в то, что он говорит. Взглядом побитой собаки смотрю во властное, родное лицо. В горле встаёт горячий ком. Слёзы давят на глаза, но я не позволяю им пролиться. Не перед ней.

— Ты… выгоняешь меня? В день твоего рождения? После двадцати лет брака?

— Я даю тебе возможность уйти с достоинством, — поправляет он. — Я купил тебе квартиру. Однокомнатную, в Басманном. Мой подарок тебе на доживание оставшихся лет.

С лязгом, похожим на выстрел, он бросает на полированную столешницу ключ. Один-единственный, на стальной цепочке.

Качаю головой, отказываясь верить в происходящее.

— Васенька, так нельзя… — подбородок предательски дрожит.

Алина выступает вперёд. Молодой, звонкий голос режет тишину, как стекло.

— Василий, не трать нервы. Ты и так долго её содержал. Хватит. Пора подумать о собственном счастье.

Содержал… Слово бьёт с новой силой. Содержал! А кто все эти годы вставал в пять утра, чтобы проконтролировать, как садовник высаживает его любимые пионы? Кто улаживал скандалы с его вечно пьяным братом? Кто сидел ночами, разбирая бумаги его первых контрактов? Кто помнит дни рождения всех его партнёров, их жён, их детей, и отправляет им подарки? Кто создал безупречный фон, иллюзию абсолютного порядка и благополучия, на котором он уверенно строит свой успех?

Я не только жена. Я менеджер по благополучию Василия Петрова. Живущий в золотой клетке, но менеджер! И теперь меня увольняют? Без выходного пособия. Без благодарности.

— У тебя есть час, — его голос возвращает меня в реальность. — Собери свои вещи. Что-то личное. Ювелирку, что на тебе, тоже можешь забрать. Всё остальное — моё. Или вернее, моих родителей. Судиться не советую, Тася. Дом, большинство активов «Северных технологий», всё оформлено через трасты на них. Ты в этом правовом поле — никто.

Никто… Слово эхом раскатывается по пустому залу. Я смотрю на человека, с которым делила одну постель двадцать лет. В его глазах нет ничего. Ни жалости, ни сожаления. Пустота.

И тогда мой внутренний стержень надламывается. Я хватаю ключ со стола и швыряю в его сторону. Он звякает о паркет и откатывается под консоль.

— Возьми свою подачку! Я не нищенка!

Поворачиваюсь, чтобы бежать, укрыться, разбиться в своей спальне. Краем глаза вижу белую папку с документами на квартиру, лежащую рядом с местом, куда упал ключ. Холодный расчёт просыпается вопреки панике.

Василий и Алина отворачиваются, он что-то говорит ей шёпотом, проводя рукой по животу.

Я делаю шаг, наклоняюсь. Дрожащими пальцами поднимаю ключ, подхватываю его вместе с папкой и сую всё это в сумку. Гордость сломлена, но инстинкт выживания — нет.

Не оглядываясь, плетусь по лестнице наверх, в спальню, где ещё утром мечтала рассказать ему о нашем ребёнке. Теперь я должна собрать чемоданы. На «доживание».

Глава 2

Я стою на лестнице, цепляясь за перила, как утопающий за соломинку. Мне плохо. С трудом вижу. В ушах гул. Держусь из последних сил. Внизу, в моём идеальном холле, стоят они. Василий. И она. Её белое платье кажется ослепительным пятном на фоне тёмного дуба. Пятном, которое выжигает глаза.

— Таисия! — Его голос снизу, резкий и властный, бьёт по нервам. — Ты слышишь меня? Час пошёл. Не заставляй вызывать охрану.

Охрану, которую я сама нанимала. С каждым из ребят беседовала лично, проверяла рекомендации. Они здороваются со мной по утрам, общаются, разговаривают. А теперь будут выдворять?

Я не отвечаю. Захожу в спальню и захлопываю дверь. Не запираю — замок бесполезен. Стою, прижавшись лбом к прохладному дереву, и стараюсь дышать.

Руки сами тянутся к животу. Там, под слоем шёлка, формируется новая жизнь. Моя жизнь. Наша? Нет. Уже не наша. Только моя.

— Содержал, — шепчу я в тишину комнаты сдавленно, горько. — Содержал в золоте.

Картина за картиной всплывают в памяти.

Вот он, десять лет назад, приносит первый серьёзный контракт на поставку серверного оборудования. Толстая папка, сотни страниц мелкого текста. У него паническая боязнь юристов, он им не доверяет. «Тасенька, ты же училась на юрфаке, посмотри, пожалуйста, я ничего не понимаю в пунктах о форс-мажоре». И я сижу ночами, с красными глазами, разбираю, звоню бывшей одногруппнице, консультируюсь. Нахожу три рискованных момента. Он вносит правки. Контракт подписывают. Его карьера делает рывок.

Вот его брат, вечно пьяный Алексей, является в офис. Василий в отъезде. Я еду, успокаиваю, слушаю бесконечные жалобы. Отправляю в реабилитационную клинику в Швейцарии. «Чтобы не позорил фамилию». Деньги — не проблема. Проблемы — это то, что решаю я.

Его мать, Альбина Семёновна, не одобряла наш брак. Я помню её диеты, аллергию на лилии, подругу по институту. К каждому её приезду в доме стоят правильные цветы, а в гостях её подруга. Теперь она хвастается знакомым образцовой невесткой. Это тоже часть успеха. Фундамент семейного благополучия.

Я была его личным ассистентом, психологом, переговорщиком, дипломатом, хозяйкой салона. Я создала безупречную среду, в которой он стал успешным бизнесменом. Я менеджер по благополучию. И мой двадцатилетний труд, оценён в однокомнатную квартиру на «доживание».

Сдавленный стон вырывается из груди. Я отталкиваюсь от двери. Нет времени на слёзы. У меня всего один час.

Беру кожаную сумку, и начинаю сметать в неё вещи. Не думаю, действую на автомате. Косметичка. Документы. Фотография с Лизой. Открываю шкатулку — там лежат серьги с сапфирами, подаренные им на десятую годовщину. «Как твои глаза», — сказал он тогда. Захлопываю крышку. Нет. Это оплата за услуги. Я оставляю шкатулки на месте.

Из гардеробной вытаскиваю не чемодан, а большую спортивную сумку. Набиваю её тем, что кажется нужным здесь и сейчас: джинсы, футболки, тёплый свитер, удобные балетки. Никаких вечерних платьев, никаких мехов. Они не для однокомнатной квартиры моей новой жизни.

Подхожу к его стороне гардероба. К строгим костюмам, к рубашкам, аккуратно разложенным по цветам. К коллекции часов. Здесь, в потайном ящике его туалетного стола, лежит то, что мне нужно. Не деньги — наличных у него почти не бывает. А кое-что другое.

Я открываю ящик. Там, среди запасных запонок и флаконов с парфюмом, лежит старый планшет. Очень старый. Он уже лет пять не включал его. Но я знаю пароль — дата нашего первого свидания. На этом планшете он вёл все дела в начале нулевых. Там его почта, контакты, черновики первых договоров. Он никогда ничего не удаляет, только покупает новые устройства. Этот планшет — цифровая капсула его старой жизни. Нашей старой жизни. Запихиваю его в сумку, под свитер.

Потом иду к своему бюро. В нижнем ящике, под стопками постельного белья, лежит моя «чёрная» записная книжка. В ней — все пароли, которые он когда-либо доверял мне: от облачного хранилища, от корпоративной почты, его личного кабинета в банке…Номера телефонов его партнёров с личными пометками: «боится жены», «любит рыбачить, звонить только до 11 утра», «дочь болеет астмой». Это не шпионаж, а моя работа — знать всё, чтобы предугадывать проблемы. Теперь это моё досье. Мой страховой полис. Я кладу книжку под паспорт.

Сумка тяжелеет. Не только вещами. Горем. Унижением. Яростью, начинающей пробиваться сквозь онемение.

Я выхожу из спальни. Моя сумка — жалкая капля в море этого роскошного пространства. На лестнице снова вижу их. Они в гостиной. Он наливает ей что-то в хрустальный бокал — в мой хрусталь! Она сидит в моём кресле у камина, положив ногу на ногу, и смотрит в смартфон.

Я спускаюсь. Звон ключей в кармане пальто кажется невыносимо громким.

— Я готова, — говорю, не глядя на него.

Он оборачивается. Пристальный взгляд скользит по сумке, по пальто, накинутом поверх платья.

— И всё? — в его голосе неуместное удивление.

— Всё, что мне нужно, — голос звучит ровнее, чем ожидала.

— Машину с водителем я тебе не дам, — говорит он, словно отрубая. — Вызови такси. Счёт, как обычно, придёт мне.

Это последняя мелочная, унизительная капля.

— Не беспокойся, — в голосе появляется лёд. — Я оплачу сама. У меня есть свои деньги.

Он хмыкает:

— Какие деньги? Твоя карта привязана к моему счёту. Я её уже заблокировал.

Я смотрю ему прямо в глаза. Впервые за этот час.

— У меня есть сберегательный счёт, Василий. На «чёрный день». Я откладывала туда с тех пор, как ты начал давать деньги на дом. Кажется, «чёрный день» настал.

На его лице впервые появляется выражение, отличное от холодной решимости. Нечто вроде недоумения. Он не считал меня способной на такую предусмотрительность.

Алина отрывается от телефона и смотрит на меня с неприязнью. Бросает свысока:

— Сколько там, пара тысяч? Хватит на такси до вашей каморки.

Я не удостаиваю её ответом, смотрю только на него.

— Прощай, Василий. Желаю тебе счастья с твоим… подарком.

Поворачиваюсь и иду к выходу. Рука тянется к ручке массивной дубовой двери. Он окликает меня:

— Тася! — замираю, не оборачиваясь. В голосе слышна странная, запоздалая нотка. — Ты… ты точно не беременна. Так?

Я медленно поворачиваю голову. Алина сидит в его кресле, поглаживая живот, и смотрит на меня с презрительной усмешкой. Он стоит рядом, и в его глазах теперь не пустота, а напряжённое ожидание. Может, даже тень надежды, что это всё же розыгрыш, что я солгала в желании уязвить его. Надежда, что он не совершает самой чудовищной ошибки в жизни.

Я смотрю на него. На человека, который был центром моей вселенной. Которому отдала молодость, мечты, здоровье. Который теперь выбрасывает меня, как использованный инструмент.

Открываю рот. Я могу сказать «нет». Сделать ему легче. Сохранить в его памяти хоть каплю уважения к себе. Но я вижу её самодовольное, молодое, наглое лицо, уже считающее себя здесь хозяйкой.

— Да, Василий, — говорю тихо, но так, что каждое слово вбивается гвоздём. — Я беременна. Семь недель. И это твой ребёнок. Но теперь он только мой.

Его лицо белеет, а рука непроизвольно дёргается. Алина перестаёт улыбаться.

Не дожидаюсь его реакции. Слишком больно. Выхожу на холодный вечерний воздух, захлопывая за собой дверь в прежнюю жизнь.