Buch lesen: "L'amour d'ete"

Предисловие

Когда Фома Алексеевич закончил сборник, я сразу же поняла, что хочу написать предисловие. Но я была так вдохновлена прочитанным, что в голову лезли только восторженные междометия, перемежаемые обсценными словечками. Идея для текста не приходила.

А ведь, действительно, кому, как не мне, писать предисловие?

Наш с Фомой Алексеевичем творческий союз длится уже почти десять лет. Точкой отсчета можно считать бар “Нью Йорк”, где мы с встретились обсудить, как нас выперли из провинциального репертуарного театра за пять дней до премьеры спектакля, где я была режиссёром, а Фома Алексеевич – медиахудожником.

Мы, конечно, чертовски напились, и Фома рассказал, что хочет написать пьесу, где учительница кричит на учеников. Пьесу, в которой развенчивались бы догмы и авторитеты. Этот синий с сизыми клубами дыма вечер можно считать зарождением союза новых русских символистов.

Пьесу мы написали и поставили в небольшом независимом театре в центре Петербурга. Сначала мы, правда, пытались пристроить ее в императорский театр, даже прошли на первый тур лаборатории, но сидящие в зале мэтры постановку не одобрили. Им больше понравился эскиз по пьесе сына худрука, который и выиграл. Мы были не в обиде, спектакль наш имел скромный, но успех, его любили зрители.

Потом мы много вместе писали, ставили, снимали. Еще в самом начале зарубились как-то писать каждый день без выходных в течение года по главе. И написали роман в черновиках. Такой вот у нас был литературный институт.

Фома правда потом пошел по-настоящему учиться писать. В драматургическую магистратуру. Турнули его оттуда через год. С формулировкой “за профнепригодность”. Дескать, в пьесе, которую он написал, не было драматического действия. Не знаю в точности, что это… Может его там, действительно, не было. Зато там точно было кое-что другое – предвидение того трагически страшного, что изломало и переписало судьбы миллионов людей нашей планеты уже так скоро и непоправимо.

А потом Фома оказался слишком андеграундным и для андеграундного театра, и пришлось уйти и оттуда тоже…

Так что когда он позвонил рассказать, что редактор, нанятая им для сборника рассказов, после недели ознакомления с материалом наотрез отказалась его редактировать, я не удивилась. Фома же был сильно расстроен и даже решил приостановить выпуск сборника: “Везде! Я везде это слышу! В кино, в театре, даже в программировании, теперь вот в литературе!”.

Я говорила, что не стоит расстраиваться, уже пора привыкнуть, его творчество не для всех, но это не значит, что ни для кого, что нужно просто найти свою аудиторию. Но!

Фома ушел в отказ, вешал депрессивные статусы в соцсетях и уехал на дачу переживать среди сосен, припорошенных первым ноябрьским снегом. А на третий день позвонил и ужасно меня рассмешил. Он сказал, что кажется понял, в чем дело – редактор восприняла все за чистую монету – и про роковую женщину, и про психотерапевта, и даже про кабана. И что, посоветовавшись с супругой, он решил все-таки издавать сборник.

А я вдруг вспомнила, что еще учась в театральном институте, когда мы занимались “Тремя сестрами”, я расценивала происходящее в пьесе очень серьезно и играла тяжелую, драматически трагическую историю Ольги. Чеховский взгляд на персонажа был для меня недоступен. А через несколько лет, открыв эту пьесу уже как режиссер перед постановкой, я начала смеяться с первой страницы. Оптика изменилась и мне открылся юмор. Тот нежный юмор, которым мы смеемся над самыми близкими, потому что знаем и любим их во всем их несовершенстве.

И тогда я поняла, что знаю, как написать предисловие.

Дорогой читатель,

с трепетом приглашаю тебя открыть этот небольшой сборник рассказов.

Возможно, ты из тех, кому они придутся по душе также, как и мне.

Возможно, тебе отзовутся эти, будто неоконченные, повисшие в воздухе строки, прозрачные как дымка рассвета над туманом реки.

Откликнутся чем-то невысказанным, но смутно знакомым.

Будто все это уже происходило с тобой.

Во сне

или

каком-то неснятом фильме.

Мария Селедец, 2025

Первая хтонь

Декабрьское утро. Семь часов. Минус десять градусов. На перроне в ярко-оранжевом жилете трудится путевой рабочий. Синий пар вырывается из его рта, смешивается с морозным воздухом, обволакивает обледеневшие усы. Рабочий лениво взмахивает тяжелым железным ломом и резко обрушивает его на лед, который разлетается по брусчатке звонким треском. Он зевает, прерывается, тяжело кряхтит, а потом медленно вытирает поджатые губы тыльной стороной варежки.

Зазвучал громкоговоритель, загудело неразборчивое бормотание вперемешку с радиопомехами. Из темноты путей вынырнул мерзлый локомотив, освещая пространство залпом света фар. Поезд, пыхтя, со скрежетом и громким стуком замирает. Из вагонов появляются редкие сонные старухи. Как пингвины, они выпрыгивают на низкую платформу, торопливо, неловко, пытаясь удержать равновесие, тянутся к зданию вокзала.

Среди них – молодой человек лет пятнадцати с длинными светлыми волосами в винтажном, слегка помятом, тёмно-синем двубортном пальто с большими, не по размеру, рукавами, медными пуговицами и оторванными эполетами. На голове креном стоит меховая шапка-ушанка – какую сейчас возможно купить, разве что в секонд-хенде. Молодой человек ищет кого-то взглядом. Не находит, идёт со старухами на вокзал.

В зале ожидания сидят несколько непонятных людей, закутанных в ватники и безмятежно дремлют. Он неуверенно поворачивает обратно, однако с перрона, толкаясь, заходят последние попутчицы. Под статический треск громкоговорителя поезд, прервав гудок, уходит в зимнюю черную пустоту, оставляя платформу пустой, как три минуты назад.

Парень проходит насквозь зал ожидания, выходит на пустую площадь с памятником, где лишь пара таксистов греет помятые жигули. На улице холодно так, что щиплет лицо. Мешкаясь, он возвращается в зал, садится на ледяную железную скамейку и достает телефон. На экране висит непрочитанное сообщение. Он набрал новое, но, не решившись отправить, оставил в черновиках, убрал телефон. Подумал, опять достал телефон и стер написанное.

Вокзал застыл в ожидании. Сухой холод залез под пальто, и застуженное плечо начало ныть. Юноша туже натянул кашне, которое поспешно накинул, выходя из поезда. Сунул руку в левую кожаную перчатку, глубже надвинул шапку, достал наушники, включил их. Правый наушник начал хрипеть, и пропадал сигнал, а красная лампочка плеера сигнализировала о том, что заряд полностью закончился. Со вздохом он засунул плеер и наушники обратно во внутренний карман и похлопал по нему.

Воздух был плотный, как туман, сырой, с запахом чего-то очень неприятного. Он тягуче поднимался, обволакивал зеленоватые старые лампы вдоль потолка и растворялся.

– Дружище! – вдруг раздалось сиплым голосом. Парень вздрогнул и растерялся, перед ним стоял мужчина – сутулый, в старом пуховике с облезлым воротником. Глаза красные, губы обветренные. Юноша, ничего не ответил, инстинктивно отодвинулся, уступая место для прохода.

– Можешь мне помочь на лекарства? – мужчина сунул под нос мятую упаковку инсулиновых шприцев. – У меня диабет. Вот, смотри, последний закончился. Пусто!

– У меня нет…Юноша стыдливо потупил взгляд:

– Хотя бы сто рублей! Пойми, незнакомый город!.. Никого не знаю… – заговорил быстрее мужчина.

– Мне жаль, – пробормотал парень очень тихо, залез в карман рукой без перчатки, нащупал две маленькие холодные монеты и, поколебавшись, не стал их доставать.

– У меня нет денег!

– Жаль ему… – тут он громко закашлялся, с удушливым хрипом, жадно хватая воздух.Мужчина нахмурился, голос его стал обидчивым, колючим:

– Нет, извините. Только два рубля…

– Да что мне твои два рубля? – мужчина выпрямился. – Нихрена короче! – сплюнул, резко затопал гулкими шагами к выходу и оставил неприятный шлейф старого прелого пота. Он злобно толкнул скрипучую массивную дверь и скрылся.

Время стало неопределенным. И хотя часы на стене отсчитали ровно две минуты, ощущались они как пять, а может и шесть или десять. Никто не произнес ни слова, никто не вошёл, никто не вышел. И это нервным импульсом дернуло. Парень решительно встал, как бы для разминки, походил, постоял и, в конечном итоге, вышел в город.

Снаружи, где-то слева, он опять услышал приставучий голос этого мужчины:

– У меня диабет, понимаешь? У меня денег нет…

– Конечно, сейчас-сейчас! – ответила ему девушка.

Это была какая-то молодая и симпатичная незнакомка. Она протянула купюру попрошайке, а юноша с презрением отвернулся к памятнику и побрел куда-то вглубь пустынной широкой улицы перпендикулярно вокзалу.

Автобусы с рабочими направляются на завод, школьники лениво пинали ледяные глыбы по тротуарам, и женщины в шубах с сумками и полиэтиленовыми пакетами недовольно спешили в очень ранний час… Так просыпался маленький кусочек провинциального города, но только рядом с вокзалом и рынком. Чуть дальше, во дворах пятиэтажных домов, ничего не происходило, люди спали тяжелым субботним похмельным сном. Изредка из-за угла дома выворачивала машина и, буксуя на неубранной заснеженной дороге, исчезала в глубине улицы. Почему-то юноша направлялся к небольшой старинной церкви. Парень всматривался с надеждой в потухшие, затертые дождями вывески, в немногочисленные нелепые выгоревшие рекламные плакаты. До открытия час, два, три, и все наглухо заперто, без шансов на временный приют. Чтобы немного согреться, он ускорился и проговорил в полголоса:

– Куда я? Куда я иду?!

Церковь оказалась небольшой с потемневшими куполами и вздутой синей краской, из под которой местами пробивалась штукатурка. У входа стоял старик в длинном каракулевом пальто, абсолютно лысый – без шапки.. Он медленно курил, лениво сплевывая на землю, а рядом на поводке топталась и рылась в снегу огромная собака – черный терьер. Как только юноша подошел, собака завыла и стала громко лаять, отчаянно растягивая поводок. Дед отдернул ее и двинул ногой, стараясь не выронить папиросу:

– Тихо, Рая! Я сказал! А ну, тебя как! Опять чудишь?

Собака перестала гавкать, но недовольно поглядывала в сторону незнакомца. Молодой человек осторожно развернулся и пошел обратно к вокзалу, и только отголосками расслышал причитания старика:

– Бабка тебя больше не выгуляет – лежит и не ходит! Как на службу раньше в такую рань бегала, да только пятки сверкали!..

Парнишка вернулся на привокзальную площадь и приметил небольшую мигающую вывеску с торца вокзала – “Кафе”. “Е” периодически совсем пропадало и светилось только три буквы. Он нерешительно дернул ручку. Белая пластиковая дверь, шаркая, задела мокрый картон на полу, который постелили вместо половика, зазвенел колокольчик.

Внутри в воздухе висит слабый запах пережаренного лука, на прилавке, не в обильном ассортименте, разложены рядами маслянистые пирожки, запакованные в полиэтилен – в основном серо-зеленые сосиски в тесте. Над ними возвышается черно-белое меню с актуальной датой, распечатанное на обычном домашнем принтере и заботливо заламинированное в видавшие рассвет капитализма мультифоры. За прилавком никого, но в углу зала стоит тот самый приставучий диабетик и дует на стакан то ли какао, то ли кофе с молоком. Потом он медленно откусывает кусок, кашляет и с чавканьем жует пирожок. Юноша пересчитал пару мятых купюр, вытащил одну и ждал, что кто-то его обслужит. За занавеской что-то пованивало, побрякивало и шкварчало.

– А говорил, денег нет, – замечает диабетик и громко сморкается.

Молодой человек не реагирует на замечание.

– Что молодежь? Без мозгов вы! Совсем…

Выходит продавщица, полная дама в цветной рубашке, белом фартуке и чепчике. Она вытаскивает поднос с салатами, закрытыми полиэтиленом и, не обращая внимание на парня, начинает их выставлять на витрине.

– Здравствуйте! Мне пирожок с яйцом и чай!

– Ага! Щас!

– Мила! – на это имя парень непроизвольно, почти незаметно вздрогнул, – У тебя есть сахар? Это пить невозможно! Какое-то говно, а не кофе!

– Иди нахрен! Сахар ему! Скажи спасибо, что пустила! Говнюк, пасет как от собаки…

– Мила! А? Сахар! – закашлял мужик. Но женщина не отреагировала.

– Доедай и проваливай! Что тебе? – внезапно она переключилась на парня.

– Мне пирожок с яйцом и чай!

– Тридцать пять рублей. Пакетик сам бери, какой хочешь.

Парень положил купюру. На тарелке перед ним были веером разложены чайные пакетики. Тетенька взяла кружку и плеснула из бойлера кипятка, достала пирожок, поставила все на бледно-оранжевый поднос и небрежно кинула пару монет на прилавок так, что одна ускакала вниз.

– Я достану! – пугливо сказал парень, нырнул под прилавок, сковырнул с грязного пола монету, быстро поднялся и схватил поднос. Он отошел к дальнему столику и встал спиной к мужику.

Мужчина залпом допил кофе и вышел вместе с пирожком в руке:

– Мила, пока! Я пошел работать!

Парень остался один, положил пакетик в чашку, засунул, давясь, в рот невкусный сухой пирожок. Пакетик чая просто плавал в прозрачной, чуть теплой воде, и никак не заваривался. Продавщица опять вышла в зал с пультом, включила музыкальный канал на телевизоре, плюхнулась на стул и залипла в экран с пестрыми картинками концертов популярных исполнителей. У молодого человека заболела голова, он поскорее запихнул остатки пирожка в рот, запил водой, которая так и не стала чаем и сказал:

– Вода холодная, кстати…

Женщина не отреагировала на замечание, и он вышел на улицу. Уже начался рассвет, и небо постепенно из фиолетового стало набирать свою серость.

– Слышь парень! – послышалось сзади.

– Дай денег, а? У тебя же есть!

– Нет!

– Козел!

Парень зашагал прямо как можно скорее, чтобы оторваться от приставучего мужика. Улица вела в гору, на ней кто-то из коммунальщиков, шаркая, разгребал лопатами завалы снега. Как только ему захотелось проверить телефон, ноги внезапно поехали вбок по обледенелому тротуару, и он со всей силы грохнулся на бедро. Телефон вылетел в снег. Молодой человек, превозмогая боль, поднялся, отряхнулся, вытер мокрую руку о пальто, достал телефон из снега, торопливо подул на разъемы, пытаясь согнать влагу, вытер экран краем шарфа. На экране все также было отправленное им и непрочитанное кем-то сообщение. Он сунул телефон в карман, размял больную ногу и, хромая, пошел дальше по улице.

Через каких-то два-три квартала там, где снег еще не расчистили, из-за гололеда стало совсем сложно забираться вверх, но, цепляясь за ограду, смог доковылять до вершины. Перед ним возник молчаливый каменный фасад пятиэтажки. В каждой трещине стены, в каждом пятне, в каждом кирпиче был один вопрос к юному герою: "Зачем ты здесь? Чего ты здесь ждёшь?".

Уверенно, а потом с тяжестью и смятеньем, он подошел к домофону и замер. Девять утра на часах! В такую рань все еще спят. Он дернулся, чтобы набрать квартиру на домофоне, но развернулся и, не оглядываясь, пошёл обратно по улице. Резкий колючий ветер подхватил его, подгоняя в спину и поднимая крутящийся снег. Парень увеличил ширину шага, сжимая кулаки, до озноба в ноющем плече. Шел он быстро, подальше от серого дома, подальше от вокзала, как будто подальше от самого себя. Пока не вступил в лужу черного снега, разогретого теплотрассой. Вода тут же просочилась в ботинки, заставив замереть, и это его отрезвило от паники. Он пропустил смешок и громко шмыгнул носом, вытер сопли о перчатку. Вылез из лужи, стряхивая воду с ботинок, постукивая ими по земле, и поковылял в поисках теплого помещения.

На пути оказалась ещё одна церковь. Старинная, как у вокзала, но ещё более ветхая: деревянная сломанная крыша с резными краями, мутные витражные окна, скромное распятие. Он снял шапку и толкнул тяжёлую дверь, её скрип разрезал тишину. Зайдя внутрь, заметил, что все обернулись на него. Взгляды их были чужды и любопытны. Он отступил в тень, стараясь раствориться в полумраке. Воздух казался неподвижным, промозглым. Свет окутывал небольшое пространство, где мерцали редкие свечи, бьющие тусклыми пятнами по иконам, а наверху под куполом едва пробивался серый уличный свет. Шла служба – едва слышное бормотание тянулось где-то у алтаря, глухое, размеренное и неразборчивое. В церкви было всего четверо прихожан: две согбенные старушки в платках, мужчина в рабочей одежде и женщина, понуро облокотившаяся на стену. Иногда их немые презрительные взгляды, проскальзывали по его винтажному чужеродному пальто. Он нашел углубление, встал там и прикоснулся к холодной колонне. С дыханием вырывалось облачко пара, холод пробирался через мокрые ботинки, пронизывая пальцы ног. Внезапно его затрясло – приступ кашля взорвал тишину. Глухой, надрывный эхом, он отразился от стен и заглушил голос священника. Парень зажал рот рукой, но это лишь усугубило спазм, заставив его тело сжаться от боли. Не в силах больше сдерживать кашель, он быстрыми шагами вышел наружу. Как только железная дверь захлопнулась за его спиной, приступ вырвался с новой силой, наполняя грудь жадными вздохами и кряхтением.