Buch lesen: "Падший Грешник и Рассеянная Невинность"

ПРОЛОГ: Дитя лучей

Темно. Абсолютно темно. Ни света, ни звука, ни движения. Только глубокая, первозданная тишина, в которой ещё нет ничего – даже самого себя.

Но тишина не бывает вечной.

Где-то далеко, за границей небытия, зарождается первый звук. Сначала он похож на гул, на вибрацию, на дрожь самой пустоты. А потом – свет. Он не врывается, не ослепляет. Он приходит медленно, как понимание, как пробуждение после долгого сна без сновидений.

Первое, что чувствует новорождённый – это тепло. Не просто температура тела, а тепло, пропитанное чем-то большим. Чем-то, что позже назовут любовью.

И в этом тепле рождается шёпот. Тихий, почти неслышный, но от него останавливается всё вокруг, даже время.

– Вот он… Мой малыш… – голос женщины дрожит, но не от слабости – от счастья, которое невозможно вместить в одно сердце. – Мой самый родной… Самый близкий мальчик…

Она прижимает его к себе так осторожно, будто он сделан из первого утреннего света. Её руки ещё не знают, сколько раз им придётся сжиматься в бессилии, сколько раз они будут искать его во тьме. Сейчас они просто держат. Держат так, как держат единственное чудо в своей жизни.

– Взгляни, он открывает глазки!..

Тишину разрывает первый крик. Он пронзителен, но в нём нет боли – только удивление. Удивление от того, что мир существует, что в нём есть воздух, свет и чьё-то бешено бьющееся сердце рядом.

Где-то совсем близко, почти в унисон с этим сердцем, бьётся другое – тяжёлое, радостное, мужское. И через мгновение пространство наполняется голосом отца – громким, счастливым, почти детским в своей непосредственности:

– Сын!! У меня Сын!!

Этот крик взлетает выше деревьев, выше облаков, выше самого солнца. И солнце отвечает.

За несколько часов до этого рождения над полем, где собралось всё племя, прошёл короткий, но щедрый дождь. Он был тёплым, летним, таким, после которого воздух становится прозрачным, как хрусталь. Дождь танцевал с солнцем – они не мешали друг другу, они вместе создавали нечто невозможное: свет, пронизанный каплями, и капли, наполненные светом.

Теперь, когда дождь закончился, солнце стояло высоко, и каждая травинка, каждый лист, каждый лепесток полевых цветов сиял тысячами маленьких солнц – капель, ещё не успевших упасть на землю.

Вокруг, на почтительном расстоянии, стояло всё племя. Люди-тигры, пришедшие встретить новую жизнь. Они не шумели, не мешали – они просто были рядом, дышали одним воздухом с этим моментом. В центре, чуть впереди остальных, стоял Ив Го – вождь. Ему было сорок лет, возраст мудрости и силы, и сейчас его суровое обычно лицо смягчилось той редкой улыбкой, которую заслуживает только чудо.

Никто не произносил ни слова. Слова были не нужны. Всё уже сказала природа.

А она говорила громко и нежно одновременно.

Где-то в глубине леса, скрытая от глаз, но слышимая каждым, куковала кукушка. Её голос был ровным, размеренным, будто она считала годы, отпущенные этому ребёнку. Сколько она насчитала – никто не знал. Но в её пении не было печали – только принятие того, что должно случиться.

Вокруг, в траве, в кустах, в воздухе – везде трепетали насекомые. Стрекозы, ещё мокрые после дождя, расправляли крылья и взлетали, сверкая на солнце всеми цветами, которым только можно дать имя. Кузнечики начинали свою бесконечную песню, и в ней не было суеты – только ритм самой жизни.

А с листьев, с травинок, с лепестков – отовсюду – падали капли. Но они не просто падали. Они звенели. Каждая встреча с землёй рождала крошечный, почти неслышный звук, но вместе эти звуки складывались в мелодию. В мелодию утренней росы, которая знает, что её время коротко, и потому звенит так чисто, так отчаянно и так прекрасно.

Запах. Его невозможно забыть, даже если проживёшь сто лет.

Свежая трава, только что омытая дождём, пахла так, будто мир создали заново только этой ночью. Этот запах был густым, плотным, его можно было пить – и хотелось пить бесконечно. К нему примешивался тонкий, едва уловимый аромат полевых цветов – тех самых, что росли вокруг и теперь, унизанные каплями, казались драгоценностями, рассыпанными по зелёному бархату.

И поверх всего этого – запах дождя. Не просто мокрой земли, не просто воды, а именно дождя – того самого, который только что прошёл и оставил после себя чистоту, пронизанную светом.

Мать, Амелия, смотрела на сына.

Её глаза были зелёными. Не просто зелёными – они были цвета молодой листвы после дождя, цвета той самой травы, что пахла свежестью, цвета надежды, которой предстоит пройти через многое. Сейчас в этих глазах стояли слёзы. Но не от горя. От переполненности.

– Я ещё никогда не была так счастлива… – прошептала она, и в этом шёпоте было больше смысла, чем в тысячах книг, написанных мудрецами.

Она наклонилась к малышу, коснулась губами его лба – и в этот момент солнце, будто только этого и ждало, вышло из-за последнего облачка и осветило их обоих. Осветило так, что на мгновение показалось – они сами светятся.

Ребёнок, которого назовут Феликсом, ещё не знал, что его ждёт. Он не знал, что этот запах травы и дождя будет сниться ему в кошмарах. Что этот свет станет тьмой. Что голос матери, которая сейчас шепчет слова любви, однажды замолкнет навсегда, а он будет кричать её имя в пустоту.

Он не знал ничего.

Он просто лежал на руках у самой прекрасной женщины в мире, вдыхал запах свежести, слушал кукушку, считающую годы, и смотрел в зелёные глаза, которые обещали ему всё.

А обещать они могли многое. Но не всё в их власти.

Где-то в глубине леса, в тени, которую не мог разогнать даже этот яркий свет, что-то дрогнуло. Что-то, чему ещё не было имени, но что уже знало: этот ребёнок – его.

Но это будет потом. Гораздо позже.

А пока – солнце, трава, капли, запах дождя, любящие глаза, сильные руки отца, молчаливое уважение племени, и кукушка, всё ещё считающая годы.

Сколько она насчитала?

Сорок.

Ровно сорок.

Конец Пролога.

ГЛАВА 1: Жертва правосудия

Часть 1. Детский сад: три года тишины

Первое, что запомнилось – чужие спины.

Они были везде. Маленькие, неуклюжие, в разноцветных кофточках и штанишках, но всегда – спины. Никто не смотрел в лицо. Никто не подходил. Никто не протягивал руку, чтобы взять за ладонь и повести к песочнице, где строят замки из мокрого песка.

Феликс приходил в детский сад каждое утро. Воспитательница улыбалась, гладила его по голове, говорила что-то ласковое – но её слова таяли в воздухе, не долетая до сердца. Он проходил внутрь, останавливался у порога и смотрел.

Дети играли. Кричали. Бегали. Ссорились из-за игрушек и тут же мирились. Они жили.

А он стоял.

Иногда он делал шаг вперёд. Подходил к группе, пытался встать рядом, улыбнуться, сказать что-то – но слова застревали в горле, а дети… дети просто отворачивались. Не со зла. Они были слишком маленькими, чтобы понимать зло. Они просто не видели его. Будто он был прозрачным. Будто его не существовало.

Бывали дни, когда кто-то из них всё же замечал. Тогда малыш подходил ближе, разглядывал Феликса с любопытством, трогал его уши, дёргал за хвост. Феликс терпел. Он думал: «Сейчас, сейчас он заговорит, и мы будем играть».

Но всё заканчивалось иначе.

Любопытство быстро перерастало в непонимание, непонимание – в раздражение. Дети ещё не умели говорить правильно, их слова были корявыми, обрывочными, но смысл угадывался без труда:

– Ты… не такой… – мычал кто-то.

– Уши как у зверя… – добавлял другой.

– Иди отсюда.

А потом начинались толчки. Не злые – просто отстраняющие. Ладошки упирались в грудь, толкали, выталкивали из круга. Иногда кто-то замахивался, попадал по лицу. Не больно – для взрослого. Но для трёхлетнего ребёнка, который просто хотел играть, это была целая вселенная боли.

Феликс падал. Вставал. Отряхивался. И снова оказывался один.

Он не плакал. Мама говорила, что плакать можно, но здесь, в этом месте, слёзы почему-то не приходили. Вместо них приходила тишина. Та самая тишина, которая потом поселится в нём навсегда.

За окном светило солнце. Оно было тёплым, ласковым, таким же, как в день его рождения. Оно не знало, что происходит внутри этого ребёнка. Оно просто грело.

Иногда шёл дождь. Капли стучали по стеклу, и Феликс подолгу смотрел на них, провожая взглядом каждую, пока она не исчезала, сливаясь с другими. Дождь был честнее солнца. Он не притворялся, что всё хорошо.

Воспитательница говорила маме: «Ваш мальчик очень тихий. Почти не играет с другими. Но это нормально, дети все разные».

Мама улыбалась. Верила.

Феликс молчал.

Но была в его жизни одна тайна. Одна способность, о которой не знал никто – даже родители.

Это открылось случайно. Канун Хэллоуина, золотая осень, сухие листья хрустят под ногами так громко, что заглушают даже мысли. Феликс, ещё маленький, ещё не сломленный, бегал во дворе в плаще, который резвился на ветру, приятно щекоча лицо.

Он смеялся. Громко, искренне, по-детски.

Потом упал в кучу листьев, раскинув руки, и долго смотрел в небо. Оно было серым, предзимним, но для него – самым красивым на свете.

И вдруг он почувствовал тепло. На ладони.

Феликс сел, посмотрел на руку. Ничего необычного. Просто ладонь. Но она горела – не больно, а приятно, как будто внутри зажглась маленькая свеча.

Он нахмурился, сжал в кулак горсть листьев.

Они вспыхнули мгновенно. Ярким, светлым, солнечным огнём, который не обжигал его, а ласкался, будто признавая хозяина.

Феликс вздрогнул, выронил пепел. Посмотрел на свою руку, потом на кучу листьев рядом. Направил ладонь – и огонь послушно перекинулся на них, вспыхнув маленьким костром.

Сердце забилось часто-часто. Не от страха – от восторга.

Он вскочил и побежал в хижину.

– Мама! Мамочка! – закричал он с порога. – Хочешь покажу тебе, что могу?

Мама вздрогнула, обернулась от печи, где готовила обед. Увидела его раскрасневшееся лицо, счастливые глаза – и улыбнулась.

– Да, конечно. Но обязательно сейчас, Фель? Я готовлю обед.

– Да, да, обязательно!

– Ох, может быть, папе покажешь?

– Папа занят, он дрова колет!

– А, ну ясно… Тогда хорошо, показывай.

– А у нас есть что-то, что может гореть?

– Ну, есть камин… Как раз хотели растопить.

Феликс подбежал к камину, направил руку – и дрова вспыхнули ровным, красивым пламенем.

Мама замерла. Её глаза расширились, лицо побледнело.

– О-очень хорошо, Феликсуша… – выдохнула она. – Но… как?

– Ну… я сам не знаю. Как-то само вышло.

Она сглотнула, взяла себя в руки. Материнский инстинкт сказал ей: не пугай ребёнка. Не показывай, что это странно. Пусть думает, что так и надо.

– Кхм… Позже поможешь отцу с дровами разобраться, хорошо?

– Зачем?

– Чтобы растопить баню, например…

– Мам.

– М?

– У нас нет бани.

Она моргнула. И вдруг рассмеялась – от облегчения, от неловкости, от любви к этому странному, удивительному мальчику.

– А, да, да… Ну, тогда поможешь Старейшине Ив Го разжечь мусор?

– Вот это уже другое дело!

Она подошла, потрепала его по рыжим волосам.

– Умничка. Беги скорее. Тебя уже ждут.

– Хорошо, мама!

Он выбежал во двор, счастливый, окрылённый. А мама долго стояла у камина, глядя на огонь, который зажёг её сын.

Огонь горел ровно. Красиво. Почти свято.

Она не знала, что через несколько лет этот же огонь станет чёрным.

И сожжёт всё.

Часть 2. Школа: пустое место

В шесть лет он пошёл в школу.

Мама купила новую форму, собрала рюкзак, поцеловала в лоб и сказала: «Теперь ты большой. У тебя появятся друзья».

Феликс кивнул. Он уже не верил в друзей, но маме не хотелось перечить.

Школа оказалась больше детского сада. Громче. Холоднее. Здесь дети уже умели говорить – и говорили много. Слова стали острее, точнее, обиднее.

– Смотрите, у него хвост!

– И уши, как у кота!

– Может, он вообще не человек?

Смех. Тычки. И снова – спины.

Феликс садился за парту один. Никто не подсаживался к нему, никто не просил списать домашнее задание, никто не звал играть на перемене. Учителя ставили его в пример за тихое поведение, но в этих похвалах не было тепла – только констатация факта.

«Феликс не мешает. Феликс не шумит. Феликс – идеальный ученик».

Идеальный ученик, у которого нет ни одного друга.

Он привык. Привык приходить в класс, садиться на своё место, смотреть на доску, отвечать, получать оценки и уходить домой. Между этими точками не было ничего. Пустота.

Иногда, очень редко, кто-то из детей пытался заговорить. Не со зла – из любопытства. Они подходили, смотрели на его уши, трогали их, задавали вопросы. Феликс отвечал. Пытался шутить. Улыбался.

Но это длилось недолго. Через несколько минут любопытство проходило, и ребёнок возвращался к другим. Феликс оставался один.

Он не злился. Он понимал: они просто не знают, как с ним быть. Он другой. А другое всегда пугает, даже если это другое – просто ребёнок, который хочет играть.

За окном снова светило солнце. И снова шёл дождь. Они чередовались, как сменяли друг друга дни в его жизни – одинаковые, пустые, бесконечные.

Иногда он думал о собаке. О Христе.

Христ появился, когда Феликсу было шесть. Большой, чёрный, с подпалинами, французский босерон – порода, выведенная для защиты. Христ был щенком, который сразу выбрал Феликса. Не маму, не папу, не братьев – именно его.

Они стали неразлучны. Христ ждал у калитки каждый день, когда Феликс возвращался из школы. Он вилял хвостом, тыкался носом в ладонь и смотрел так, будто говорил: «Я здесь. Я всегда здесь».

С ним не нужно было говорить. С ним можно было просто сидеть, прижавшись к тёплому боку, и слушать, как бьётся ещё маленькое собачье сердце. Оно билось ровно, уверенно, обещая, что пока оно бьётся – ничего плохого не случится.

Но сердце Христа однажды остановится. Феликс ещё не знает об этом. Пока он просто гладит пса по голове, зарывается пальцами в густую шерсть и чувствует, что в этом мире есть хоть кто-то, кто рад ему просто так. Без условий. Без вопросов. Без страха перед его ушами и хвостом.

Христ лижет его руку. Феликс улыбается.

Это его единственная улыбка за день.

А за окном – солнце. Или дождь. Уже неважно.

Конец Главы 1.