В далекие-далекие времена жил среди племени охотников искусный музыкант. Он пришел неведомо откуда и всегда носил тюрбан из канги1 с синими узорами. Днем он не проявлял ни великой доблести, ни удали, ни силы. И казалось, будто среди прочих он самый последний, кого назовут мужчиной. Но вечером юноша прикладывал к губам флейту из тростника, и она говорила сперва своим голосом, потом чужим, а там и на разные голоса. И племя слушало ее, как околдованное, и не только у молоденьких девушек, падких на внешнюю красоту, выступали слезы. Мужчины и женщины видели героев историй, рассказанных флейтой, как наяву. Даже старейшины не стеснялись вытереть глаза. Музыканта могли бы счесть колдуном, но он всегда отказывался от такой чести и говорил, что все дело в флейте. Других умельцев извлекать звуки из стебля тростника в племени не было, и потому юноше верили.
Но однажды на стоянку забрел одинокий путник. Он склонил свою голову в тюрбане из канги с красными узорами, а потом протянул встретившим его мужчинам все свое оружие в знак того, что не станет им пользоваться, и кроме копья и палицы охотники увидели такую же флейту, как у их музыканта.
– Этим я могу вселить радость в ваши сердца, – сказал гость. – Позвольте показать вам свое умение.
И заиграл на флейте так, что мужчины стали потихоньку притопывать и покачивать головой, и вот уже сбежались детишки и стали весело прыгать вокруг, а там и женщины начали свою пляску прямо у хижин. Хозяйки бросили свои горшки с недоваренной едой, девушки смотрели на пришлого музыканта так, как раньше на своего, и так же смущенно отводили взоры, если ему случалось повернуться в их сторону. Все племя отдалось танцу, как еще прошлым вечером отдавалось тихой печали. И вдруг музыка оборвалась.
– Еще! – раздались голоса.
– Сначала дайте мне место у костра и немного еды, – ответил путник. – Иначе я упаду от изнеможения, да и вы тоже.
Весь вечер продолжался пир в честь музыканта, а на ночь его устроили в лучшей хижине. Девушки до утра не спали, вздыхая о нем, и если бы он захотел, ему отдали бы любую без выкупа.
А того юношу, что играл грустные песни, потихоньку выгнали в лес. Потому что кто же захочет поплакать, если можно поплясать? Кроме того, было понятно, что музыканты – не колдуны, и их можно не бояться.
На следующий день гость собрался в дорогу.
– Разве ты не хочешь остаться у нас? – спросило племя.
– Зачем? Вы прогнали Печаль, значит, нет у вас места и Радости, – ответил музыкант. – Пойду догонять брата.
Говорят, где-то оба юноши встретились. И великое счастье настало тому племени, к которому они пришли. Вы это племя сразу узнаете: их тюрбаны – из канг с красно-синими узорами.
Что говорят девочке, вручая первого пупса? «Вырастешь и станешь мамой». Потом оказывается, что всё несколько сложнее, но слово уже срослось с личностью и мешает найти себя настоящую. Кажется, больше никем быть и не надо, а это огромная ошибка!
У меня трое детей. Расскажу о трёх мамах во мне и как им пришлось потесниться.
Мама Наташи ещё толком не начинала жить. Она жадно хватала всё, что можно и нельзя, и наполняла этим любую пустоту внутри. Поскольку Наташа не слезала с рук, мама с ней ходила и ездила в гости, в путешествия, на ролевые игры. Но это как-то мимоходом, а основной интерес был к разным детским занятиям. Мама всё ещё мыслила себя педагогом, пусть пока и не трудоустроенным, но каждая интересная идея, опробованная с дочерью, откладывалась в копилку на будущее. Может быть, из этого планировалась даже собственная методика, кто знает!
Нет, мама Наташи была довольно разумной и не старалась напихать в ребенка побольше информации, как многие родители, подгоняемые ужасным «после трёх уже поздно». Просто пробовала то, что приходило в голову, и то, что вычитывала в журналах и книгах, а позже в интернете.
Мама Светы увлеклась естественным родительством. Себе она успела уделить внимание: последний год перед беременностью училась шотландским танцам и играла в любительском театре. Это дало уверенность в себе, достаточную для воплощения идеальной картинки: мама с дочками – младшей в слинге и старшей за руку – ведёт активный образ жизни. Где мы тогда только не побывали! Света получила больше, чем ее сестра, но с меньшими затратами. Ездить стало легко и удобно, информации в родительских сообществах было море, только успевай планировать очередную встречу единомышленников. Мама Светы как будто родилась заново. Научилась «ходить» и «говорить» совершенно иначе. И так разошлась, что записалась на курсы консультантов по ношению детей в слинге.
Тут поджидала засада.
Конечно, после такого воодушевляющего начала мама Светы не возражала стать мамой Геши. Но разница в четыре года казалась такой привычной и удобной, а чуть больше двух – курам на смех! Вдобавок Геша не был подарочным ребенком. И без того жуткое лето 2010 усугубилось его истериками, с которыми далеко не сразу удалось справиться. В общем, мама Геши занималась выживанием. Поездки, прогулки и занятия откладывались, только изредка получалось выбраться куда-то. К счастью, совместной деятельности для мам с младенцами стало еще больше. Появились концерты «Вместе с мамой», экскурсии с учетом скорости передвижения детей, но информационно рассчитанные на взрослых. Мама Геши даже давала слингоконсультации с ним в качестве «ненаглядного пособия», с разрешения клиентов, конечно. В общем, проявляла чудеса эквилибристики.
И отчаянно ждала другой жизни. Настоящей.
Тогда, кажется, и родилась еще не нынешняя я, но ее желание. Ощущение того, что ты «на своём месте», по образу и подобию всех увлечённых людей, которые встречались на пути. Каждое дело, каждую идею мама примеряла на себя. Хотелось бы ей стать инструктором по плаванию с младенцами или бэби-йоге? Фотографировать мам с детьми? Вести занятия, как в библиотеке? Организовывать детские праздники?
Нет, нет и снова нет.
Могла бы догадаться, и не единожды. В театре «Ученый медведь», к примеру. Всё, что там требуется от актёров, я отлично умею. И люблю, что важнее всего!
Но шоры с глаз всё не спадали, и мама искренне верила, что её призвание – дети.
А теперь придётся вернуться в те времена, когда мама была только дочкой. С распознаванием талантов в её семье было плоховато. Нет, на словах всё-всё поддерживалось, но кроме вербального существуют и другие способы показать своё отношение к чему-либо. И всякие намёки, вздохи и взгляды отлично показывают: ничего из тебя не выйдет.
Почему? А потому что «ленивая».
Уже смешно? Зная, что та девочка вырастет и как-то справится с уходом за тремя детьми без особой помощи, поскольку папа и бабушка работают.
Но – вот так. Не хочешь убирать свои игрушки, значит, и не потянешь ежедневные упражнения, необходимые при занятиях музыкой, к примеру. (В пятнадцать лет девочка успешно опровергла эту странную концепцию, но было уже поздно).
А вот в драматическом таланте девочки почему-то никто не сомневался, начиная с дебюта в школьной театральной студии в восемь лет. Дальше ей просто не везло с коллективами: то распадались, то занимались ерундой вместо работы, то сама в них не приживалась… И самое поганое, она думала, что это нормально для «ненастоящих» актёров. Где-то там, на Олимпе есть настоящие – те, кто окончил соответствующее учебное заведение (снова видим путаницу понятий) и кому повезло устроиться в театр, а не перебиваться съёмками в рекламе. И то у них сплошные трудности, соперничество за роли, скандалы и интриги. Мы же шансов не имеем вообще.
И вот так девочка стала почти что мной нынешней, только без своего призвания и с уверенностью, что его не найдёшь.
Дальше можно перечислить всех, кто вольно или невольно подталкивал меня к противоположному мнению, но список уж очень длинен. Правильных слов и действий понадобилось больше, чем тех, неправильных. Чтобы в один прекрасный день, наслаждаясь прологом «Тени», я начала новый путь, свой собственный. К признанию себя самой настоящей актрисой. Да-да, с отрицательными сторонами профессии я тоже познакомилась. Но кто бы знал, какая ерунда всё это по сравнению с ощущением проходящего сквозь тебя звука!
С лавиной эмоций, как будто бы чужих, но нет, они неожиданно вносят ясность в собственные.
С потрясающим чувством партнёрства.
С неожиданной находкой для будущего персонажа в тексте на совершенно иную тему.
С возможностью выпустить наружу музыку, звучащую внутри нон-стоп (и в детстве так было! почему не отметили, что я по крайней мере очень внимательный слушатель?)
С головокружительным желанием актёрского вызова – а почему бы нет?
И конечно, люди. Коллеги. Семья.
Верю, что вы не дадите мне ошибиться, особенно в отношении детей.
Чтобы их пути были менее заковыристы.
Чтобы когда-нибудь появился пост «Меня привели в театр родители…»
Встреча была долгожданной и радостной: Пьер впервые за три года постижения высоких наук в университете вернулся в родные края. Дядя, всю жизнь заменявший мальчику отца, собрал всю родню и друзей, закатив достойную пирушку, перешедшую естественным образом в драку, ещё одну попойку, ещё одну драку… Лишь на третий день будущему светилу науки удалось отбиться от прочих желающих с ним выпить и вырваться с кузеном Андре в знакомые им с детства леса, по которым он в городе скучал ничуть не меньше, чем по родным стенам. С того времени, как они бегали здесь мальчишками, прошла уже без малого полудюжина лет, но старые тропы были по-прежнему для них открыты, направляя юношей к самому сердцу леса.
***
Ведьма уже забыла, когда в последний раз она бы куда-то торопилась, и сегодняшний день не был исключением. Лес был её домом уже многие годы, служил ей верой и правдой и для пропитания, и для защиты, и для дел ведьмовских – неспроста она поселилась в какой-то паре миль от круга, служившего одной из троп на Призрачный Остров. Если в остальном мире народ холмов предпочитали называть «Славным народцем» или «Добрыми соседями» из страха быть услышанными, то для старой ведьмы подобное соседство было действительно добрым. Первое время не обходилось без стычек, но в итоге было достигнуто соглашение, и она даже могла собирать растущие в кругу травы, впитывающие в себя силу сразу двух миров. Именно за такими травами она сейчас и шла сквозь лес, прислушиваясь к его непрерывному шёпоту, ощущая себя такой же частью его как и те, что иногда выходят из круга.
***
Привал у дуба, заставшего, похоже, ещё их прапрапрадеда; обмен историями – на этот раз и оставшемуся в небольшом городке Андре, и тем более приобретшему некоторый лоск Пьеру было что рассказать друг другу без лишних ушей. Рассказов накопилось достаточно и для трубочки, и для полноценного привала с едой и выпивкой; вот только Пьер из мешка достал не ожидаемую Андре бутыль вина, а какой-то кисет сродни табачному. Уже три года как в столице и два года как в городе, где был его университет, обретал популярность привезённый из колоний напиток, похожий на травяной отвар, только требовавший собранной особенным образом травы, произраставшей лишь в заморских тёплых землях. Готовить, впрочем, его можно было и в поле, так что вскоре уже Андре мог и сам испробовать этот загадочный «чай» – и признать, что напиток хоть и непривычный, но весьма достойный.
***
Всему в этом мире своё время и своё место – в этом, наверное, уверена каждая ведьма. Время собирать травы и время их заваривать, время лечить раны и время понимать, что кого-то уже не спасти. К счастью, последние уже лет пять никто не беспокоил ведьму с пустяковыми хворями, а потому вместо трав лишь лечебных она могла посвятить время сбору трав с иными свойствами. Добыча этой ночью выдалась на совесть, и даже пара замеченных в лесу силуэтов никак не сказалась на настроении старой знахарки: её добрые соседи давно уже не беспокоили её без нужды, а она, в свой черёд, не лезла в их дела.
Сейчас стоящий на огне отвар постепенно приобретал насыщенный чёрный цвет, и ведьма уже собиралась насладиться тем чаем, что можно собрать лишь четырежды в год, когда что-то изменилось. Всплывающие стебли разошлись в стороны, а из глубины котла начало появляться изображение: псарь и две его гончие с окровавленными мордами, бегущие по следу; сменившееся сценой с тем же псарем, склонившимся над одним из своих псов, ласково гладящим окровавленную изумрудную шкуру. Собаку уже было не спасти: даже будучи тварью из мира духов, с зияющей раной на боку она не могла бы дотянуть до рассвета, но загонщик отказался её добивать, вместо этого выбрав остаться с ней до последнего.
***
Андре был первым, кому пришло на ум добавить в этот заморский напиток местных трав для вкусу – и он, и Пьер неплохо разбирались в местных травах и могли отличить съедобное от несъедобного, так что парочка отважно углубилась в лес на поиски. Они затянулись, но спустя пару часов им удалось найти правильную полянку. На ней обнаружился не только крупный круг из несъедобных, увы, грибов, но и те самые травы, а значит, можно было возвращаться с добычей. Их небольшой лагерь за это время никто не тронул, и вскоре отвар, ставший куда более ароматным, набирал силу и крепость.
Андре же оказался первым, кто заметил что-то странное: вместо того, чтобы всплыть, стебли образовали кольцо, в котором появился силуэт бегущего сквозь лес мужчины, одетого на городской манер, хромающего на левую ногу, и… – к моменту, когда удивлённый фехтовальщик позвал кузена, травы вернулись на место, не позволив парню разглядеть ни черт лица, ни чего-то ещё, кроме гримасы боли. Быть бы Андре осмеянным за неумение пить, но не прошло и пяти минут, как из леса донёсся хруст веток, а вскоре и кусты на опушке их поляны зашевелились, пропуская бегущего человека.
Новоприбывший был встречен двумя извлечёнными из ножен шпагами, но не выглядел как лихой человек, скорее, как их жертва – тяжелое дыхание, хромота, костюм приличного человека из высшего общества с залитой кровью штаниной – с каждой подмеченной деталью Андре всё больше был уверен в том, что перед ними именно тот, кого он видел несколько минут назад.
– Благородные господа, прошу простить мне моё вторжение. Моё имя Дидье Алоиз дю Волг, и я вынужден просить вас о помощи, – мужчины хватило на то, чтобы выпрямиться, отвесить вежливый поклон, после чего, пошатнувшись, он едва не упал в костёр прежде, чем был подхвачен Пьером.
– А я тебе говорю, примета это дурная, пустая твоя башка! – переругивание не мешало двум гребцам на небольшой лодке бороться со стихией, напротив, придавало им сил. Хотелось, конечно, огреть веслом товарища, по чьей милости они сейчас оказались одни-одинёшеньки против стихии, но это могло и подождать момента возвращения на сушу.
– Сам ты дурная примета! – сплюнув попавшую в рот во время выкрика солёную воду, второй гребец прошёлся по всей родне первого, но его слова забрал и унёс очередной порыв ветра. Новый вал едва не опрокинул лодку, смахнув за борт часть их сегодняшнего улова, но до него уже никому и дела не было: самим бы вернуться.
Первый собирался было ответить, но замер с открытым ртом, прищуриваясь, едва-едва разбирая крошечный чёрный силуэт на свинцовом небе. Глаза его не подвели – какая-то из птиц тоже не успела вовремя укрыться, и сейчас боролась со штормом вместе с моряками. В отличие от людей, она-то дорогу знала точно, так что парочка лишь старательней налегла на вёсла, пытаясь одновременно не перевернуть лодку и не упустить птицу из вида. Задача была непростой, но желание жить пересилило, и через некоторое время дно лодки с глухим стуком встретилось с прибрежными камнями. Не желая искушать судьбу и дальше, рыбаки спешно вытащили утлое судёнышко на берег, под сень деревьев. Мужики уже собирались вернуться к ругани, когда обнаружили, что под деревом они не одни – птица, оказавшаяся гигантским вороном, уселась на нижний сук и с каким-то совершенно человеческим любопытством в блестящих глазах смотрела на горе-рыбарей.
В приметах что северной, что южной деревни таких подобных птиц не встречалось отродясь, а ворон, в свою очередь, не спешил ни проклинать их человеческим голосом, ни предвещать судьбу, ни даже просто улетать куда подальше – так и сидел, нахохлившись, но не выпуская парочку из виду. Лишь когда старший собрался было отойти от дерева подальше, ворон каркнул – один раз, отрывисто, но этого хватило, чтобы рыбак попятился и уселся у корней. После подобного никто из людей не собирался дразнить судьбу ещё раз, и до рассвета они просидели почти неподвижно – даже костёр не разводя, лишь сильнее кутаясь в плащи. Только когда первые лучи солнца начали перекрашивать ландшафт, птица каркнула ещё раз, прежде чем подняться и полететь куда-то вглубь островов.
– Дурная примета, – На этот раз единодушны были оба, едва ли не впервые за добрые двадцать лет своей дружбы. Море, словно соглашаясь, разбило о берег одинокую волну и успокоилось, никого этим, конечно, не проведя. Оно затаилось, выжидало; и не сговариваясь оба рыбака решили молчать в деревнях о том странном, кроме птицы, что им довелось повидать за этот день и этот вечер: в следующий раз море могло их так легко и не отпустить.
Одинокая фигура, закутанная в плащ, осторожно кралась по коридорам. Единственными источниками света служили фонарь в руках путника и мерцающие во тьме скопления не то грибов, не то кристаллов – но тепла не давали ни те, ни другие, и даже фонарь с большим трудом боролся что с мраком, что с пробирающим до костей холодом. Соблазн остановиться, развести костёр и погреться немного, был велик, но пока Камаледдин с ним боролся: холод был неприятен, но не более того, а вот какие твари обитали в этих катакомбах и могли выйти на тепло и свет – это ему проверять не очень-то хотелось. Изогнутый клинок на поясе внушал некоторое ощущение безопасности, но житель пустыни знал немало тварей, для которых честная сталь, даже стоящая немалых денег, была не опасней, чем стебель тростника. Магия была могущественнее, но собственная была ему недоступна, заёмная же служила оружием последнего шанса; да и оставалось в кошеле на поясе Камаледдина лишь три небольших кристалла, два из которых были отложены для цели его путешествия.
Путешествие длилось уже третий день: прямо над катакомбами раскинулся город, но эти туннели были настолько запутаны, что чужестранец даже не рассматривал вариант выбираться на поверхность и продолжать с той точки, где он остановился: до парада светил оставалось всего ничего, и хотя видеть его из-под земли Камаледдин не мог никак, для его цели он был совершенно необходим. К счастью, промахнуться по времени ему бы не дали те же самые кристаллы, но вот риск не успеть дойти вовремя и подготовиться к ритуалу был велик, поэтому путник, пробормотав какое-то цветистое ругательство себе под нос, ускорил шаг – чтобы за углом наткнуться на какого-то зверя-переростка, по счастью, из числа тех, что сталь вполне себе брала…
***
Под конец этого дня южанину, наконец, повезло добраться до одного из мест, что можно было бы считать сердцем этих катакомб. Древнее святилище, посвящённое полузабытым богам – империя наверху успела сменить веру за минувшие сотни лет, храмы на поверхности были разрушены или переделаны, но здесь, прямо в центре катакомб под столицей, действительно сохранился старый алтарь всех богов. К сожалению, тексты, которые навели Камаледдина на след, были не полны – для ритуала требовалось совершить подношение минимум троим богам и не ошибиться с каждым; вот только никаких табличек с подписями не было и в помине. Никто из архитекторов этого храма и представить себе не мог, что когда-нибудь появятся люди, не способные узнать бога или один из его образов.
Здесь, в этой пещере, уже можно было зажечь факелы на стенах; но стоило южанину подойти к ним с огнивом, как они вспыхнули сами, половина пламенем алым, другая синим, но обе группы, бесспорно, магическим. Зал стал виден лучше, и грозные статуи словно нависли над смертным, ожидая его ошибки.
По счастью, ошибаться Камаледдин не был намерен: богиня удачи соответствовала описанию, равно как и аватар бога путешествий. Больше всего сложностей вызвала пара богов, из которых один покровительствовал торговле, другой – порядку и чести. И вот их аватары были весьма похожи: тексты описывали одного как торговца, что разбогател, другого – как аристократа, что, напротив, испытывал не лучшие времена. Вечные соперники, иные даже считали, что это одна и та же сущность – но статуй, подходящих под описание «умеренной роскоши и хороших манер» стояло в помещении действительно две. Момент парада светил приближался, камни уже начинали греть карман – но южанину не пришлось гадать слишком далеко. Один из верных признаков у него всё же был: аватар бога торговли, согласно легендам, поднялся на торговле тканями, и именно поэтому его одеяния, даже высеченные из камня, сохранили текучесть шёлка, мастер почти передал тепло шерсти на его шарфе, и так далее, и так далее – богатство, вкус, но слишком много эклектики. Аватар же старой чести был наряжен хотя и тоже богато, но куда более «единообразно»; и именно поэтому уже почти обжигающий руку кристалл был положен в чашу у его ног. Теперь Камаледдину осталось лишь закрыть глаза и молиться; молиться и надеяться, что ритуал пройдёт верно.
Der kostenlose Auszug ist beendet.