Buch lesen: "Теоретические основы мастерства дворника. Диссертация"

Введение

В мастерстве дворника нуждается целый ряд сфер: ландшафтный дизайн, урбанистика, экология, психология, эстетика, физика. При актуальной разработанности вопроса, достигнутой в мировой науке, дворничество находится на стыке разных дисциплин. Потому ряд исследователей отрицает самостоятельность дворничества как научного явления.

Яркий представитель интердисциплинарной школы – профессор Массачусетского университета Эрик Мак-Даун. В известном труде «Теория поля и двора: экологические и эстетические пересечения» он пишет: «…дворничество – это не только механические аспекты физики перемещения мусора, но и эстетическое осмысление городской среды. Благодаря такому синтетическому характеру дворничество не претендует на роль независимой науки».

Этот подход подвергся критике на VII Всемирном конгрессе дворников в Бристоле. Именно там в 1993 году Антонио Онанес из университета Кастелья-Леона положил начало школе «автономного дворничества». Его слова стали хрестоматийными: «В отличие от тех, кто ограничивает дворничество внешними теориями, мы верим в истинную свободу уборки. Основным инструментом является практическое мастерство, осмысленное на уровне отдельных теоретических конструкций». В тот день Онанесу рукоплескала вся научная элита дворников, собранная в бристольском Культура-центре Колстон-Холл…

… На рассвете начал диссертацию, а теперь уж восемь, пора на работу. Многим дворникам приходится ездить по Вильнюсу с участка на участок, а мне повезло: у меня огромная многоэтажка на восемь подъездов, никуда мотаться не надо. Лучшую территорию мне дала бригадирша, Рита, ведь я на хорошем счету.

Недавно взяли дворника на автостоянку, которая по соседству, а он получил зарплату и запил. Подходит, помню, в грязной форменной куртке, морда небритая. И кряхтит, мол, подмети сегодня за меня. Позорище! Дворник должен быть сверкающим, как ёлочная игрушка, внушающая чувство праздника. Суть не в том, чтобы очистить урны и подмести дорожки. Чистый двор вызывает у жильцов ощущение гармонии, победы над хаосом, душевного покоя, потому смысл уборки – в чувстве! А многие дворники не понимают, халтурят. Вот и отправился тот охламон подальше, а автостоянку Рита закрепила за мной. Расту!

Впрочем, на вершине я уже бывал. Большая физика, рукопожатия известных учёных, великолепное и оглушающее открытие – все это со мной уже случалось. Часто думаю: как же вышло, что человек, достойный мировой известности, скачет по двору с метлой? Можно всё списать на спецслужбы, но такой ответ слишком прост. Причина – судьба? Юношеская наивность? Божья воля, в конце концов? За прошедшие годы я устал от этих вопросов, но теперь знаю наверняка: моей вины тут нет, есть лишь несправедливость бытия.

Сейчас захожу в подъезд, спускаюсь в подвал. Двадцать ступенек вниз, а там – тьма подвального коридора, которая полсле дневного света кажется непроглядной. Впрочем, свою комнатку я всегда нахожу вслепую. Нащупал угол, свернул. Звуки жизни приглушаются, будто отмирают. И вот, я уже в параллелльном мире, недоступном простому смертному. Ухватил дверную ручку, щёлкнул выключателем – я один в окружении пыльных стен из белого кирпича. Только здесь, без чужих взглядов и ненужных слов, ко мне приходят большие идеи – рождение нового, постижение законов Вселенной. Чу, наверху смыли в унитазе, нежно журчит труба канализации.

Надел новые перчатки: Рита привезла их в пятницу, когда потребовал. Сверху перчатки красные, как кровь, а на ладонях чёрные: любовь и смерть всегда рядом. Отряхнул форменную куртку, тоже красную с чёрным: гармония нужна во всём. Беру инструменты, сверяясь со списком на стене (повесил его, чтобы ничего не забывать). Весенний набор – метла, совок, пакеты, ключ от урн, цап-цап. В книге Георга Бухандера «Пыль и честь: дворники от Средневековья до наших дней» приводится интересный факт: до середины XVI века крупный мусор собирали руками, банально нагибаясь. При раскопках можно отличить скелет древнего дворника по сгорбленному позвоночнику. Позже появилась заострённая палка, которая в разное время называлась по-разному: щепсель, сорочье копьё, гарпун уборщика. Она позволила накалывать мусор и не сгибаться. И лишь в XXI веке изобрели цап-цап – длинные алюминиевые щипцы для крупного мусора. Так что я на пике прогресса.

Уборку начинаю с первого подъезда: он самый важный, потому что ближе всех к уличному тротуару и его видят больше всего людей. На улице туманный литовский апрель, чудесное время для дворника. Уже растаял снег, приносивший мне адскую работу, а трава на дорожках ещё не растёт и рвать её не надо. Надо лишь подмести остатки песка и соли, придающие округе вид лунного ландшафта.

Бабушка Агата, как обычно, в тёмно-коричневых очках и кофейной курточке. Слегка сгорбившись, тащит за собой двухколёсную тележку. Каждый раз бабулька, завидев меня, здоровается и говорит что-то доброе. Вот и сейчас остановилась, кокетливо поправила седую прядь, улыбаясь бодро, по-ребячески: «Вы всегда себе работу находите, всегда». А как же иначе? Дворник без работы как автомобиль без езды – портится.

Уборку начал с урны, как положено по технологии. Многие из наших технологию не соблюдают, а потом попадают впросак: подмёл ты мусор, а сложить его некуда. Но в учебном пособии «Шаг за шагом к безупречному двору» сказано чётко: 1) сначала из урны достают старый мусорный пакет, 2) затем вставляют новый, 3) и лишь потом подметают. При этом подметённое складывают в старый пакет. Всё просто, но за этой простотой – вековые традиции, великая мудрость предков.

Вытянул я из урны старый пакет – мусор лежит-не шелохнётся, чтобы его не тронули. Но я жесток. Ни окурки, ни наглая упаковка от печенья, ни эта затаившаяся сопля больше не нарушат гармонии во дворе. Швырнул я пакет на землю, да как придавлю сапогом! Захрустел мусор жалобно, сдулся. А у меня сердце поёт! Сколько ж места я в пакете освободил!

Прошёлся с цап-цапом по газонам. Мой улов – семь окурков, памперс, пара бутылок из-под водки и пластмассовая деталька от игрушки. Изящным движением отправил детальку в урну. Таков старинный дворницкий обычай: в обновлённую урну надо что-то бросить, на удачу.

Тут, гляжу, Аушра собственной персоной, и сыночка за руку ведёт. Я сделал вид, что не вижу, но Аушра состроила улыбочку: «Laba diena» – по-литовски «Добрый день». И огромные глазища из-под очков, того и гляди проглотят. На рукава нацепила красные помпоны, бесстыдница. Небось, опять представляет, как в постель со мной улеглась. Даме под тридцать, фигура ходуном ходит от желания, да ещё и кожаные брюки в обтяжку. Ну найди ты молодого, прекрати за стариком охотиться!

Топает Аушра по дорожке и кожаным задом виляет, аки сатана. А я и в ус не дую. Мету яростно, широким штрихом, соль да песок на три метра отлетают! Собрал подметённое в совок и, по технологии, высыпал в старый пакет. Цикл уборки завершён! Каждый этап цикла в науке обозначен терминами: «Подготовка урны», «Инсталляция тары», «Зачистка территории», сокращённо – ПИЗ.

Эта многоэтажка – последняя в городе, а сразу от неё – раздольное поле, начало простора. Полевые травы ещё прошлогодние – жухлые и сонные, словно не верят, что пришла пора набирать силу. Низины подёрнуты прозрачной дымкой, этим воздушным серебром. Сквозь травы бегут вдаль пустые тропинки, как морщинки на сером лице Земли. И оттуда, где простор сливается с пасмурным небом, ещё слышится будничный гул далекого шоссе, но он постепенно стихает. И тогда из полевых глубин, еле слышный, почти нереальный, доносится нежный апрельский колокольчик. Это звон нездешней, вечной Весны, где все мы спокойны и счастливы, где нимфы ведут хоровод вокруг огня, и посреди весеннего колдовства цветёт гордый подснежник. И впереди лишь бесконечный свет.

Весна – время остановиться, услышав в себе внутреннего Человека. Время понять, что в череде земных обновлений мы жаждем обновления иного, вечного. Сядем же рядом, мой добрый друг, я поделюсь с тобой хлебом. Мы будем смотреть на бесцветные городские дворы и ждать того, что никогда не наступит. Любая урна наполнится, сколько её ни чисти. И уборка – нескончаемый бег к чистоте, которой всё равно не будет, но к которой ты неукротимо стремишься.

Ты видишь бумажные обрывки, мелкие следы вчерашнего дня, и взмах твоей метлы стирает хаос во имя гармонии. Но ветер и время, которые ты не можешь подчинить, развеют твои старания. Есть в этом что-то глубокое, как в древних каменных храмах, которые возводились в надежде на вечность, но разрушаются временем. Работа дворника – та же борьба: сражение с тем, что всегда над тобой и сильнее тебя…

Из первого подъезда – модник Кястутис. Как обычно, кивнули друг другу с достоинством. Его стильное короткое пальто явно не в Литве шили, да и брюки в мелкую полоску – шикарные. Всегда невозмутим и стабилен, как океанский лайнер, так что респектабельного человека в нём видно сразу. Лицо ухоженное, с благородной бледностью, а чёрточки мелкие, аристократические, будто с классического портрета. Вот кто был бы отличным дворником!

На газоне – опять пустая бутылка, на этот раз от ликёра. Меня от алкоголя всегда морщит: где градус, там и разврат. Напьётся иной мужик, подцепит дамочку и грязью занимается. Но я – ни капли в рот, с двадцати лет. А сколько преступлений бывает из-за пьянки! С этой мыслью развернул я мусорный пакет, схватил бутылку цап-цапом, но ветер, зараза, мешает засунуть её внутрь. Отсюда на ум приходит правило: взяв пакет, встань спиной к ветру. Есть о чём писать в диссертации! Так и рождается настоящая наука. Сегодня её превратили чёрт-те во что, лепят туда всякую чушь, а ведь теория без практики – мертва.

В мусоре приветливо блеснула пивная банка. Оставил её в урне: пусть Георгий забирает. Он бомж, сдаёт банки по 10 центов за штуку. Вот из подъезда вышла женщина с овчаркой. Я с ними поздоровался, а женщина улыбается: «Тут чисто, а вы всё стараетесь». Но разве суть в одной уборке? Нужно создать социальные связи с жильцами (см. книгу Джоанны Стрёманс «Социальная навигация в дворовой среде»). Стрёманс доказала экспериментально: при позитивном общении жильцы меньше сорят, и многое тут зависит от авторитета дворника во дворе.

Вернулся в подвал, протёр инструменты. Для каждого – своё место у стеночки. На душе радостно, будто отрываюсь от Земли. Схватил телефон и делаю заметочки, чтобы не забыть научные идеи.

Исторический метод исследования

Сегодня диссертация не пишется, в рассветной тишине ко мне крадутся воспоминания. Я был школьником, шли с отцом по улице, а там подметал дворник. Папа и говорит, дескать, учись, а то будешь махать метлой. И я из кожи вон лез, чтобы так не случилось. Мама хотела, чтобы я пошёл по её стопам и стал пианистом, но у меня был свой план: буду советским офицером, как отец. В Вильнюсе мы ходили в отдельные поликлиники, кругом нас встречали с уважением: чего ж не быть военным?

Учился я в русской школе, свой среди своих. Бывало, батя забирал меня после уроков: придёт статный, в кителе, на погонах звёзды. Одноклассники смотрели на него с восхищением, а потом меня спрашивали: «Как там дела, не нападёт Америка?».

Учиться было нескучно: курили за гаражами, карты с голыми девками друг другу передавали, на пару дней. На Перестройку внимания не обращали, школярам не до политики. Зато любили спорт. Литовская школа была недалеко – через баскетбольную площадку и на соседнюю улицу. Мы знатно резались с литовцами в баскетбол, и каждый хотел стать Сабонисом, который гремел на весь СССР. На баскетболе я и нахватался литовских слов, а литовцы от нас – русских. Надо же было как-то договариваться.

У одноклассника, Игоря Савельева, однажды появились фирменные джинсы – родители привезли из соседней Польши. Впрочем, в ту пору всё было красивое, а не только одежда. Идёшь с пацанами по проспекту Ленина, а урны там массивные, серым покрашены. Загляденье! И совки были прочнее, и блины вкуснее. Зайдешь в блинную и уплетаешь их вместе с какао. Всё удовольствие стоило 15 копеек.

Меня на улице не трогали: Вильнюс маленький, попробуй тронь офицерского сына! А Савельев однажды шёл мимо литовской школы, и ему надавали по шее. Кто уж там был виноват, не помню. Мы тогда забили литовцам стрелку за гаражами, обсудить ситуацию, но разговор не заладился и свёлся к национальностям. Дети откровеннее взрослых, а потому дело вообще окончилось дракой. Хорошо, что без крови.

После этого ходили драться классом на класс по нескольку раз в неделю: сначала дразнились, потом кто-то мог и кулаками помахать. Постепенно с литовцами стали приходить их девушки, тогда и мы наших девчонок подтянули. Потом про наши баталии узнала завуч, меня и ещё нескольких таскали к директору, рассказывали про дружбу народов. Записали предупреждение в дневник, красной пастой.

На заре девяностых начался большой передел: переименовали проспект Ленина, затем Республиканскую библиотеку. В блинной продавщица – ну, Гинтаре – вдруг говорит: «Несупранту́ ру́сишкай», не понимает она по-русски. «Ну как же не понимаешь, если вчера разговаривали?!» Тогда я вспомнил, что «два блина, пожалуйста» – это «ду бли́нус, прашо́у». И стали мы с ней по-литовски беседовать, но больше – жестами. А у детей во дворе появилась новая считалочка. В переводе на русский звучала так: «Раз и два, раз и два, русских нет – свободна Литва».

А потом случился страшный январь – возле Вильнюсской телебашни советские солдаты поубивали людей. Я тот вечер запомнил навсегда. Отца не было, его срочно вызвали на дежурство. Мама закрыла занавески и выключила свет, только телевизор работал. Включишь литовское ТВ – там ужас, танки, крики, стоны. Ад! Включишь Москву – всё у них спокойно.

Батя не пускал меня в школу целую неделю, а потом говорит: «Нигде не болтай, что у тебя отец военный. Спросят – ничего не знаешь и литовцев уважаешь». Между тем, в школе прошёл слух, что скоро всем русским нарисуют на дверях чёрные кресты. Я уж был десятиклассником, не особо верил, но стало неуютно. В Республиканской библиотеке литовские работницы меня раньше встречали ой как радушно, а после тех событий стали неразговорчивые. Приду, дам читательский билет и жду у стойки полчаса: все очень занятые.

Казалось, независимость Литвы, сбросившей советский гнёт, должна радовать. Но я ощущал, как в воздухе пахнет палёным мясом, а из тёмных подворотен глядят обиженные огненные глаза. Помню, зашёл в продуктовый магазин и в очереди спросил по-русски. Тут оборачивается бородатый мужик: «Не пора ли оккупантам в Москву?» А очередь молчит. Потом иду и думаю: «В чём я виноват? Родился не с той национальностью?» И душа кипит, обидно до слёз. Дома отец говорит: «Ты мужику в магазине что-то ответил? Вот и не отвечай никому». Постепенно я стал ходить по улицам иначе, чем раньше: мелким шагом, и руками не размахивал, чтобы не привлекать внимания…

… На часах уж девять, примчался подметать. Многоэтажка смотрит сотнями тихих окон, но эта тишина звенит напряжением. Там, за занавесками, прячутся лица, полные надежды. Меня тут ждут! На траве вызывающе лежит пакетик с собачьими отходами. Мусор наступает на мир миллионом окурков, кульков и какашек. А против этой лавины – лишь я один, гордо расправил плечи, и взгляд мой решителен и суров.

Только начал подметать – к дому подкатил фургон. Выскочила пара грузчиков и выгружают коробки, мебель, огромный телевизор, пару ящиков. И в одном ящике что-то жужжит! Наверное, заводная игрушка. Потом и хозяин появился, модник Кястутис. Спрашиваю невзначай: «Новые покупки?» Но он будто не слышит. Ты что себе позволяешь, дядя? С тобой разговаривает дворник! А Кястутис вдруг очнулся: «Добрый день. Да, да, заботы одолевают». Но что-то недоброе, что-то фальшивое в нём.

Вздохнул и подметаю. Метла у меня обычная, десятого калибра, ширпотреб. Но когда-то мётлы делали великие мастера! В богатых домах Германии предпочитали метлу из эбена или палисандра – это придумал гениальный Джузеппе Гварнери. Гения называют «великим скрипичным мастером», но он делал скрипки для простолюдинов, а для аристократов предназначались именные мётлы, инкрустированные алмазами и сапфирами. Сегодня несколько шедевров хранятся в Лувре.

Нынче пивной день выдался: в урнах то и дело банки из-под пива. У одного подъезда, правда, несколько бутылей из-под настойки «Три десятки». Бомж Георгий рассказывал, что бурда эта ядерная, с одного стакана крышу уносит. А тут два литра кто-то вылакал. Ох и крепкие люди в этом подъезде!

Окурки с верхней площадки урны гребу в пакет цап-цапом, а ведь он для этого не подходит. Но отдельного устройства для окурков нет. Вот ещё одна мысль в диссертацию: девайс для сгребания окурков! Подам новую идею и, глядишь, обо мне узнают в Германии. Тогда и перееду туда – заслуженный, авторитетный. А сейчас жильцы ходят мимо и не подозревают, что на их глазах творится мировая наука.

У крайнего, восьмого подъезда, гуляет женщина-рыба: большие глаза навыкате, толстые губы, приоткрытый рот. Её одутловатое лицо всегда одинаковое и застывшее, как у истукана – никакой эмоции или мысли. Я всегда здороваюсь, но она меня не замечает, да и вообще никого. Сегодня её грузное тело облачено в старую просторную кофту и чёрное трико, а на ногах калоши. Медленно переваливается с боку на бок, кидая ноги по сторонам и скрестив за спиной пухлые ладони. У неё явно что-то с психикой.

Вот и завершены «подготовка-инсталляция-зачистка» – ПИЗ многоэтажки. От подъезда ковыляет бабушка Агата, волоча тележку. На подъёмах старушка сгибается, словно волжский бурлак.

– Вам помочь?

– Ой, я сама. Потихоньку, потихоньку, и дойду в свой Деде́лишкес.

– Туда три часа топать! Сядьте на автобус.

– Не ходят там автобусы. Я с утречка встану, соберу водичку, печенье, и шагаю. Приду, сажусь у могилки и с дедушкой говорю, смотрю на его потрет. Скоро уж встретимся.

– Перестаньте, Агата! Вам ещё жить да жить.

– Девяносто один годочек мне, – улыбается Агата беззащитной улыбкой, поправляя ярко-зелёную спортивную курточку. Я бы дал бабульке от силы 75. Её белые кроссовки с блёстками вообще молодёжные, хоть сейчас иди в клуб. Но меня поражает другое: придумала себе крест и сама его несёт, в такую даль пешком ходит! Впрочем, оно и понятно: мы с ней старики – мне 49, ей 91, и наше поколение ещё помнит про долг и честь.

Агата – из ссыльных, и за прошедшие годы я слышал её историю десятки раз. Она помнит каждую мелочь, каждую чёрточку, а я всегда слушаю жадно: передо мной свидетель того, о чём пишут в исторических книгах. Кому ещё выпало счастье увидеть такого человека? В июне 1940-го Литву захватил СССР, а через год начались высылки. Агату с родителями привезли на вокзал. Там семью разделили: отцу заломили руки и утащили в мужской вагон, Агату же с мамой загнали в женский.

Вспоминая страшные минуты, Агата никогда не подаёт виду, что хочет со мной поделиться. Просто улыбка тускнеет, взгляд становится тяжелее. Сейчас она похожа на гипнотизёра, но ей, как всегда, неудобно начать сеанс. Вдруг, будто очнувшись, глядит на меня с недоверием: интересно ли мне? Не отвернусь ли я? Поправляя седую пядь, раздумывает. А я торжественно молчу, вытянувшись по струнке. Я жду. Наконец, убедившись, что её слышат, бабушка произносит первые слова. Но это не слова боли, не слова страдания. Простые интонации простой женщины, в которых всю горечь поглощает её вечная лёгкая улыбка. Досужий рассказ для любителей посидеть на лавочке.

– На перроне уйма народу, плач, крики. Но громче всех орали солдаты, и ещё бряцали винтовками, – говорит бабушка с детской невинностью в лице. От этого её рассказ ещё кошмарнее.

Агата вспоминает, как улучила момент и рванула из вагона, будто зверь из западни. Солдат бросился следом, но потерял её в толпе. Пролезая под вагонами, девочка отыскала мужской эшелон, а мужчины там стояли как спички в коробке – места не хватало.

– По пояс голые, потные, духота страшная. Вытолкнули к двери моего отца. Он снял с пальца толстое обручальное кольцо и отдал, чтобы мы с мамой обменяли на еду. И велел, чтобы мы ели траву, потому что все должны выжить и встретиться. Тут меня и нагнал солдат…

Их везли в закрытых товарных вагонах, как возят скот. Лишь окошки под потолком были открыты. Дети высовывали носики, чтобы подышать, а люди на полустанках впадали в ступор: на вагонах было написано, что везут проституток и бандитов, и тут вдруг – дети…

– Не встретились мы с папой, он ведь был литовским офицером. В лагере от него требовали признания, что он против СССР, а папа им сказал: «Я честно служил своей стране и законной власти». И больше ничего не сказал. И даже на расстреле молчал, я видела все документы…

Смотрю ей вслед. Старушка послушно тянет свою тележку и никому не жалуется. Её свежая зелёная курточка скрывается вдали, за перекрестком, а я стою, огорошенный, и мне уже не до уборки. И приходит смутное ощущение, будто со мной что-то не в порядке…