Buch lesen: "Нижинский. Великий русский Гений. Книга 2"
КНИГА 2 — Артист Императорского Мариинского театра (1907—1908)
Ромоле Нижинской посвящается…
«Гениальные люди из миллионов, а великие гении, завершители человечества, может быть, по истечении многих тысячей миллионов людей на земле».
Ф. М. Достоевский
«Грация — от Бога, та, что даётся учёбой — имеет предел, врождённая — развивается бесконечно».
Вацлав Нижинский
«Насколько высоко Нижинский стоит сейчас, настолько низко я сброшу его».
С. Дягилев
«А больше всего ненавидят того, кто способен летать».
Фридрих Ницше
«Меня не надо думать, меня надо чувствовать, а через чувство понимать».
Вацлав Нижинский
Предисловие ко второй книге
Эта книга является продолжением первой книги «Нижинский. Великий русский Гений» и охватывает период с 1907 по 1908 год — время жизни Вацлава Нижинского после завершения обучения в Санкт-Петербургском Театральном Училище и его первого года работы артистом балета в Императорском Мариинском театре.
Настоящее биографическое исследование содержит уникальные сведения, которые, по имеющимся данным, публикуются впервые. В книге также приведены многочисленные цитаты из источников, ранее не переводившихся на русский язык. Все переводы выполнены автором, если не указано иное. Автор несёт ответственность за точность перевода.
Работа во многом основана на архивных документах, прежде не обнародованных, а также на материалах, которые ранее не становились предметом изучения или не входили в круг научных интересов исследователей творчества и биографии Нижинского. При использовании материалов настоящего издания цитирование следует оформлять в соответствии с общепринятыми правилами.
О структуре ссылок
В этой книге приняты внутритекстовые ссылки в квадратных скобках: [номер источника в библиографии, страница]. Так, ссылка [58, 65] отсылает к 58-й позиции библиографического списка (Нижинский, В. Ф. «Чувство: тетради») к странице 65, где сказано: «Меня не надо думать, меня надо чувствовать, а через чувство понимать». Если указан только номер источника без страницы, ссылка даётся на источник в целом.
В ссылках могут быть указаны отдельные страницы через запятую ([45, с. 108, 111]) или диапазон страниц через длинное тире ([127, 190–192]).
О датах (старый и новый стиль)
Даты всех событий, происходивших в России до 31 января 1918 года, в книге указаны по старому стилю. В отдельных случаях в скобках приводится новый стиль.
О терминологии
В книге приводятся подлинные формулировки архивных документов, включая медицинские и исторические термины. Оригинальная терминология сохранена без изменений.
Дополнение к первому изданию первой книги «Нижинский — Великий русский Гений»
Когда я готовила первую книгу, то была уверена, что нашла все существующие важные документы о детстве и школьных годах Вацлава Нижинского. Однако я заблуждалась. При работе уже над второй книгой я обнаружила ещё несколько архивных источников, которые необходимо представить читателям для полного понимания этого раннего периода его жизни.
В РГИА, в фонде 498, опись 1, дело 3953б, я обнаружила протоколы Конференций Театрального Училища, которые ранее считала утерянными.
И вот протокол Конференции № 83 от 20 мая 1898 года, пункт 8, гласит: «Бывших на испытании: Бурмана Анатолия, …, Розая Георгия, …, Горшкову Марию оставить на испытание ещё на один год вследствие невыяснившихся способностей» [200, 115].
А это значит, что когда 29 августа 1898 года Вацлав Нижинский пришёл в Театральное Училище на своё первое экзаменационное испытание и вызвал восхищение у экзаменаторов своим уникальным телосложением и своим прыжком, Анатолий Бурман и Георгий Розай уже целый год находились на испытательном сроке. Более того, по истечении этого срока они были оставлены на испытание ещё на один год из-за невыяснившихся способностей. И именно тем, что Бурман и Розай были второгодниками из-за не выявленных способностей, объясняется та непримиримая ненависть, с которой они начали относиться к необычайно талантливому новичку Нижинскому с первой же минуты в Училище. Мгновенно они ощутили угрозу своему положению – в этом и есть причина жестокой травли, которой Вацлав начал подвергаться со стороны своих одноклассников-второгодников.
Разумеется, Анатолий Бурман в своих воспоминаниях не сознаётся, что они с Розаем поступили на испытательный срок не одновременно с Нижинским, а на год раньше. Понятно, это было бы очень постыдное признание, ведь тогда становится очевидным, что били они Вацлава не за акцент и редкий разрез глаз, а из-за боязни быть отчисленными на фоне его таланта. Количество мест в Училище было ограниченным, и если покалечить новичка или хотя бы создать ему невыносимые условия, то он уйдёт сам. Кроме того, это значит, что и Бурман, и Розай трижды оставались на второй год за время обучения в Училище, а не дважды, как Нижинский. И Бурман учился 9 лет, так же, как Вацлав (Бурман перепрыгнул из нулевого класса сразу во второй), а Розай — 10 лет, на год дольше Вацлава.
И трудно даже представить, через какие испытания пришлось пройти 9-летнему Вацлаву, чтобы выстоять среди своих неспособных одноклассников-второгодников и не отказаться от мечты служить своему таланту, данному ему Богом. Невозможно осознать, каким стойким характером и силой воли он обладал, чтобы продолжать учиться в таком жестоком и враждебном окружении, где над ним постоянно издевались и даже били сообща. При этом он никому не жаловался, даже дома своей матери. Вацлав остался один на один со своей бедой, без малейшей поддержки семьи — ни отца, ни защитника, ни плеча, на которое можно было бы опереться. Думаю, что полностью понять трагедию маленького Нижинского могут лишь те, кто сам прошёл через травлю в школе. Удивительно, что при всех этих тяжёлых обстоятельствах всё же Вацлав учился лучше Бурмана и Розая даже по общеобразовательным предметам (см. школьные ведомости в Книге 1). А через три года они всё-таки чуть не убили его…
Всё это категорически разрушает устоявшийся образ Нижинского как зависимого, слабовольного маменькиного сынка — стереотип, который научная среда так прочно закрепила в результате интерпретаций его соратников и биографов, превративших сложного, сильного, многогранного человека в удобный плоский штамп.
***
Из протокола Конференции № 100 от 20 мая 1900 года, пункт 6: «Открывшуюся в женском отделении Училища, после выпуска, вакансию имени Балетмейстера Дидло перевести временно, с разрешения Его Сиятельства, Господина в должности Директора Императорских Театров, в мужское отделение Училища и зачислить на неё ученика Нижинского Вацлава, находящегося в крайней бедности и выказавшего в течение двух лет учения хорошие способности и примерное прилежание» [200, 146об].
Эти несколько строк из официального документа ясно показывают истинное положение дел в семье Нижинских — крайнюю бедность. Они опровергают рассказы Брониславы о сытных школьных обедах, которые якобы мать давала Вацлаву с собой в школу, а также утверждения о наличии прислуги. На самом деле ни прислуги, ни достаточного питания не было. Вацлав постоянно недоедал: матери нечего было положить ему в школьную сумку, кроме куска хлеба с маленьким кусочком сыра — на весь день.
При таких обстоятельствах становится очевидно, что Томаш Нижинский, несмотря на свои значительные заработки, фактически оставил свою семью на произвол судьбы. По-видимому, он ограничивался лишь оплатой аренды квартиры, не участвуя в обеспечении пропитания своих детей. Бронислава из-за любви к отцу предпочла умолчать об этой жестокой правде, и поэтому реальная степень отцовского отсутствия в семье в её мемуарах остаётся недоговорённой. И именно это умолчание оказывается особенно красноречивым.
Из протокола Конференции также следует, что для способного и прилежного ученика Нижинского Вацлава была специально переведена вакансия с целью его зачисления. Вероятно, в очереди перед ним были менее способные ученики, а количество мест было ограничено. Ввиду его хорошей успеваемости и крайней бедности семьи Вацлаву была назначена стипендия Балетмейстера Дидло. По всей видимости, именно на эти средства семья и существовала, находясь на грани выживания.
В свете этих документов становится невозможно спорить с тем, что ученик Нижинский был способным и прилежным, а совсем не «тупым, плохо обучаемым, апатичным и безвольным», каким его красочно изобразили многие историки балета для последующих поколений. Этот миф прочно укоренился в научной литературе и кочует из книги в книгу, из публикации в публикацию, не имея никакого отношения к истине, которая была скрыта в архивах, но теперь, спустя почти 130 лет, наконец-то увидела свет.
***
Из постановления протокола Конференции № 159 от 18 мая 1907 года следует, что присуждены аттестаты окончившим полный курс учения… Из них получают (в том числе. — Прим. автора):
Награду I-й степени: Эрлер Алексей — за отличное поведение и очень хорошие успехи в науках и танцах; Гончаров Леонид, Христапсон Андрей — за отличное поведение, очень хорошие успехи в науках и хорошие в танцах.
Награду II-й степени: Нижинский Вацлав — за отличное поведение, очень хорошие успехи в науках и отличные в танцах [200, 192об].
Эта запись выглядит странной. Но можно предположить, что из-за того, что в обход правил Училища воспитаннику Нижинскому было разрешено пересдать экзамен по истории, ему не хотели давать награду первой степени, а присудили награду второй степени, что и было записано в протокол Конференции. Однако, очевидно, противоречие в формулировках описания степеней, которые по сути утверждают превосходство второй степени над первой, заметили и приняли решение наградить Нижинского первой степенью. В результате он получил не только аттестат, но и похвальный лист, а также книги в подарок, что соответствует высшей награде.
***
И ещё об одном открытии я хочу рассказать. Я до последнего надеялась, что всё же найду свидетельство, что жестокая расправа, коллективно совершенная против Вацлава Нижинского его одноклассниками, не осталась безнаказанной. В результате этой расправы он получил тяжелейшую травму, пробыл в коме пять суток, а затем заново учился есть, сидеть, ходить – и это отбросило его развитие, по меньшей мере, на год. Но тщетно. Я не нашла ничего. Никаких записей, никаких выговоров. Никто не был наказан — ни из учителей, ни из воспитанников. Вы можете возразить, что, возможно, Конференции Театрального Училища не собирались по подобным чрезвычайным происшествиям. Однако это не так.
Протокол Конференции Театрального Училища [200] от 31 августа 1906 года свидетельствует, что в августе 1905 года воспитанник Пётр Яковлев заболел cифилиcoм. В связи с этим происшествием было собрано несколько консилиумов с участием врачей, а также педагогов и священников. Подробно записаны речи всех участников заседаний с аргументами «за» и «против» разрешения дальнейшего обучения выздоровевшего Яковлева. Но в итоге Яковлев был отчислен.
И этот протокол Конференции демонстрирует горькую реальность: тяжелейшее травмирование воспитанника Нижинского, которое стало кульминацией многолетней травли со стороны его одноклассников, не стало для Училища событием, требующим всеобщего обсуждения или осуждения.
Лето 1907 года — Дудергоф — Красное Село
Ежегодно с 1 мая по 1 сентября все Императорские театры были закрыты, а артисты уходили в отпуск. Некоторые из них арендовали дома недалеко от Санкт-Петербурга, чтобы провести лето на природе, другие же, более состоятельные, уезжали в отпуск на южные побережья Франции и Италии. Но не все могли позволить себе роскошь четырёхмесячного отдыха, и поэтому многие балетные артисты, с целью заработка, выступали в маленьких театрах пригородов Петербурга или гастролировали по малым городам России, а некоторые и за границей [93, 95].
Самым престижным театром для летних выступлений был театр в Красном Селе. Уже с середины XIX века Красное Село, расположенное в 30 километрах от Петербурга, превратилось в летнюю воинскую столицу Российской Империи. Здесь сформировался гигантский военно-учебный комплекс. В учениях участвовали десятки тысяч человек. Практически всё высшее военное командование России того времени принимало участие в манёврах. На огромном военном поле Красного Села проводились грандиозные парады. Театр был построен специально для развлечения офицеров во время лагерного сбора.
Театр в Красном Селе. 1900-е годы. В 1930-е годы театр был закрыт, так как третий ярус обветшал. В годы Великой Отечественной войны здание театра использовалось немецкими оккупантами в качестве пересыльного пункта военнопленных. Одновременно здесь содержалось около полутора тысяч человек. Впоследствии театр сгорел и не сохранился.
Императорский подъезд Красносельского театра. Старинная открытка. 1900-е годы.
Наружный вид Красносельского театра. Старинная открытка. 1900-е годы.
Купальни и театр в Красном Селе. 1900-е годы. Источник: [218].
В Красносельский театр часто приглашали выступать выпускников, окончивших Императорское Театральное Училище в текущем году. Для молодых артистов это была возможность не только хорошо заработать, но и показать свои способности аристократической публике, что было важно для их дальнейшей карьеры. На сцене Красносельского театра выпускники выступали вместе с известными артистами.
Сцена Красносельского театра вполне подходила для спектаклей небольшой балетной труппы. В зрительном зале на трёх ярусах размещались 62 ложи и 198 кресел в партере [65, 24] (Ричард Бакл ошибочно указывает, что в Красносельском театре было всего 80 мест [96, 42]). Отделка была исполнена в русском стиле по рисункам известного архитектора Харламова. Вместо обычной серединной царской ложи за партером, здесь были две боковые ложи, расположенные на уровне сцены и выполненные с элементами орнамента народного творчества. На потолке по окружности плафона были нарисованы русские крестьянки в одеждах разных губерний и областей России [218].
Внутренний вид Красносельского театра. Старинная открытка. 1900-е годы.
Царская ложа в Красносельском театре. 1900-е годы. Источник: [218].
Фойе Красносельского театра. 1900-е годы. Источник: [205, 20].
Публика была в основном из аристократической среды Красного Села: офицеры императорской гвардии, участвовавшие в летних манёврах, и их семьи. Билеты на спектакли были дорогими, простые люди не могли позволить себе таких трат. Цена билетов в ложи 1-го яруса и бельэтажа составляла 15 руб. 50 коп., а 1-го ряда партера — 5 руб. 10 коп. Для сравнения, цена билетов в Мариинский театр составляла 20 руб. 70 коп. и 6 руб. 10 коп. соответственно [171]. Средняя зарплата рабочих в Петербурге составляла 21 рубль в месяц [203, 68].
Царь Николай II и Великие князья часто присутствовали на манёврах и обязательно посещали спектакли в Красносельском театре. На представлениях также присутствовали титулованные семьи, петербургские балетоманы и критики. Спектакли освещались в газетах Санкт-Петербурга.
Этим летом 18-летний выпускник Императорского Театрального Училища Вацлав Нижинский тоже был приглашён выступать в Красносельском театре как солист. В связи с этим семья Нижинских решила отказаться от маленькой квартирки на Васильевском острове (9-я линия, дом 4; адрес согласно открытке, подписанной Вацлавом Нижинским и хранящейся в частной коллекции) и снова поехать на лето в Дудергоф, как это было два года назад. Дудергоф находился всего в четырёх километрах от Красного Села. Семья сняла дачу с тремя комнатами и кухней. С собой Нижинские взяли часть мебели из квартиры и книги. Элеонора развесила повсюду прозрачные шторы, а в комнате Вацлава положила ковёр на некрашеный пол и создала уют даже во временном жилье [127, 187]. По воспоминаниям Бурмана, дача была небольшой, с бедной мебелью и такими тонкими стенами, что сквозь них можно было просунуть палец [93, 97].
Дача находилась на вершине холма, с которого открывался вид на Дудергоф. Узкая извилистая тропинка вела вниз, к грунтовой дороге, которая шла вдоль железнодорожных путей к станции Дудергоф. Каждое утро Вацлав уезжал или в Петербург, или в Красное Село. Броня, сидя за завтраком у окна, видела, как он сбегает с холма, а потом быстрым шагом идёт к станции. Когда шёл дождь и дорога становилась грязной, Вацлав осторожно ступал по рельсам, чтобы не испачкать обувь. Если он боялся опоздать на поезд, то перепрыгивал с одной шпалы на другую с большой ловкостью и лёгкостью. Сестра часто наблюдала за Вацлавом, пока тот не исчезал из виду. [127, 187].
Дудергоф. Общий вид на горы. Старинная открытка. 1900-е годы. Слева — вершина холма, где находилась дача, из окна которой летом 1907 года Бронислава наблюдала за Вацлавом. Справа видны рельсы, по которым Вацлав ходил в сторону станции.
В этом году летний театральный сезон в Красном Селе начинался только с 15 июня. «Новое время» от 13(26) июня 1907 года: «В пятницу 15 июня состоится открытие Красносельских спектаклей. Спектакли будут даваться приблизительно два раза в неделю: по вторникам и пятницам. Участвуют в спектаклях все лучшие силы Императорских балетов и драматических трупп. Драматические представления ставит Ст. Яковлев, балетные г-жа Куличевская. Дирижировать оркестром приглашён в нынешнем году г-н Амматняк. Предположенный репертуар составлен очень разнообразно. Пойдут многие новые вещи; жанр исключительно весёлый. В состав каждого спектакля входит балет или балетный дивертисмент. Абонемент принимается на шесть и на двадцать спектаклей».
И пока в Красносельском театре не начались репетиции, Вацлав каждое утро ездил в Театральное Училище заниматься в балетном классе для артистов. С началом же летнего сезона в дни спектаклей Вацлав прямо из Училища ехал в Красное Село на дневную репетицию, обычно к 11 часам, и оставался там на вечернее представление. То есть до 11 часов утра он успевал съездить из Дудергофа в Петербург, позаниматься в балетном классе, а затем доехать до Красного Села и не опоздать на репетицию. А впереди был ещё трудный день с подготовкой к вечернему спектаклю, в котором Нижинский обычно танцевал почти во всех номерах.
А ведь после 20 мая 1907 года — даты своего выпуска из Театрального Училища, после напряжённой подготовки к экзаменационному спектаклю и изматывающих выпускных экзаменов — Вацлав не отдыхал ни одного дня и ежедневно интенсивно тренировался в репетиционном зале по два-три часа. Вацлав помнил, что Матильда Кшесинская пригласила его танцевать в качестве своего партнёра на сцене Красносельского театра, поэтому хотел быть в очень хорошей форме [93, 95]. Его друг Анатолий Бурман почти всегда аккомпанировал ему.
Кроме того, в некоторые дни по вечерам, ради заработка, Вацлав вместе с Анатолием и несколькими другими артистами выступал с отдельными номерами в театрах в пригородах Петербурга. Театры были маленькими и убогими, дисциплины не было никакой, и Нижинский ненавидел это, называя эти выступления «бабушкиными вечеринками». Но так как зарплата Вацлава в Императорском Театре после окончания Училища составляла всего шестьдесят пять рублей в месяц, ему нужны были деньги, ведь он был единственным кормильцем своей большой семьи. И он танцевал на «бабушкиных вечеринках» за сто рублей за сольное выступление под псевдонимом, чтобы не навредить своей репутации в Мариинском театре [93, 96].
В те дни, когда не было вечерних спектаклей, Вацлав и Толя прогуливались по Петербургу. Обычно Бурман искал клуб, чтобы поиграть в азартные игры, которые вошли у него в привычку ещё во время учёбы под дурным влиянием одного из учеников школы. За пристрастие к азартным играм Нижинский называл Бурмана дураком, но переубедить его не мог [93, 96]. Но Бурману не надо было думать о хлебе насущном, потому что главой семьи был не он, а его отец. И ответственность за благополучие их семьи, в которой, кроме Толи, было ещё двое детей, лежала на плечах отца, а не 18-летнего сына.
Описания лета 1907 года очень разнятся у Брониславы и у Анатолия Бурмана. Как я уже писала ранее, Бронислава категорически отрицает не только дружбу Нижинских с семьёй Бурманов, но даже дружбу Вацлава с Анатолием. Хотя в своём Дневнике Вацлав дважды упоминает Бурмана как своего друга [58, с. 144, 187]. О причинах такого полного отрицания этой дружбы Брониславой я напишу немного позже.
Описывая это лето, Бронислава рассказывает, что однажды к ним на дачу неожиданно, без приглашения, приехал Анатолий Бурман. Он выразил желание провести с ними несколько дней. Бурман пробыл с ними целую неделю, деля с Вацлавом комнату. И когда Анатолий уехал, все вздохнули с облегчением. Бурман не нравился матери: она чувствовала, что он может плохо влиять на Вацлава, потому что Толя был игроком и любил проводить время в ресторанах и ночных клубах [127, 188–189]. Кроме того, Анатолий хвастался своим успехом у женщин, а больше всего на свете Элеонора, вероятно, боялась, что Вацлав станет бабником, как и его отец. Но то, что Бурман был аккомпаниатором Вацлава, Бронислава не отрицает.
Анатолий Бурман же описывает лето 1907 года как самый счастливый период в своей жизни. Он пишет, что его семья уехала за город, оставив его на попечение мадам Нижинской, Вацлава и Брони на всё лето. Далее Бурман с большой теплотой и искренней благодарностью вспоминает множество деталей и подробностей их жизни на даче. Это вызывает доверие, и ему трудно не поверить.
Из книги А. Бурмана «Трагедия Нижинского»: «Тем летом Мадам Нижинская стала для меня Матушкой Нижинской. Мы смеялись целыми днями, бегали по траве с крыльями на пятках. Мы прочитали кучу книг и говорили, и говорили, пока Матушка Нижинская готовила чудесные польские обеды для нас, аппетитные запахи из кухни дразнили наши ноздри до тех пор, пока мы не становились голодными, как сибирские волки. Когда Матушка Нижинская, стоя в лучах солнца, звала нас: „Толя! Броня! Вацо!“ — так она звала Вацлава, — мы бежали, как дети, наперегонки и кувыркаясь, чтобы уничтожить всё вкуснейшее угощение, а она благосклонно улыбалась нам. Её лицо было румяным и сияющим от готовки, когда она накладывала нам в тарелки вторую и третью порции, пока мы не наедались так, что ленились идти на кухню, чтобы помочь с мытьём посуды.
После ужина мы садились обсуждать наше будущее и строить планы на тот чудесный день, когда Вацлав будет зарабатывать двести или двести пятьдесят рублей в месяц. Матушка Нижинская в полном отчаянии от наших несбыточных фантазий махала руками и умоляла: „Дети, дети! Не говорите о таких больших деньгах. Будьте довольны тем, что есть, и не мечтайте о невозможном!“ Затем она напоминала: „В следующем году Броня окончит школу и будет зарабатывать пятьдесят рублей. С жалованием Вацлава это будет сто рублей. Это большие деньги!“ Я взрывался смехом. „Матушка Нижинская, сто рублей — это не большие деньги. Прошлой зимой я зарабатывал столько за неделю и всё потратил!“ — это её сердило.
„Ты не пример для подражания, Толя! Ты сумасшедший мальчик, раз тратишь все эти деньги на карты и азартные игры!“ Этой моей провинности Матушка Нижинская так и не простила. Часто она ругала меня за это. Тем временем Броня научилась делать маникюр на наших ногтях, и они сияли, как розовые зеркала, всё это весёлое лето. Почти каждый вечер мы проводили дома, но иногда брали Матушку Нижинскую с собой, чтобы на закате прогуляться по просёлочным дорожкам, где издалека до нас доносились звуки оркестровой музыки. Всякий раз, когда мы участвовали в каком-нибудь частном представлении, мы могли вернуться домой вместе, но чаще я исчезал в своём клубе, чтобы сыграть ещё, хотя Вацлав умолял меня не ходить — он шёл рядом, засыпая меня упрёками и ужасными пророчествами. Но это бесполезно. Азартные игры тогда были для меня такой же привычкой, как и любая другая.
На следующий день, когда я приходил играть на утреннем уроке, я был слишком уставшим, чтобы двигаться. Вацлав относился ко мне холодно, неодобрение сквозило в каждом его взгляде, брошенном на меня из-под насупленных бровей, потому что после таких вылазок я обычно оставался без копейки в кармане. Если я выигрывал, то пытался загладить свою вину, покупая килограммы шоколада, конфет и фруктов, но даже это не могло успокоить Матушку Нижинскую, которая восклицала: „Толя! Толя! Мне не нужны твои конфеты и фрукты! Я была бы самой счастливой женщиной на свете, если бы ты перестал играть и больше не приносил мне ни одной шоколадки! Ты погубишь всю свою жизнь!“ Как обычно, её слова не возымели действия, и я продолжал играть» [93, 97–98].
Чтобы отречься от такой искренней дружбы, у Брониславы должны были быть очень весомые причины… И всё же Броня вводит в заблуждение, утверждая, что Бурман жил у них на даче только одну неделю. Поскольку на самом деле этим летом Анатолий тоже был приглашён танцевать в Красное Село и выступал почти во всех спектаклях, что подтверждают архивные программы и публикации в прессе. Судя по всему, именно поэтому он и не поехал за город со своей семьёй, а жил весь летний Красносельский театральный сезон на даче у Нижинских.
