Buch lesen: "Уродины"
Москва, 2023
Все описанные события вымышленные, кроме самых диких, которые произошли в реальности
День 1
Вы приходите домой, а у вас пропадают одни тарелки, но появляются новые. Звонит телефон:
— Можно Н.?
— Вы ошиблись.
— Да нет же, вчера мы договорились, что я перезвоню, где он? Мне надо с ним поговорить!
Бросаем трубку. Идиот какой-то. Откуда эта картина? У меня такой не было. Пойду-ка я отсюда.
Выходим на улицу. Кому-то кричат. Идём дальше. На плечо ложится рука:
— Эй, Н., что не отвечаешь?
Хочется пробормотать что-то, но язык прилип к нёбу. Опять Н.?
Ускорить шаг. Пойду выпью кофе. Заходим домой, опять эта картина, с ума я схожу, что ли. К черту её, завтра выброшу. Нет. Лучше! Подарю фрау Марте, она вечно на что-то жалуется. На картине как раз открытое море, а она боится открытых пространств.
Где же сахар? Я его вчера покупал.
Ночью снова звонок. Отвечаю «Н. нет», привык уже.
День 2
Тарелки вернулись. Какие-то новые цветы. Хотел отнести картину фрау — голая стена. Она что, мне приснилась?
День 3
Плохо сплю. Опять просили Н. по какому-то делу государственной важности. Сломалась плита, которой я не пользуюсь. Странно. Лучше бы сломался телефон.
Впервые пациент отказался от моего лечения. Главврач опровергает мои диагнозы.
Обнаружил полотенце на двери спальни. Никогда его так не вешал. Может, надо в отпуск.
День 4
Сахар я не покупал. Но он есть. Начинаю записывать, по карманам бумажки. Голова кругом. Перчу мясо — оказывается, это корица. Отплёвываюсь. Это корица Дианы. Оставила, когда убегала к своему примоднённому дрищу. Конечно, торопилась. Сзади стоял я с молотком.
Нет, конечно, я бы её не убил. И не собирался, я просто чинил полку. И она очень уж медлила, а мне тошно её терпеть. Решила уходить — уходи. Не надо вот этих соплей «Я буду скучать, а можно мне навещать кота…» Шутка, нет у нас кота, хотя она хотела.
День 9
Никогда не было такого, чтобы все диагнозы за неделю неверны. Не может быть. Язву не могу поставить? Аппендицит?
Умываюсь. Вытираю лицо. Не узнаю голубое полотенце. Это мой нелюбимый цвет с тех пор, как мать порола меня похожей тряпкой. Какого чёрта оно здесь делает?
День 13
Опять не мог найти полотенце. Было в стиральной машине. Но она же давно не работает…
День 81
Тело молодого человека было найдено в его квартире по адресу ХХХ. Причина смерти: утечка газа (умышленная или случайная — установить).
Маша
1
#тыжедевочки
Пять
В семье не без урода, и в нашей семье урод я. Мама часто говорила, что я особенная. Началось это в детстве. Мне пять лет, я прихожу с танцев и реву, потому что мне не нравится партнёр:
— Я не могу с ним танцевать, он плохо ведёт, наступает на ноги… Почему у всех нормальные мальчики, а у меня…
— Вечно у тебя все виноваты, только не ты. Ну конечно, ты же у нас особенная, у тебя всё не как у людей!
Через год она снова выйдет замуж. Новый муж будет из тех, чужих, с кем она была мила и дружелюбна. Она скажет, что он особенный, но не такой, как я. Зарабатывает, красивый, приятно подругам показать, удобный, потакающий ей.
Я плохо понимаю эту особенность. Её заслужить как-то надо? Или это хаотичный подарок судьбы? Все вокруг стали особенные, успешные: занимаются любимым делом, работу 5/2 презирают, на выставки ходят, кофе из модных стаканов пьют. Общество отслеживает их по соцсетям, как «Боинги» по флайтрадару. Кто-то снимает частные самолёты на пару часов для фотосессий или эконом-вариант — «Бентли» — для фото маникюра на фоне руля. Всё так бездушно, но так красиво. А я что, хуже? Я тоже хочу признания, чтобы меня общество любило, кофе хочу из стакана пить.
Двадцать один
Осень 2014-го была как картинка с выставки. Шёл уже октябрь, а лето всё не капитулировало. Фотогеничная Москва, жёлтая и красная, сияла под солнцем. Старые здания расправляли плечи и впитывали последние лучи впрок. Временами лил дождь, и тонкие лужи отражали довольный город. Такая осень, с разноцветными деревьями, дорожками в жёлтом клёне, очень идет Москве.
Вечерами на улицы выходили не только влюбленные школьники, но и все-все: пожилые, больные, занятые. Пенсионеры одевались в лучшее. Собака выгуливала детей. Мальчишки дарили своим первым возлюбленным букеты из листьев клёна. Влюблённая парочка прошла мимо, над чем-то тихо смеясь.
Чёрт, откуда здесь лужа? Гневно тру джинсы, размазывая по ним грязь. Иду домой переводить, писать диплом, стирать. Мне двадцать один, у меня тоже «молодость». Как и у моих коллег. Вообще, особенная, независимая и успешная, я жила на лирической окраине города, где у метро меня каждый вечер встречали гости столицы с комплиментами и предложениями купить краденые яблоки Джобса. Но потом мой дом на окраине снесли, и в силу непреодолимых семейных обстоятельств я попросила временного убежища у друзей. Катя с Аней — вполне себе томные барышни, но это поодиночке. Стоит им встретиться, и они превращаются в банду городских пиратов и чинят разбой. Иногда Катя варит вкусные борщи и начищает дом до блеска, но сегодня не такой день.
— Машка, День учителя будешь с нами отмечать? — говорит Аня и взмахом Джонни Уокера приглашает меня за стол. Пока мы никакие не учителя, а Аня тут даже не живёт.
— У меня горло болит.
— А ты с молоком пей! — смеётся Катя.
И я ещё не подозреваю, что завтра мы будем сидеть за кухонным столом и пить вино, которое она украдёт из бара.
Шесть
Когда я была стройной танцовщицей бальных танцев, мама не очень любила ходить на мои соревнования. Не просто не любила, а не ходила. Но однажды переборола себя, накрасилась, надела лучшее, пришла, расправила юбку, села. А тут я.
— Что за дурацкое у тебя платье? Совсем нет вкуса.
Я просила её помочь мне выбрать, но она велела отстать.
— Ты так искусственно двигаешься, как манекен. Ты что, не девочка? Ещё бы в балерины пошла! И перестань столько есть, если не хочешь стать толстой коровой, — сказала она, пока другим родители дарили цветы, конфеты, похвалы. Громко сказала. Голос у неё ещё такой красивый, контральто.
Я тогда так странно себя почувствовала, а спустя лет десять поняла: так ощущается желание убивать. Иронично, что в итоге не она от этого пострадала.
Мама вращалась в кругах людей взрослых и утончённых, а содержание такого домашнего животного, как я, было вынужденной мерой. Она редко готовила. Иногда я ужинала кашей, которую не умела варить. Под ночь она приходила, скидывала туфли в прихожей. От неё пахло ликёро-водочным магазином, и я чувствовала себя продезинфицированной, едва она переступала порог.
— Уроки сделала?
Это включалось воспитание. Не выполнив ни одного домашнего задания в жизни выше чем на тройку, отучившись на платном по знакомству (без домашних заданий и курсовых), она имела ясное представление о том, как надлежало учиться. Если я ложилась спать в десять или одиннадцать, это значило, что я плохо подготовилась к завтрашнему дню. Ну и что, что первый класс. У нас был комендантский час для тех, кто не она. Для тех, кто, не дай бог, смел возвращаться не вовремя (позже 20:00) или прилагал недостаточные усилия к выполнению домашних заданий (и ложился рано). Обе категории граждан постигало наказание.
К сожалению, я была не слишком глупа и успевала сделать уроки до наступления глубокой ночи. Когда я дерзнула лечь раньше, на завтрак меня ждали крики и «Никакого сладкого!», что странно, так как запасами конфет заведовала исключительно она, и ни я, ни отец не подумали бы посягнуть на единственное, что периодически заставляло её молчать. Завтрак мне тоже не дали (мною же сделанные бутерброды), ибо «такой жирной корове это будет полезно». Следующие два дня я сидела допоздна, изучая ещё не пройденные уравнения и главы по истории, и раздумывала, как могу усовершенствовать ещё не приобретённые знания. Тогда мне даже в голову не приходило, что можно было просто сидеть и делать вид, что учишь, а самой читать книжку. Моя комната была ближе всего к ванной, и я стала засыпать под звук капающего белья…
На утро я проспала и не приготовила бутерброды — кроме меня, в доме никто готовить либо не умел, либо не смел. Кулинарные попытки отца были некогда растоптаны маминым красноречием, а сама она была способна только попасть яйцами в сковородку либо водой в чашку. Так все остались без завтрака, а мне хватило ума ляпнуть: «Зато я прошла географию на четыре графы вперёд!» Мама дала мне пощечину.
— Только о себе думаешь, овца неблагодарная! Тебе ничего не нужно. Живёшь в своё удовольствие. Не жизнь, а приключение! Вся в отца, тот ещё эгоист! Мне что, теперь вам готовить?! Уроки она делала — только и делать, что уроки, с такой рожей! Завели тупую корову себе на голову! Никакой пользы от тебя! Ни копейки ещё не заработала…
С детства я мечтала эмигрировать или сходить к психологу. Говорят, это такой человек, который слушает и не осуждает. Я бы ему сказала: вся моя семья хочет умереть. Мама рассказывала, что когда-нибудь мы точно её доведём, а папа просто всегда молчал и никогда не смеялся. Ну, а я не хочу жить, раз жизнь такая отвратительная. Доктор, а вы бы что посоветовали — мост, петлю или яд? У нас в городе много мостов. Или, может, по литературной традиции, поезд?
Кто-то из родственников как-то пошутил, что у меня все шансы стать наркоманкой или алкоголичкой, но эта вакансия в нашей семье уже занята.
Мама считала, что самое эффективное воспитание — побольше ругать, пореже кормить, не пускать гулять. Ты должна делать уроки тщательнее, должна думать о будущем, должна поступить в престижный университет, не должна гулять по вечерам, не должна увлекаться мальчиками, не должна слишком много времени уделять своему внешнему виду, но при этом должна хорошо выглядеть и не позорить её, должна уметь успевать всё, должна помогать семье — как нормальные, правильные девочки. Но ты… понятно, особенная.
Бесконечный список моих обязательств, часто противоречащих друг другу, расширялся с каждым днём. Мне казалось, что однажды мама подаст жалобу в какой-нибудь комитет ООН за нарушение пакта, который я не подписывала. Но пока она просто слушала советы из модных журналов и не хранила отрицательные эмоции в себе.
У неё были изящные очки для воскресений. Она надевала их и отправлялась изгонять пылинки из нашего немногокомнатного жилья. По натуре она была ленива, и я видела, что уборка доставляла ей почти физическое страдание, и иногда мне было её жалко. Пока я не разучилась чувствовать вообще.
В один воскресный субботник, когда голод победил страх, я вышла на кухню и стала варить кашу. Готовить я не умела, да и до плиты как раз только начала доставать. Каша не удалась, но всё же казалась мне лучше голодной смерти. Вот японцы любят смерть, особенно героическую, от меча достойного врага. А от голода как-то непоэтично.
Мама стала разглядывать, что за дела творились на её кухне, а потом демонстративно позвонила подруге — рассказать, что вдобавок ко всем моим достоинствам я ещё и волшебный повар и всё сожгла.
Мне снова пять
Частью воспитания были познавательные беседы на тему отвратительности меня, отца, окружающих. Не было и кусочка наших личностей, который бы её устраивал. Отца тогда уволили, он еле устроился на низкооплачиваемую работу, и мы вроде как не могли позволить себе излишеств. Он больше не мог потакать её капризам и выдавать деньги на журналы/сумки/платья/пирожные, которые она поглощала в избытке, пользуясь быстрым метаболизмом, который некогда, пожадничав, не передала по наследству мне. Мама кричала и кричала, что только она понимает, как на самом деле обстоят дела у нас в семье (то есть какие мы идиоты), что нам повезло, что есть хоть один здравомыслящий человек в доме (показывала пальцем на себя), но что мы не считаемся с её мнением, что она для нас — всё, а мы — ничего. И продолжала каждый вечер есть свои пирожные в прежних количествах, вознаграждая себя за тяжёлую жизнь в окружении идиотов нас.
В одном она была права: мы действительно были слишком разные, чтобы встречаться каждый день за одним столом, но она упорно нас собирала. Идиотов надо дисциплинировать.
— Ешь ножом и вилкой, — раздражённо говорила она мне. — Ты что, из деревни? Есть нормально не можешь! Ты что ничего не ешь? Не оставляй ничего, ешь, сколько положили. Нет, добавки нельзя, посмотри на себя в зеркало. Ты же девочка, а жрёшь, как мужик! Кого я родила? — Она переключалась на отца: — Всё твои гены, она даже вилку нормально держать не может! У всех у вас руки из жопы растут! Что ты молчишь?! Скажи ей, чтобы не раздражала меня!
— Как вы мне надоели! — продолжала она, подкрепив силы заказной лазаньей. — Ненавижу вас! Всё для вас делаешь, а вы — ничего! Приходите как в ресторан! Всё вам подай-принеси!
Какой-то бес — ибо кто ещё это мог быть — подарил ей злой язык, и она благодарно им пользовалась. Отцу говорила, что он не мужчина вообще, слабовольный и ничтожный, не может содержать семью. Ей не нравилось в нём буквально всё — как он ходил, говорил, ел, не нравилась одежда, которую он носил. Как-то она отчитала его за одну из рубашек, забыв, что купила её сама.
Я тоже её вдохновляла: сижу неровно, жую громко, пью чай неинтеллигентно, слишком громко размешиваю сахар, мало ем, много ем. Она хотела, чтобы мы были машинами, идеальными, выполняющими все её пожелания и поручения. Слушая сказки в детстве, она, должно быть, решила брать пример не с золушек и принцесс, а с какой-нибудь страшной ведьмы. Один раз сделала что-то не так — надо шлёпнуть, второй раз сделала — убить.
Шесть
Эти знаменитые уловки: говорить, что все против тебя, строить из себя жертву, преувеличивать своё значение, любой вопрос переводить на свою тяжёлую жизнь и всеобщее неуважение, грозиться что-то с собой сделать или уйти.
— Есть будешь? — кричала она неожиданно из кухни. — Нет?! А для кого я тогда готовлю? Горбачусь здесь для тебя целыми днями, а ты не ценишь!
— Тебе что, особое приглашение нужно? Может, ещё хочешь, чтобы тебе готовили отдельно? Сплошные капризы!
— Жри нормально, мне за тебя стыдно!
— Быстро села, а то потом будешь рассказывать, что тебя плохо кормят!
— Ты что, опять нажрала бока, посмотри на себя! В забегаловки, что ли, со своими шлюхами ходила?
Шлюхи — это мои подруги.
— Посоли, намажь маслом, ты что, не можешь есть как человек?
— Сколько ты себе положила, обожраться решила? Другим оставь, ты и так как свинья!
— А это кто доедать будет? Кому я готовила? Неблагодарная!
— Ты всё нарочно делаешь! Специально выводишь меня из себя! Довести меня хочешь, никаких нервов на вас не хватит! Да мне каждое утро повеситься хочется, как только вас вижу! И как только я оказалась в этой семье? Ради тебя всё терплю! Чтобы ты в полной семье выросла! Как уйти от вас — вы же сдохнете! Вы же ничего не умеете! Как я вас ненавижу! — Так она оберегала меня от психологических травм.
Я потом подумала: интересно, а кубометры слёз в душе тоже записывали в счёт коммунальных услуг?
Отца мать не любила, хотя сомневаюсь, способна ли она вообще на это чувство. Она бросила его из-за несоответствия своему уровню. После развода он так больше и не женился. Она часто кричала, что когда-нибудь найдёт его мёртвым в сугробе или подворотне, а потом сделала так, чтобы это обязательно произошло.
Она любила читать мне антиалкогольные проповеди и радоваться, какой правильный выбор сделала, разведясь. Поднимала за это несколько бокалов. Как-то уже после развода не вернулась домой, а со мной тогда оставался папа. Он взял меня с собой, мы поехали её искать. Нашли в одном из баров, на коленях у злачного юнца. Папа вёл меня за руку, я была такого маленького роста, что меня не сразу заметили. Потом над нами долго смеялись, пока не сообразили, что мы её родственники. А сообразив, стали смеяться ещё громче. Какой-то противный, сальный мужик хотел ухватить меня за щёку, живот, ноги, пока папа спорил с ней. Я шлёпнула его по руке, он разозлился и замахнулся. Потом сделал вид, что даст пощёчину, но остановил руку в паре сантиметров от моего лица, и все дико заржали. Мать в том числе.
Всю дорогу она кричала, что мы не даём ей жить. Папа просил её замолчать, она била его по лицу, голове, стучала по куртке руками, которые не слушались. Я видела, он хотел ударить её, отрезвить, но не стал. Хотя я считала, что она этого заслуживала. Я тогда сидела в углу заднего сиденья и плакала, а она закричала: «Успокой эту истеричку!» — и, неловко извернувшись, дала подзатыльник так, что я стукнулась о стекло. Пошла кровь, я стала плакать больше, а она начала орать, что от меня одна грязь и надо было сделать аборт ещё семь лет назад.
— Шесть, — сказала я.
Но если от отца ей тогда удалось избавиться, то от меня отвязаться было не так просто. Она растила меня красивой мебелью, но я не вышла фасадом. Неловкая, не соответствующая её стандартам девочка, слишком похожая на неудачника-отца. Она всегда хотела меня причесать, так как моя причёска казалась ей недостаточно аккуратной и модной, начинала рассказывать про то, что модно, и я даже забывала, что ненавижу её, думала, что мы подружимся, что она может быть чуткой, человекоподобной. У меня всегда было много глупых надежд.
Перед одним из моих выступлений она отвела меня к парикмахеру и попросила сделать каре. «Вы уверены?» — несколько раз спросила девушка-парикмахер. Так я оказалась на натёртом полу танцевального зала в красивом платье и балетных туфлях, а на голове у меня торчали непослушные пряди, не кудрявые и не прямые, но не поддающиеся укладке, торчащие во все стороны. Когда мы начали танцевать, я несколько раз наступила партнёру на ногу, потому что не видела, куда иду, волосы лезли в глаза. В довершение всего я подвернула ногу, упала прямо посреди латиноамериканской композиции и танцпола. Нашу пару дисквалифицировали. Ещё я оторвала юбку платья так, что она продолжала держаться на каких-нибудь десяти сантиметрах шва, и стыдливо поковыляла за сцену, придерживая остатки ткани рукой. В зале смеялись, мама тоже.
Потом идея иметь в качестве семьи только бездарную меня показалась ей невыносимой, и она женила на себе «белого воротничка». «Потом» длилось пару месяцев. Мои ужимки и прыжки обесценились ещё больше, и я выгонялась из дома к соседям, чтобы они могли побыть одни. «Что вы там делаете?» — спросила однажды глупая я, а мама в пеньюаре сказала: «Тебе ещё рано знать» — и закрыла дверь.
Она быстро родила себе другую дочь. Меня понизили до секретарши: принеси, налей, подай, — а платили традиционно конструктивной критикой. «Воротничок» покупал маме шубы, смеялся над её шутками про непутевую меня и искал всё лучшее для новорождённой. Мы с ним быстро друг друга возненавидели.
Одиннадцать
Отец говорил, что надо танцевать, раз получается. Когда я была совсем маленькая, мы с ним ходили в кино на несколько сеансов подряд, а потом ели в закусочных, где запрещала есть мама. Было весело. Потом он сильно сдал, с работой не ладилось, да и меня больше не надо было учить плохому.
После развода он работал где придётся, уставал и не хотел показываться мне в плохой форме. Я — аналогично. Мы стали видеться всё реже, последний раз на похоронах. Сердечный приступ. Хотя мать знала, конечно, лучше: «Допился!»
После папиной смерти она часами перемывала ему кости со своей матерью, по телефону или за кухонным столом. «От неё тоже непонятно, чего ждать, ещё в подоле принесёт или сопьётся», — говорили они про меня, да погромче. Я тогда колотила кулаками стену в соседней комнате, пока не появится кровь, и мечтала, что отомщу.
Мне долго было очень грустно, и я ещё не знала, что у взрослых это называется депрессией. Я приняла первое в жизни серьёзное решение: бросить танцы. Ведь всё, что мы делаем, должно иметь какую-то цель, а зачем делать, если это никому не нужно? Каждый чёртов день я вставала и думала: ну вот, опять. Опять жить. Когда уже это закончится?
Я резала руки ножом для бумаги, но никогда не доводила дело до конца. Думала, что папа не одобрил бы. Пробовала один раз кухонным ножом, но оказалось неудобно — уж очень он был тяжёлый и тупой. Стало противно и больно, а кровь всё не шла.
Я звонила бабушке, папиной маме, спрашивала, как у неё дела, а она всё время торопилась, куда-то бежала. Ей было не до меня, у неё имелись и другие внуки, от папиной сестры. Я им завидовала. Бабушка — простая крестьянка с луковыми грядками и добрым сердцем. Ей было не всё равно. Но и у неё была какая-то своя, не касающаяся меня жизнь.
На фоне прекращения тренировок мой организм решил наверстать упущенное. Я ела всё, что раньше было не дозволено, и мне становилось хорошо и спокойно. С едой было гораздо легче терпеть всеобщее «всё равно».
Мама поначалу пыталась вернуть меня в секцию, но я упиралась всеми ногами. Потом она пробовала установить мне рамки, кормить полезным и по расписанию. Ха, она даже дерзнула проверять мои домашние задания! Но как-то у неё с этим не заладилось, как и со всем, что касалось меня. В итоге она сдалась, ведь у неё были другие дела.
Мы редко виделись, ели в разное время и старались как можно меньше разговаривать. «Вы имеете право хранить молчание. Всё сказанное вами может быть использовано против вас». У нас в квартире, как в послевоенные годы, был двухполюсный мир, где мы пытались мирно сосуществовать.
— Вот ещё вздумала, бросить танцы! Тебе наплевать, как я чувствую себя в обществе! — говорила она. — Жрёшь постоянно, они смотрят на меня как на мать безвольной толстухи! И не воспринимают меня всерьёз! Ты равнодушная! Ничего для меня не делаешь! Тебе должно быть стыдно!
Тогда я не знала, что не всему, что говорят мамы, нужно верить. А верила я всему без разбора. И тому, что учителя рассказывали про деление клеток, и как одноклассники оценивали мою внешность. В детстве меня часто навещала мысль, что меня удочерили. Или что мою настоящую маму похитили инопланетяне, а эту прислали взамен. Но что-то от неё во мне всё-таки было: мне тоже нравились красивые люди, и за неимением красоты у себя я пыталась это восполнить через окружение.
Четырнадцать
В школе у меня была подруга Кристина. Мы жили в соседних домах, наши мамы были знакомы, и мы знали друг друга с детства. Мы были не разлей вода, по полдня гуляли вместе (особенно когда меня деликатно выставляли за дверь), а когда приходили домой, созванивались и болтали по несколько часов. Учились в одном классе, и учителя даже разрешали нам сидеть за одной партой.
Но, к сожалению, мы выросли. Лет до четырнадцати я даже не задумывалась о красоте. Да, мама говорила, что я толстая, но разве это проблема, думала я. Ну, полновата, с кем не бывает, можно похудеть. И вообще я ещё ребёнок, «растущий организм», как говорила бабушка, мне надо расти, есть!
А вот Кристина была идеально стройна и ела без конца… Первое, второе, третье, десерт — и ничего! У неё были слегка вьющиеся светлые волосы, большие голубые глаза — всё это отлично гармонировало с худобой. В классе седьмом-восьмом мы все стали стремительно расти, кто-то вверх, я вширь. Кристина была миниатюрной, миловидной, начала краситься, а мальчики — предпринимать неловкие попытки флирта. Я гордилась, что у меня такая подруга. А когда я её звала домой, мама разговаривала с ней серьёзно, как с взрослой, и забывала обо мне. Мне только это и было нужно, ради этого минутного спокойствия я могла и потерпеть последующие «Посмотри на Кристину, как она хорошо выглядит/одевается/подаёт себя, не то что ты!».
Сама я тогда начала носить очки, которые мне, как я думала, шли. Потихоньку выросла до метра семидесяти, мне нравилось быть высокой, но вот стремительно появляющиеся округлости умаляли мою радость. Это не входило в мои планы. Я не понимала, что со мной происходит. Я хотела быть худой, незаметной, прятаться за швабру… Смотрела на Кристину, на других — худые, тонкие, полупрозрачные.
Но тогда я была уверена, что мы все безобидные дети, все разные, зачем с кем-то себя сравнивать? Да, мама не считает меня красивой, но может, кто-то другой посчитает? Я даже решила позвать гулять мальчика, который мне нравился. Его звали Даня, он сидел на последней парте, был высоким спортсменом, много смеялся и нравился всем без исключения, даже учителям. С тех пор, как он пришёл в наш класс, я старалась чаще проходить мимо его места (я сидела на первой парте, потому что была слепее Поттера), но безрезультатно.
Кристина постоянно спрашивала меня, почему я ни с кем не гуляю, у неё-то поклонников было хоть отбавляй, она даже жаловалась, что не успевает встречаться со всеми, и предлагала поделиться. Но я всё ей прощала, потому что была очарована и верила в благородство красивых людей (считая маму печальным исключением). Я рассказала ей про свои неловкие попытки обратить на себя внимание Дани. Кристина внимательно выслушала и посоветовала действовать.
— Пригласи его сама погулять после школы, — участливо предложила она.
Пару дней я мучилась от нерешительности, а потом Кристина заболела, и ко мне подсадили Даню. Лучше бы я сама заболела в тот день.
Я не успела опомниться, как он бросил на парту свою неопрятную тетрадь, тут же попросил у меня ручку. Я сидела весь урок как на иголках. Старательно делала вид, что ничего не происходит, что никто мне не нравится и вообще я увлечена решением уравнений. В конце урока я небрежно (как мне казалось) спросила его:
— Может… погуляем после школы?
— С такой уродиной? — ответил он громко и засмеялся на весь класс.
Когда я позвонила Кристине вечером, она почти ничего не сказала. Долго молчала. Я подумала, как же сильно она болеет. А когда она пришла в школу на следующий день, то села почему-то за последнюю парту. При встрече сдержанно здоровалась и проходила мимо. Потом я видела, как они с Даней держались за руки, а когда увидели меня, громко засмеялись.
Если раньше я была обычной невидимой мышью в очках, то теперь очень даже видимой и некрасивой. Эта добавочная стоимость мне не очень нравилась. По дороге домой я думала, как себя ненавижу. Почему я не Кристина, почему такая, какая я есть? Ей бы никто не посмел сказать такое. Она была не красавица, но её миловидности, обожаемой мальчишками, и непринуждённого обаяния хватало для того, чтобы ей всё сходило с рук. Она была так самовлюблена, что и другие верили в её восхитительность. Где учат любить себя, господа? Дайте адрес, что ли.
Тем временем дома меня ждала любящая мать.
— Что с лицом? Нечего мне тут рожи корчить. Опять чем-то недовольна?
— Со мной Кристина не разговаривает, — по глупости рассказала я.
— И правильно, ты ей не подходишь. Ты себя в зеркало видела?
«Толстая корова», — говорили ее глаза. Она тяжело вздыхала, даже если заставала меня с яблоком в руке или просто в радиусе кухни. Когда я входила в комнату, они с «белым воротничком» демонстративно смотрели программы про худеющих или пластическую хирургию и с серьёзными лицами обсуждали, как же мне «помочь».
В тот вечер мама больше не обращала на меня внимания, и слава богу. Я закрылась в своей комнате, легла на кровать и погасила свет. Я бы и рада поплакать, только как-то не получалось. Я стала думать, что со мной не так. Ночью мне снилась Кристина, она хохотала и тыкала в меня пальцем. И Даня там был, смеялся вместе с ней.
После этого я стала знаменитостью. Но за этот титул никто не хотел со мной соревноваться.
— Смотри, какие очки!
— Зато какая задница, как она только помещается на стул!
— Вот это сиськи, а ей точно четырнадцать?
Девчачьи, мальчишечьи, даже учительские пары глаз посматривали на меня исподлобья, сверху вниз и обратно. На меня, потом на телефон. Было чувство, что меня раздевают.
В золотой век нашей дружбы мы с Кристиной фотографировались в купальниках у меня дома, болтали про надвигающиеся каникулы. Она разубеждала меня, говорила, что я совсем не толстая, что вот такой фасон купальника мне пойдёт. Я надевала, она фотографировала, показывала мне. Мне даже не пришло в голову попросить её удалить что-то. Там была я одна, была и с ней — чтобы был виден масштаб трагедии. И виден он был теперь всем.
Я быстро выросла, и мать часто приходила пораньше, чтобы неожиданно застать меня за чем-то развратным. По её меркам, я должна была обязательно кого-то водить в дом. И когда она так врывалась, не предупредив, а я мыла посуду вместо того, чтобы прятать в шкаф малолетних (или сорокалетних) ухажёров, неоправданные ожидания злили её ещё больше.
Я стала играть в баскетбол, надеясь избавиться от ненавистных женственных форм и килограммов. Играла не очень хорошо, но так можно было отвлечься. У меня плохо получалось сформулировать, что я чувствовала, однако эти чувства мне точно не нравились. В школе один мальчик нюхал газ и умер. Никто точно не знал, случайность это или нет. «А ведь это выход», — подумала я. Но я не знала, где достать газ, поэтому решила запретить себе чувствовать. Нет чувств, нет проблемы.
Пятнадцать
— Хорошая ночь!.. — послышалось сзади.
