Buch lesen: "Розовый стикер"
От автора
Что такое любовь?
Диагноз? Приговор? Счастье? Страдание?
Почему все говорят, что это светлое чувство, но большинство страдает?
Задаю себе этот вопрос и понимаю: нужно ответить.
Если скажу, что любовь – это личные границы, уважение в любом виде – и к тебе, и к твоим интересам – размеренные шаги навстречу друг другу и безопасность… Мне скажут: да, это так. И продолжат верить, что у них все хорошо. Продолжат верить, что жить в страхе (моральном или физическом) – это нормально. Потому что бывает и хуже.
А если я скажу: нет. Бывает и лучше.
Ты махнешь рукой и скажешь, что я много хочу.
Наверное, много. Если свобода и принятие – это много… то я кивну.
Олли пришла внезапно. И подвинула другие рукописи. Просто сказала: «Прости, Дин, людям нужна моя история. И я наконец-то готова».
«Розовый стикер» – это история о женщине, которая научилась дышать и слышать себя. Которая перестала путать любовь с жалостью. Которая поняла: любовь – это не «без него я умру», а «я его выбираю».
И этот стикер – ее флаг. Поражения и победы.
Если ты, прочитав это, задумаешься: «А я? А у меня так? Что имеет в виду автор?» – читай. Открывай и читай.
Это не книга. Это терапия.
Возможно, у тебя появится еще больше вопросов. Но это к лучшему. Значит, ты, как и Олли, перестала задерживать дыхание.
С любовью,
Дина Карат.
Автор, который всегда ищет выход.
P.S. Она его нашла.
Эпиграф
Блокнот, ручка, крепкий чай,
Спазм глубоко, в горле где-то,
Закрываю глаза невзначай
И вижу холодное лето.
Чай остыл, кружка пуста.
Я налила текилу.
Сижу, считаю вслух до ста,
Чтоб сердце не сильно ныло.
На десяти сбиваюсь,
Вижу тебя – и в дрожь.
Больше не убиваюсь,
Достаю виртуальный нож.
Я смеюсь.
Твой взгляд уже ноль,
От касаний совсем не дрожу.
Я ножом изымаю боль,
Теперь я с тобой дружу.
Зачем?
Жить, умирать, дышать?
Чувствовать злость и усталость?
Зачем вечерами кричать?
Все равно ничего не осталось.
«Хватит, может?»
Снова кричу я вслух.
Но разве это поможет,
Когда жизнь состоит из разрух?
Кричу в пустоту, где темно.
А пульс…
Бьется, кажется, даже в пятках.
И всё.
Успокоилась, теперь всё равно.
Живи сам в пустоте и загадках.
(Олли Варге).
Часть 1
Глава 1. Настоящее
Сквозь сон я ощутила холод. Рука сама потянулась искать одеяло, но пальцы только скользнули по простыне – пусто.
Пришлось открыть глаза.
Мое одеяло лежало на Кайле. Он спал на боку, подмял его под себя, зажал коленями, даже во сне не желая делиться. Муж, с которым мы живем десять лет, а знакомы и того больше – пятнадцать. Срок, чтобы изучить человека вдоль и поперек. Но только не Кайла.
Я улыбнулась. Нехорошо так. Зло. И губам стало больно – они пересохли.
«Как же ты меня бесишь».
Не из-за одеяла. А из-за того, что за пятнадцать лет он так и не запомнил простых вещей. Что я просыпаюсь от холода и не могу уснуть. Что летом пью чай без сахара, а зимой кладу две ложки. Что люблю тишину, а он вечно создает шум.
Что я… какого черта я думаю об этом в пять утра?
Я свесила ноги с кровати и просидела так несколько минут, глядя, как за окном едва начинают сереть крыши соседних домов. Потом посмотрела на Кайла. Его лицо во сне было спокойным, даже красивым – те же черты, что пятнадцать лет назад. Но они больше не заставляли мое сердце биться чаще. Сейчас оно молчало. Розовые очки давно слетели, разбились, и стекла кто-то вытоптал в пыль. Этот кто-то сладко спал, завернутый в мое одеяло.
Кайл не хороший и не плохой. Он просто такой, какой есть. И я такая, какая есть. Бабочки из живота улетели, и с ними исчезла охота на компромиссы. Наш дом стал нейтральной территорией, где каждый тихо ведет свою войну.
Я не хотела быть стервой, но в какой-то момент стало невыносимо быть удобной. Просто захотелось стать собой. Но собой я не стала, а превратилась в ту, про которую говорят: «Сама виновата, вот поэтому муж и ушел». Мой не ушел. Но и со мной не был. Мы спали под одним одеялом, и все.
И самое интересное: мне было плевать, засматривается ли он на других женщин. Я на себя-то забила – что уж там про Кайла. Оправдываю? Вернее, говорю фактами.
Но я очень хорошо помню тот момент, когда что-то сдвинулось. Когда регулятор с отметки «хорошая жена» переполз на «женщину, которой все равно».
Моя первая беременность. Единственная. Несостоявшаяся.
Он сказал сделать аборт. Спокойно. Рассудительно. Глядя не на меня – в окно. Где-то внутри тогда щелкнуло, но поняла я это поздно. Когда все было кончено. Когда я согласилась.
А ведь это должна была быть дочь. Ей было бы десять. Столько же, сколько лет нашему браку.
Я снова посмотрела на Кайла и вышла из комнаты. В груди что-то сжалось – то самое место, где должна была быть она. Пустота имела вес. Я тащила ее на кухню, как чемодан без ручки.
На кухне поставила чайник, уставилась в окно, где над серыми крышами поднималось бледное солнце. Пальцы машинально взяли банку с растворимым кофе. Потому что нет сил возиться с туркой. Все равно потом забегу в кофейню за нормальным.
На колени запрыгнул Наполеон – белый, пушистый, наглый. Он совсем не ручной и ластится, только когда миска пуста. Прямо как муж. От этого сравнения стало не по себе.
– Жди Кайла, – я скинула кота. – Он покормит.
– Мя-а-а, – возмутился он, глядя на меня с укором.
– Ладно. Сейчас что-нибудь соображу. Только не ори.
Как же меня раздражает этот противный голос. Не то чтобы я ненавижу животных – бесит конкретно этот кот. Потому что его принес Кайл.
Налила молока, накрошила колбасы. Он впился в миску, забыв про меня. Я смотрела на его урчащую спину и думала: вот и вся любовь – пока ты кормишь.
В ванной мельком глянула в зеркало и отвернулась. Темные круги под глазами, волосы, завязанные в небрежный хвост, никакого маникюра, никакого макияжа. Серая мышь. Меня это устраивало. Меньше внимания – меньше забот. Кайл давно потерял ко мне интерес как к женщине. Так же, как и я к нему.
Офис был в часе ходьбы. Я решила идти пешком – хотелось подумать. О жизни, о себе, о том, что ждет дальше. Надела наушники, спрятала под волосами. Волосы сегодня не завязывала – просто распустила и пошла. Оставила только резинку на запястье, как напоминание об утре.
Очередной трек про любовь. Я в нее уже не верю, но слушаю. Это так на меня похоже – жить вразрез со своими принципами. Наверное, где-то в глубине души надежда еще тлела. Иначе зачем слушать?
Офис виднелся издалека – серая коробка с тонированными стеклами. Как же я ненавижу это место. Почему я здесь работаю? Платят много, начальство уважает – больше причин нет. Но этих, кажется, достаточно.
Есть еще одна причина – та, которую я не озвучиваю. Страх. Страх выйти из зоны комфорта, где все знакомо, где не надо ничего менять. Мне удобно быть такой, жить так. Если я поменяю хоть что-то, мой привычный мир даст трещину.
Перед офисом я свернула в знакомую кофейню. Здесь я не изменяю себе. Надо же за что-то держаться.
– Шоколадный капучино, большой, пожалуйста, – я зевнула, прикрыв рот рукой.
Бариста взбивал молоко медленно, со сноровкой художника. Я смотрела, как поднимается пена, и думала: вот он, мой утренний ритуал. Единственный, который я себе позволила. Опоздаю? Ну и что. Черт возьми, мир подождет, пока я возьму себе кофе. И эта назойливая Джан – тоже.
С бумажным стаканом в руке, согревая ладони, я подошла к стеклянным дверям.
– Ола! – знакомый голос ударил со спины. – Ола!
Я обернулась.
Мару стояла с недовольной гримасой, но глаза смеялись. Она выглядела сногсшибательно: красная юбка-солнце, черные шпильки, белая блузка с декольте. Легкий макияж, уложенные кудри. Мару – двадцать пять. Я до сих пор не понимаю, зачем ей в подруги такая, как я. Рядом с ней всегда чувствую себя ущербно. Но молчу – чтобы не обидеть ее и себя заодно.
Вытащила наушники, придерживая стакан локтем.
– Привет, Мар. Музыку слушала, прости.
– Ты распустила этот свой хвост, – она приподняла мои волосы, и те упали на плечи. – Это хорошо. Теперь бы тебя накрасить… – сморщила носик, глядя на мой стакан. – И кофе опять из «Лаванды»? Там же очередь с утра!
Я пожала плечами. В лифте, среди накрашенных кукол, чувствовала себя главной безвкусицей. Но в пол не смотрела. Нагло пила кофе.
На этаже нас встретил охранник Гло. Он улыбнулся мне, кивнув на стакан:
– Все правильно, Олли. Себя баловать надо.
Я улыбнулась ему в ответ. Его одобрение почему-то всегда было важнее, чем ворчание Джан.
В открытом пространстве пахло типографией, свежими сплетнями и горелым кофе – тем самым, что заботливо покупал для нас директор. Я ненавидела этот запах. Мой капучино был тихим бунтом. Каждое утро.
– Олли! – Джан уже поджидала у моего стола, руки скрещены, взгляд укоризненный. – Прекрасное утро для прогулки?
– Чего тебе?
– Ты опоздала. На одиннадцать минут. Третий раз за неделю. Ты же знаешь, как босс относится к дисциплине.
Я сделала глоток кофе. Медленно, глядя на нее поверх стакана. Поставила на стол.
– Знаю. Пробки. Общественный транспорт…
– Пробки? – она закатила глаза. – Ты живешь в десяти минутах ходьбы. Или в «Лаванде» тоже пробки?
Я промолчала. Что ей сказать? Что я просто стояла и смотрела, как взбивают молоко, потому что не хотелось сюда идти? Бесит, что все знают обо мне всё. Всегда.
– Ладно, – она вздохнула, будто делала одолжение. Она ведь и правда его делала. – На первый раз прощаю. Но если еще раз…
– Поняла.
Она ушла. Я смотрела ей вслед и считала до десяти. «Один», – стало легче. Мысленно показала ей средний палец и отпустило окончательно.
Я села за компьютер. На самом деле уже сбилась со счета, какой это был «последний раз». У Джан были причины строить из себя начальницу. Спать с директором – довольно веский аргумент, чтобы делать из коллег подчиненных.
Мой уголок выглядел так же уныло, как и мое настроение: серый стол, стопка бумаг и фотография в рамке – та самая, где мы с Кайлом еще улыбаемся друг другу. Я давно собиралась ее убрать, но руки не доходили.
Я уставилась в монитор, обхватив теплый стакан. Строки текста мелькали перед глазами, но смысл ускользал. Мысли возвращались к утру, к Кайлу, к сладкому вкусу во рту и к тому, чего уже не будет.
– Олли, – голос Мару раздался над ухом. – Ты в порядке?
Я вздрогнула.
– Да. Просто задумалась.
Она придвинула стул, села рядом, понизила голос:
– Ты сегодня какая-то другая. Даже волосы распустила. Что случилось?
Я запнулась, подбирая слова:
– Просто… чувствую, что что-то должно измениться. Не знаю, с чего начать.
Она кивнула, будто ждала.
– Иногда достаточно просто сделать шаг. Хоть маленький. Хоть в сторону. Главное – не стоять на месте.
«Однажды я уже шагнула в сторону», – подумала я. «И упала в пропасть. Оттуда до сих пор не выбралась».
Но говорить не стала.
В ее глазах было столько искренности, что на секунду захотелось выложить все: про Кайла, про ту беременность, про ощущение, что жизнь проходит мимо. Но промолчала. Слова казались слишком пустыми.
– Спасибо, – выдавила я.
Она улыбнулась, похлопала меня по плечу и встала:
– Если что – я рядом. И не вздумай снова прятаться за хвостом. Волосы тебе идут. Даже Тео это заметил.
Она кивнула в сторону дверного проема, где мялся Тео, не решаясь войти.
– Тео, ты что-то хотел? – позвала я.
Он вошел, неловко переступая с ноги на ногу:
– Джан просила передать, чтобы ты зашла к ней.
Я удивилась:
– С каких пор ты выполняешь ее поручения?
Он пожал плечами. Мне стало жаль его. Тео Лан был на два года младше меня, типичный айтишник: молчаливый, стеснительный, вечно погруженный в программы. Он не умел говорить «нет», и в этом я находила с ним родственную душу. Я жалела себя через него, и от этой мысли стало мерзко.
– Хорошо. Что-то еще?
Он покачал головой и вышел.
В этот момент по офису прокатилась волна – все зашевелились, зашептались. Поднимаю глаза и вижу: в приемной стоит новый директор.
Высокий, подтянутый. В дорогом костюме, который сидел идеально. Рядом суетился наш прежний начальник.
Джан смотрела на него не отрываясь. Я – тоже. Но по другим причинам.
– Ого, – вырвалось у меня. Я невольно выпрямилась.
Мару вернулась к столу, кивнула в сторону приемной:
– Ричард Хью. Говорят, с новой стратегией. Перемены будут.
Перемены. Слово, от которого всегда становилось не по себе.
Он прошел мимо, кивая на ходу. Взгляд скользнул по мне – секунда, не больше.
Я отвела глаза. А когда подняла снова – он уже смотрел в другую сторону.
Или мне показалось?
– Ну что, – Мару подмигнула. – Сейчас начнется.
Через десять минут по внутренней связи раздался голос секретаря:
– Все сотрудники, просьба собраться в конференц-зале на экстренное собрание.
Я вздохнула, закрыла отчет и поднялась. Придется слушать, как все изменится. Два года назад я это уже слышала. Изменился лишь кофе – стал еще хуже.
В зале было душно. Все перешептывались. Новый директор вышел на сцену, окинул взглядом зал и заговорил. Спокойно, жестко, без лишних слов.
– Я понимаю, что для вас я человек новый. Но цель одна: вывести компанию на новый уровень. Больше эффективности, ответственности, возможностей для тех, кто готов расти.
Пауза.
– Первое – отчетность. Бухгалтерия переходит на новую систему. Сроки сжатые. Кто не справится – будем разбираться.
Я сглотнула. Новая система. Сжатые сроки. Знакомый сценарий, от которого мурашки.
И вдруг – странное, дурацкое чувство. Теплое, вопреки всему. А что, если это шанс?
– Но, – он улыбнулся, – я верю: среди вас есть те, кто справится. И даже превзойдет ожидания.
Отметила, что улыбка ему идет. Но, честно, похож на мужчину с обложки журнала. Вроде красив, но слишком искусственный.
Собрание закончилось. Мару поймала мой взгляд, тихо сказала:
– Ну что, Олли. Похоже, твой маленький шаг только начинается.
Я кивнула. В голове уже крутились цифры, сроки, возможные ошибки.
Звонок телефона прервал размышления. На экране – «Кайл».
– Да?
– Олли, – он всегда звал меня полным именем. – Ты забыла, что сегодня ужин с родителями? В семь.
Я закрыла глаза. Точно. Забыла. Все вылетело из головы.
– Прости. Не отметила.
– Ты в порядке?
Беспокоится? Попыталась вспомнить, когда это было в последний раз. Не вышло. Наверное, показалось.
– Да. Буду вовремя.
Нажала отбой. Руки слегка дрожали. Ужин с родителями. Еще один спектакль в роли «счастливой жены».
Взгляд упал на фотографию в рамке. Я взяла ее, повертела в руках. Потом перевернула лицом вниз. Пусть лежит так, как напоминание. Или как вызов.
Часы на стене отсчитывали минуты до вечера. Я открыла новый документ – уже по новой системе – и попыталась сосредоточиться.
– Олли! – голос Джан раздался у самого уха. – Отчет по проекту новых приложений? Начальник хочет его к концу дня. И учти – теперь все по новым стандартам.
– Сейчас найду.
– И кстати, – она задержалась в дверях, – не забудь про ужин. Все знают, как его родители любят пунктуальность.
«Его» засело в голове. Его родители, его квартира, его машина, его нормальная жизнь. А что имела я? Жалостливые взгляды и работу бухгалтера. Ах да. Еще низкую самооценку. Пожалуй, это главное достижение.
Я кивнула, не поднимая глаз. Когда она ушла, откинулась на спинку кресла и закрыла лицо руками. Пять часов до ужина. Пять часов, чтобы собрать себя по кусочкам. В прошлый раз я собирала себя десять лет, и до сих пор не собрала.
Телефон пискнул. Мару:
«Если что – я в соседнем кафе. Спасу от семейного ада. Просто подмигни».
Я улыбнулась по-настоящему. Не оттого, что здесь сплетни быстрее, чем я пью кофе. А потому что Мару всегда за меня. Даже если весь этот гребаный офис – против.
Может, не все так плохо. А может, просто показалось.
Вечером будет ужин. Но это потом. А пока – пять часов.
Пять часов, чтобы просто дышать.
Глава 2. Прошлое
В этот день я отпросилась с работы пораньше. Сказала – голова болит. Врать не пришлось – от волнения кружилось все внутри и слегка подташнивало.
Забежала в кондитерский, взяла большой торт с кремовыми розами. Кайл такие любил. Я – нет. Но разве это важно?
Шампанское – хорошее, мы уже не студенты. И розовые стикеры зачем-то купила. Дурацкая идея – я знала, но остановиться не могла.
По дороге домой смотрела на этот розовый прямоугольник и думала: почему розовые? Срок был маленький, я не знала, кто там. Но была уверена – дочь. Почему-то розовый.
Дома зажгла свечи. Руки дрожали. Не только они, я вся. Поставила два бокала, надела темно-синее платье – то самое, с вырезом, под которым он любил проводить пальцами. От этой мысли я улыбнулась. Волосы уложила, оставила распущенными. Подкрасилась. Стояла перед зеркалом и улыбалась своему отражению, как дура. Уже скулы болели от напряжения.
– Олли, ты будешь мамой.
Сказала вслух – и сама испугалась. А потом засмеялась. Страшно и сладко одновременно.
Кайл пришел в одиннадцатом часу. Хмурый, усталый. Пиджак даже не повесил – бросил на спинку стула, и я сразу поняла: у него проблемы. А я здесь с тортом, со своими дурацкими стикерами и радостью, которая сейчас явно не вовремя.
– Что празднуем? – спросил он, даже не глядя на стол.
– Есть повод.
– Повод?
Я отрезала кусок торта. Руки дрожали, нож ходил ходуном. Из крема торчал розовый стикер – я полчаса рисовала эту малышку. Голова кружочком, руки палочками. Смешно. Господи, как смешно. А мне ведь не восемнадцать.
– Олли, это что? – он, наконец, посмотрел на стикер.
– Открой.
Он развернул. Смотрел долго – но как будто сквозь. А потом поднял на меня глаза.
Сначала я ничего не поняла. Растерянность – это нормально, я и сама растерялась, когда тест показал. Но потом он понял. И в его глазах появилось что-то другое. Не радость. Не удивление. Что-то тяжелое, чужое.
Ужас.
Мы молчали. Я следила за стрелкой часов, висящих сзади Кайла. Пять минут. А я все еще перевожу взгляд с его глаз на часы и обратно. По ощущениям – вечность. Не могу больше ждать.
– Ты будешь папой, – выдохнула я.
Улыбалась. А внутри все оборвалось. Потому что он не улыбнулся в ответ.
Он медленно встал. Или у меня мир замедлился, как в видео, когда хочешь детально рассмотреть все. Выходит из-за стола, подходит к двери и выходит, даже не обернувшись.
Я осталась одна. Смотрела на его нетронутый бокал, на свечи, на торт, который начал оседать под собственной тяжестью. Ждала чего-то. Может, чуда. А может, ничего не ждала.
Минуты тянулись, потом часы. Свечи догорели. Шампанское выдохлось. Я сидела в темноте, обняв колени, и смотрела в одну точку. Она плыла, а я ловила. Странно: глаза сухие.
Потом взяла бутылку и выпила. С горла. До дна.
Он вернулся под утро.
Я услышала, как щелкнул замок. Этот звук врезался в тишину, как пощечина. Потом шаги в коридоре – тяжелые, пьяные. Он споткнулся о мои туфли, те самые, что я скинула вчера, когда прибежала счастливая и уставшая от собственной глупости. Выругался. Тихо, матом.
Я сидела на кухне. Все еще в том же темно-синем платье, которое выбирала специально для него. Волосы растрепались, тушь, наверное, потекла, но мне было плевать. В руке – пустая бутылка из-под его шампанского, выпитая залпом. Смотрю на нее – мы похожи. Я тоже пустая.
За окном серело небо. Город просыпался – где-то лаяли собаки, где-то хлопнула дверь машины. Нормальные люди начинали свой день, а я сидела в темноте и ждала, когда войдет муж.
Он вошел.
Я подняла глаза и замерла.
Рубашка на нем была та же, в которой он ушел вчера. Белая. Дорогая. Я ее гладила позавчера, стоя у доски, и думала о том, как мы будем стареть вместе. Но сейчас на воротнике, у самой шеи, цвело пятно. Ярко-малиновое. Чужая помада.
Я смотрела на это пятно и чувствовала, как внутри что-то отмирает. Не с болью – тихо, беззвучно. Просто перестает быть.
Странно. Раньше думала: буду кричать, устраивать истерики. А я молчала и делала выводы, а еще размышляла. Будет ли он оправдываться, когда проснется? Изменит ли свое решение? Скажет ли «извини»?
Я ждала, что он посмотрит на меня. Хотя бы мельком. Хотя бы украдкой. Но он небрежно скинул туфли посреди коридора и прошел в спальню. Потом рухнул на кровать так, что заскрипели пружины. Через минуту я услышала храп.
Я перевела взгляд на стол. Там стоял бокал – тот самый, из которого хотела с ним чокнуться. Я опрокинула его час назад, когда вставала за бутылкой. Он упал и разбился. Осколки валялись на полу – острые, прозрачные, красивые в своем равнодушии.
Смотрела на них и думала: вот так и я. Острая, прозрачная и никому не нужная.
Потом перевела взгляд на окно. За стеклом серело утро. Город просыпался, люди пили кофе, слушали радио, строили планы. А я сидела в темноте, в том же платье, с пустой бутылкой в руке, и смотрела в одну точку. Она больше не плыла.
Мир не рухнул. Он просто остановился.
Проснулся он поздно. Вышел на кухню бледный, с тяжелой головой. Налил воды. Пил медленно, глоток за глотком, стоя спиной ко мне.
– Кайл.
Не обернулся.
– Кайл. Поговори со мной. Пожалуйста.
Поставил стакан в раковину. Громко, но тот не разбился. Обернулся. Лицо – помятое после сна, слегка отекшее. Мне стало его жаль.
– О чем нам говорить, Олли?
Если бы голосом можно было резать колбасу, вышли бы идеальные куски. Каждая буква, как порез. Глубокий. До мяса. Как будто я спросила, что на ужин. Это всего лишь чья-то жизнь.
– О ребенке! – закричала я. – О нашем ребенке! Ты ушел, ты всю ночь…
– Я был в шоке. Мне надо было подумать.
«А я не была?»
– Всю ночь думал? – голос дрожал внутри, снаружи – кричал. – С чужой помадой на воротнике?
Он промолчал. Даже не посмотрел на воротник. Выпил воду залпом, и его взгляд упал на мой живот – как на раздражающую дверцу шкафа.
– Мы не готовы.
Я смотрела на него, как ребенок, которого обманули. Он не обещал. Я сама решила, что ему это нужно. Не нужно. Дура.
– Что?
– Денег нет. Квартиры нет. Ты карьеру начала. Я – тем более. Это… несвоевременно.
Каждое слово падало в тишину, камень за камнем. А я ходила, собирала, ломала ногти.
– Мы справимся, – сказала я. Сама не веря, но пытаясь. – Люди справляются. Вместе.
– Не будь наивной.
Я знала этот тон. Так он говорил, когда я потеряла кошелек. Кайл в ярости.
– Ребенок – это не щенок. Двадцать лет ответственности. Мы загубим себе жизнь. Оба.
Он подошел к столу, взял тот самый розовый стикер, где я рисовала дочку. Голову кружочком, руки палочками. Смял в тугой шарик и выбросил в ведро, глядя мне в глаза.
Я смотрела на его пустую ладонь. На ведро. На свой дурацкий рисунок, который только что перестал существовать. И не верила. Думала, что это кошмар и я сплю, пока не ощутила мокрую каплю на груди.
Я нашла ее пальцем. Мокро. Улыбаюсь.
Ведро было пластиковое, белое, с откидывающейся крышкой. Я сама его покупала в супермаркете год назад, когда мы въехали. Выбирала под цвет кухни. Глупо. Кому какое дело, какого цвета ведро, в которое потом полетит твоя жизнь?
Стикер упал лицом вниз. Моя дочка – головой в мусор. Я смотрела на эту белую крышку и думала: туда же пойдут очистки от картошки, яичная скорлупа, кожура от бананов. Чайные пакетики. Использованные салфетки.
А сейчас там лежит она. Вперемешку с мусором.
Почему-то это добило сильнее, чем все его слова. Сильнее, чем помада на воротнике, храп из спальни и даже смерть матери.
Я смотрела на ведро и не могла отвести взгляд. Там, под крышкой, в темноте, лежала моя девочка, но я ничего не могла сделать. Даже достать и похоронить по-человечески. Только смотреть.
Просто мусор.
Просто ошибка.
Щеки покрылись водой. Я не сразу поняла, что плачу. От этого было унизительнее всего. Только конвульсии – откуда-то из груди, где раньше была капля.
– Есть простое решение, – сказал он, глядя в ведро, не на меня. – Современное. Безопасное. Ты сделаешь аборт. Забудем эту ошибку. И продолжим жить как раньше.
Слово «аборт» ударило в грудь. Кажется, я ощутила его в спине, хотя стояла лицом к Кайлу.
– Ошибку?
– Да. – Он, наконец, посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было злости или ненависти. Только удобная, спокойная жестокость. – Ошибку. Сделай это, Олли. Для нас. Или ты хочешь растить его одна? Без отца? В нищете? Ты на это готова?
Это был не вопрос. Ультиматум. Хотелось сделать выбор, но его не было. Кайл не дал его. Даже иллюзию выбора – не дал.
Он поставил меня между ним и ребенком, и знал, что я выберу. Потому что помочь некому. Мать умерла, отец спился, других родственников нет. Я одна. У меня есть только он.
Мое божество. Кайл Варге.
Я посмотрела на ведро, на смятый стикер, на торт, который уже заветрился, на свечи, которые догорели вчера. И умерла. Живые тоже бывают мертвыми. Просто по-другому.
Тишина была долгой. Я даже не знаю, сколько так просидела – минуту, пять, вечность.
– Хорошо, – сказала я.
Вру. Говорила не я. Другая Олли. Вчерашнюю – только что убили. Без оружия или яда, всего одним словом – аборт.
– Я сделаю.
Я сказала это не потому, что поверила ему. А потому, что в тот момент поняла: того человека, от которого я хотела этого ребенка, больше нет. Он исчез вчера вечером, когда вышел за дверь. Потом перестал существовать, когда сказал это. Но может, его никогда и не было.
Как и вчерашней Олли. Она сгорела вместе со свечкой.
Он кивнул удовлетворенно и вышел.
Я слышала его шаги – сначала по коридору, потом скрипнула дверь спальни. Щелчок – он лег. Через минуту, наверное, уже спал. Спокойно. Без снов. Без меня.
А я осталась сидеть. В комнате было тихо. Только холодильник гудел где-то на кухне, и часы тикали на стене. Я их ненавидела всегда – этот мерный, тупой звук. Тик-так. Тик-так. Будто жизнь уходит, а ты даже не заметила.
За окном серело утро.
Смотрю на небо – серое, плоское, равнодушное. Таким же было его лицо, когда он говорил про «простое решение». Таким же был его взгляд, когда он смотрел на мой живот, как на мебель.
Город просыпался.
Я видела, как зажглись окна в доме напротив. Кто-то включил свет на кухне – молодая женщина, кажется, мы иногда сталкивались магазине «На углу». Она наливала чай. Муж подошел сзади, обнял, поцеловал в макушку. Она засмеялась.
Я смотрела на них и не чувствовала ничего. Мертвые не умеют чувствовать.
Ни зависти. Ни злости. Ни боли. Пустота была такой плотной, что я могла бы потрогать ее руками. Сижу, смотрю в окно, а внутри – только гул, как после взрыва, когда закладывает уши.
Только тише.
Я не искала решения или виноватых. Просто факт. Просто смерть. Просто я.
Где-то там, в этом просыпающемся городе, люди ехали на работу, пили кофе из картонных стаканов, слушали радио, злились на пробки, строили планы на вечер. Жили.
А я сидела в темноте, в том же дурацком платье, с пустой бутылкой под столом, и смотрела, как они живут.
Я не знала, сколько просидела так. Может, час, может, два. Солнце поднялось выше, тени стали короче, а я все сидела. Тело затекло, но шевелиться не хотелось. Казалось, если я встану – что-то случится. Мир сдвинется или я рассыплюсь. Или все сразу.
В голове было пусто. Ни мыслей, ни планов, ни надежд. Только одно – как заноза, которую не вытащить:
Кайл знал.
Он знал, что я сделаю. Знал, что выбора нет. Знал, что я одна. И ничего не изменил. Просто кивнул удовлетворенно и ушел спать на кровать, где скрипят пружины. Наверное, им тоже больно.
Я смотрела на часы. Тик-так. Тик-так.
Ему все равно.
Глава 3. Настоящее
Собрание закончилось. Люди выходили из конференц-зала, перешептывались, кто-то уже строчил в телефоне – наверное, сливал новости знакомым. Я смотрела на них. Новости здесь разносятся быстрее, чем мой мозг успевает их переварить.
Я шла к своему столу и чувствовала спиной взгляды. Новый директор. Новая система. Новые возможности. Когда-то я в них верила и думала, что возможности открываются тем, кто их заслуживает. Теперь знаю: возможности – это просто другое название для проблем, которые еще не случились.
Или старые проблемы, только с другой стороны.
Мару догнала меня у лифта, схватила за локоть. Я даже не слышала, как она подошла. Наверное, я вообще ничего не слышала последние полчаса. Была где-то не здесь.
– Эй. Ты как?
Я моргнула. Слова доходили медленно, будто в уши положили вату и протолкали до самой перепонки. Несколько секунд – и только тогда я поняла: она спрашивает. Беспокоится. Смотрит так, как смотрят на больных или на очень уставших.
– Нормально.
– Ты выглядишь так, будто сейчас упадешь.
– Не упаду.
Она посмотрела на меня. Прищурилась. Потом вздохнула – тем особенным вздохом, каким вздыхают, когда понимают, что человек не скажет правды, даже если ее пытать.
– Ладно. Я в кафе, если что. Тот же столик у окна. – Она сжала мой локоть. – Просто подмигни и я приду.
Я кивнула. Знала, что придет. Мару из тех, кто приходит – даже когда не просят, даже когда уже поздно. Это врожденное качество. Жаль, не все его имеют.
Она ушла, а я осталась стоять у лифта, глядя на закрывшиеся зеркальные двери. В них отражался коридор, лампы дневного света, пожарный щит с красным ящиком. И я – маленькая, серая, с растрепанными волосами и пустыми глазами.
Мару хорошая. Слишком хорошая для этого офиса, как, впрочем, и для меня. Иногда кажется, она дружит со мной из жалости. Потому что я та, кем она боится стать в будущем. А иногда – что без нее я бы уже развалилась. Рассыпалась на кусочки прямо здесь, у этого лифта, и никто бы даже не заметил. Подмели бы и выкинули в ведро.
Пригладила волосы. Провела ладонью по затылку, пытаясь пригладить то, что давно уже не приглаживалось. Не помогло. Плевать. Пусть торчат.
В голове было пусто – только гул, как тогда – тем утром, когда я сидела на кухне и смотрела на осколки разбитого бокала и думала, что вот она – моя жизнь. Стеклянная и разбитая.
В детстве я разбила фарфоровую чашку и пыталась приклеить кусок. Получилось. Но со временем он снова отклеился. Обманывать себя можно. Но зачем?
«Не думай об этом», – сказала я себе. – «Работай».
Работа всегда спасала. От мыслей, воспоминаний, от необходимости думать о том, что будет завтра. В цифрах было чисто и правильно. Там не было места чувствам, только сухие столбцы и выверенные формулы. Если ошиблась – переделала. Если переделала – молодец. В жизни так не работало. Ни разу.
Я села за стол, включила монитор и открыла таблицу.
Цифры – они честные. Они не врут, не предают, не уходят в ночь с чужой помадой на воротнике. Они всегда такие, какими ты их сделал. Никаких сюрпризов или иллюзий. Только точность.
Пальцы сами находили нужные клавиши, глаза скользили по строкам. Я не думала о том, что делаю – просто делала. Тело работало на автомате, пока голова была где-то далеко. Или нигде.
Час. Два. Три.
Время перестало существовать. Остались только цифры, строки, ячейки. Я могла бы сидеть так вечность – считать, проверять, перепроверять. Пока не отсохнут пальцы, не погаснет монитор и не закончится этот мир за окном. Пока я, к черту, не ослепну.
