Buch lesen: "Перезагрузка"

Глава 1. Четвёртый звонок

Телефон задребезжал в четвёртый раз за ночь, когда за окном только начинал сереть двор. Лера вынырнула из липкого сна не сразу: сухой, злой звук бил где-то рядом, потом будто перескочил в голову — туда, где уже несколько месяцев не смолкали долги, чужие голоса, недосказанные угрозы и обещания, сказанные таким бодрым тоном, что самой становилось тошно.

Она нащупала телефон под кроватью. Два пропущенных от посредницы, один — от неизвестного номера, следом короткое сообщение: «Ты где?» Лера усмехнулась невесело, отбросила аппарат на одеяло и села. В комнате было холодно. Ночью она забыла закрыть форточку, и теперь занавеска подрагивала от сквозняка, как слабый пульс.

Квартира была крошечной, на первом этаже дома, где подъезд пах сырой штукатуркой, кошачьим кормом и чужой усталостью. На спинке стула висело платье, в котором она вернулась под утро; на полу валялись ватные диски с серыми разводами косметики; на подоконнике стояла кружка с кофе, сваренным ещё вчера. В углу чернел пакет с продуктами — хлеб, пачка макарон, дешёвый сыр и корм для соседской кошки, который она обещала занести и, конечно, забыла.

В ванной она включила свет и тут же пожалела. Зеркало поднесло лицо слишком близко: смазанная тушь, серая кожа, припухший след на скуле, складка между бровями — даже спала она, кажется, с зажатой челюстью. Лера тронула синяк пальцами. Не впервые. Не самый страшный. От самой привычки мерить так — закроет ли тональный, можно ли выйти, отменять ли вечер — стало хуже, чем от боли.

Лера подставила руки под холодную воду. Держала, пока пальцы не начали неметь. Холод ненадолго собирал тело в одно место: кожа, дыхание, боль. Выключила кран — и снова услышала телефон в комнате, холодильник, ветер в форточке.

Когда-то ей нравилось слово «свобода». Оно многое прикрывало. Не надо никому докладывать, где была и с кем. Никто не спрашивает, почему пришла под утро. Хочешь — работаешь. Хочешь — исчезаешь на два дня. Хочешь — меняешь номер и одну окраину на другую. Удобная вывеска, почти приличная. Только по утрам за ней проступало другое слово — зависимость: от звонков, от денег, которые не задерживались в руках, от препаратов и случайной химии, без которых уже трудно было спать и выдерживать собственную голову.

Она закурила у форточки. Во дворе женщина тащила сонного мальчишку к машине, поправляла ему шапку и ругалась вполголоса. Из соседнего подъезда вышел мужчина с мусорным пакетом, потёр лицо, зевнул, почесал шею. Мальчишка уронил варежку, мать наклонилась за ней и тут же наступила в лужу. Лера фыркнула — коротко, без веселья — и стряхнула пепел в пустую банку из-под кофе.

Посредница позвонила снова.

— Ты жива вообще? — спросила она без приветствия.

— К сожалению.

— Не остри. Клиент ждал до трёх, устроил скандал. Ещё раз так сорвёшь — будешь разбираться сама.

Лера прислонилась лбом к холодному стеклу.

— Разберусь.

— Лера, ты либо работаешь, либо нет. Третьего варианта нет.

Третьего варианта у неё как раз было слишком много: обещания «с понедельника» обойтись без того, за что она цеплялась ночами; случайные подработки; разговоры с матерью, в которых Лера бодрым голосом врала, что всё потихоньку; просроченная квартплата; соседка, которой она должна была ключи; и странное желание однажды выключить телефон и никому ничего не объяснять. Только ни один из этих вариантов не годился для жизни.

— Сегодня вечером выйду, — сказала она и нажала отбой до того, как услышала бы ответ.

Днём она попыталась собраться. Разложила косметику на кухонном столе, протёрла зеркало, проверила наличные, написала хозяйке квартиры обещание оплатить часть долга. Потом открыла банковское приложение и долго смотрела на остаток. Цифры были смешными и унизительными. Меньше, чем она могла потратить за ночь в прежние месяцы, когда казалось, что деньги всегда можно достать, если не думать, чем именно за них платишь.

К вечеру силы кончились. Без красивого обвала: просто щёлкнуло, как лампочка в подъезде. Лера села на диван, не включая свет, и слушала, как за стеной кто-то объясняет ребёнку задачу по математике. «Если поезд выходит из пункта А…» Ребёнок всхлипывал, взрослый терпеливо повторял. Лера вдруг разозлилась на них обоих — на эту дурацкую задачу, на возможность плакать из-за дробей, на квартиру за стеной, где ещё верили: неправильный ответ можно исправить, если посидеть подольше.

Телефон снова мигнул. Сообщение от неизвестного: адрес, время, короткая приписка от посредницы. Лера прочитала, закрыла экран, открыла снова. Нужно было встать, накраситься, доехать, сделать лицо, которое от неё ждали. Она не встала. За стеной ребёнок опять всхлипнул над задачей про поезд, взрослый сказал: «Ну давай ещё раз». Лера швырнула телефон на диван, но промахнулась — он упал на ковёр экраном вниз.

Поздно ночью она легла одетой. Сон не шёл. За стеной смывали воду, в холодильнике щёлкало реле, телефон коротко вибрировал и опять замолкал. На обоях возле дивана темнело пятно старой протечки. Лера перевернулась лицом к стене и прошептала: завтра. Хоть кому-нибудь. Хоть полслова.

Утром долги никуда не исчезли. Скула ныла, посредница снова звонила, а в холодильнике лежал один подсохший кусок сыра. Лера не ответила. Достала из ящика квитанцию, перевернула её чистой стороной и написала: «Нина. Центр. Врач?» Потом зачеркнула вопросительный знак. Посидела минуту и поставила его обратно.

Соседка Галина Петровна постучала ближе к полудню — коротко, костяшками, без надежды, что ей откроют с первого раза. Лера стояла у двери босая, с кружкой воды в руке, и несколько секунд не могла вспомнить, кто за стеной умеет стучать именно так.

— Лер, ты дома? — голос был сердитый, но в нём слышалась тревога. — Я кошку покормила сама. Ты вчера обещала.

Лера открыла щёлку на цепочке.

— Забыла.

— Вижу. Ты хоть живая?

— Все сегодня с этого начинают.

Галина Петровна сунула в щель пакет с кормом, который Лера купила ещё позавчера. Женщина жила через стену, носила вязаные жилетки и всегда пахла жареным луком. Она не лезла в чужие дела, пока чужие дела не начинали греметь в подъезде после полуночи. Тогда выходила, ставила руки в боки и говорила с такой усталой властью, что даже пьяные мужики у лифта сбавляли голос.

— У тебя опять свет всю ночь горел, — сказала она. — И кто-то в домофон названивал. Я не открыла.

— И правильно.

— Правильно, неправильно… Ты мне только скажи: полицию звать надо было?

Лера хотела отшутиться, но язык не повернулся. За спиной валялись ватные диски, телефон мигал, на скуле ныла припухлость. Из комнаты тянуло кислым кофе и мусорным пакетом.

— Не надо, — сказала она. — Уже не надо.

Галина Петровна помолчала. Снять цепочку сама не могла, но пальцем постучала по двери ниже замка.

— Ты мне не дочь и не внучка, я тебя воспитывать не стану. Но если ночью кто-то будет ломиться, кричи. Я слуховой аппарат не всегда надеваю, но сковородка у меня тяжёлая.

Лера хрипло прыснула — смех вышел пустой, но всё-таки смех.

— Спасибо за сковородку.

— Не за что. И мусор вынеси. У тебя из-под двери пахнет.

После её ухода Лера поставила пакет с кормом у двери, потом подняла — кошка могла разорвать. Переставила на табурет. Табурет качнулся, пакет съехал, Лера поймала его локтем и выругалась так тихо, будто соседка всё ещё стояла за стеной.

Телефон снова мигнул. Звонила мать. Лера дождалась, пока экран погаснет. Через минуту пришло сообщение: «Лера, ты не спишь? У меня давление, потом позвоню». Она перечитала его дважды и положила телефон рядом с контейнером котлет.

Она набрала ответ: «Всё нормально. Перезвоню вечером». Потом стёрла «нормально» и написала: «Жива. Вечером позвоню». Посмотрела на слово «жива» и почувствовала, как оно нехорошо торчит в короткой фразе. Стереть не смогла.

К вечеру Галина Петровна снова вышла на лестничную площадку. Лера как раз несла мусор, в старой куртке поверх домашней футболки. Соседка ничего не спросила. Только протянула маленький пластиковый контейнер.

— Котлеты. Съешь сегодня, завтра уже не то.

— Я не просила.

— А я не спрашивала.

Лера взяла контейнер. Он был тёплый. Тепло прошло через тонкий пластик в ладонь — неловкое, почти обидное. Она переступила с ноги на ногу, прижала контейнер к боку и только тогда заметила, что мусорный пакет всё ещё висит у неё на запястье.

Вечером мать всё-таки позвонила сама. Лера вышла в подъезд, потому что в квартире сразу становилось слышно, как она врёт. На площадке горела половина лампы, другая половина мигала синеватым светом. Из почтового ящика торчала реклама окон, которые она никогда не купит.

— Лерочка, я ненадолго, — сказала мать. — Ты ела?

— Ела.

— Голос какой-то.

— Простыла.

Мать помолчала. Лера уже знала это молчание: сейчас можно было соврать быстрее, пока оно не расползлось по трубке.

— Я нашла твою старую фотографию, — сказала мать. — Где ты в библиотеке, с косой. Помнишь, ты тогда читала всем стихи и говорила, что будешь работать с книгами?

— Мам, не надо.

— Хорошо. Не буду.

Фотография всё равно встала между ними: школьная библиотека, пыльные стеллажи, девочка с косой. Лера прислонилась к стене. На площадке мигнула лампа, и из почтового ящика тихо сползла реклама окон.

— Мам, — сказала она, — если я когда-нибудь попрошу денег не на лекарства и не на аренду, а просто чтобы выдохнуть… ты спросишь зачем?

— Спрошу, — ответила мать. — Но дам, если будет что дать.

— Мам, — сказала Лера уже тише. — Я вечером перезвоню. Правда.

— Я буду ждать, — ответила мать. В трубке что-то звякнуло: то ли чашка, то ли ложка о край раковины.

Глава 2. Синяя дверь на окраине

За пакетом с крупой и консервами Лера всё-таки поехала. В метро и потом в автобусе с запотевшими окнами она повторяла себе: это не помощь, просто продукты. Нина сказала по телефону: «Там без лишних вопросов. Возьмёшь продукты, если повезёт — врача. Только не строй из себя королеву, ладно?» Лера буркнула, что сама разберётся, но к полудню уже стояла у старого здания на окраине.

Дорога заняла почти час. Сначала метро, где люди пахли мокрыми куртками и недосыпом, потом автобус с запотевшими окнами, потом пять минут пешком вдоль рынка, где продавали дешёвые носки, мандарины и зарядки для телефонов. Лера шла, засовывая руки в карманы, и заранее злилась на всё, что могло случиться: на вопросы, на жалость, на слово «подопечная», которое она ненавидела, хотя его ещё никто не произнёс.

Здание оказалось старым, с мозаикой на фасаде и облупленной синей дверью. На стене у входа висел листок: «Социальная консультация. Продуктовые наборы. Юрист. Психолог. Первичный приём врача по записи». Бумага намокла по краям, буквы местами расплылись. Никакой торжественности. Просто дверь, которая не очень хорошо закрывалась.

Внутри пахло чаем, мокрой шерстью и канцелярским клеем. В коридоре сидели женщины разного возраста: одна нервно красила губы в зеркало телефона, другая укачивала ребёнка, третья спорила с администраторшей из-за справки. Мужчина в рабочей куртке заполнял бланк, прижимая его к стене.

— Вы на консультацию или за набором? — спросила девушка за столом.

— За набором.

— Тогда анкета.

— Без анкеты нельзя?

— Можно. Но наборы выдаются по списку, списку нужны данные. Не все, но хоть какие-то.

Лера взяла ручку и села у окна. Имя. Возраст. Контакты. Документы. Экстренное лицо для связи. На последнем пункте она тихо хмыкнула. Экстренное лицо. Будто в её жизни остался кто-то, кому можно позвонить, не соврав перед этим половину правды.

Она написала имя, остановилась на фамилии. Ручка оставила кляксу. Лера потёрла её пальцем, размазала ещё сильнее и со злостью вписала оставшиеся буквы.

— Если хотите, можно оставить не всё, — сказал мужской голос рядом.

Лера подняла глаза. Перед ней стоял высокий мужчина в свитере с растянутыми манжетами. Бейдж съехал набок: «Дмитрий. Социальный работник». Не красавец, не герой и не человек с плаката о милосердии. Усталый, внимательный, с кружкой чая в руке; на рукаве — белёсая полоска от стены, будто он только что что-то тащил или двигал в коридоре.

— А вы тут кто? — спросила Лера.

— Сегодня — соцработник. Иногда грузчик, иногда курьер, иногда человек, который чинит принтер ногой.

Она невольно усмехнулась.

— Звучит как карьерный тупик.

— Пока дверь открывается, не жалуюсь.

Он не смотрел ни жалостливо, ни оценивающе. Просто стоял рядом и пил чай из кружки с отбитым краем.

— Я не очень люблю такие места, — сказала Лера.

— Это взаимно, — ответил он. — Большинство людей сюда не приходит от хорошей жизни, а большинство сотрудников не считает очередь в коридоре пределом мечтаний.

Фраза звучала настолько не по-учебному, что Лера задержала на нём взгляд.

— Тогда зачем работаете?

Он пожал плечами.

— Потому что иногда человеку нужен кабинет, где его не выгонят за первые пять минут. И чайник, который ещё не сломался.

Она хотела сказать что-нибудь колкое, но слова застряли. Он не обещал будущего, не называл её сильной и не говорил, что надо просто захотеть. Говорил так, будто ей разрешалось быть злой и всё равно не уходить сразу.

Анкету она всё же заполнила частично. Дима не заглядывал через плечо. Администраторша поставила галочки, выдала номерок, потом пакет. В нём были крупы, консервы, масло, мыло и маленькая пачка чая. Лера взяла его двумя руками; пакет шуршал слишком громко.

У выхода Дима догнал её у лестницы.

— Подождите. У нас по четвергам есть группа с психологом. Небольшая. Без обязательств. Можно прийти и молчать.

— Это почти угроза.

— Скорее предложение, которое можно проигнорировать.

— Я умею игнорировать. У меня талант.

Лера взяла листок только для того, чтобы он отвязался. На улице хотела выбросить его в урну, но остановилась. Дождь был мелкий, холодный, автобус задерживался, пакет оттягивал руку. На обороте листка ручкой был написан рабочий номер и короткая приписка: «Если передумаете — напишите. Если срочно плохо — звоните в скорую или на кризисную линию. Я не всегда на связи».

Лера провела большим пальцем по строке «Я не всегда на связи». Дождь намочил край листка, чернила чуть поплыли. На остановке она сложила бумагу пополам, потом ещё раз, слишком мелко, и сунула в карман.

Вечером она сидела на кухне, ела макароны с консервами и разглядывала мятый листок. «Группа поддержки. Четверг, 18:30». Никаких обещаний. Никаких громких слов. Она раздражённо смяла бумагу, потом расправила.

— Не передумаю, — сказала она вслух и сама поморщилась от собственного тона.

Листок остался под банкой с растворимым кофе, рядом с квитанциями и мелочью. Край бумаги торчал наружу, и Лера, проходя мимо, каждый раз видела это неровное белое ухо.

Перед ней в очереди сидела женщина с ребёнком лет пяти. Мальчик крутил в руках машинку без одного колеса и всё время спрашивал, когда они пойдут домой. Женщина отвечала сначала спокойно, потом шёпотом, потом совсем перестала отвечать. На её запястье виднелся свежий след от ремня или провода — тонкая красная дуга, которую она прикрывала рукавом.

— Не смотрите так, — сказала женщина, не поднимая глаз.

Лера отвела взгляд.

— Я не смотрю.

— Все не смотрят. Потом всё равно знают.

Мальчик уронил машинку, та укатилась под её стул. Она наклонилась, достала игрушку и протянула ему.

— У тебя колесо потерялось.

— Папа сказал, купит новое, когда я буду нормально себя вести.

Женщина резко втянула воздух на этом «папа». Лера промолчала. Кирилл попытался поставить машинку на три колеса, она завалилась на бок.

— Как тебя зовут? — спросила Лера.

— Кирилл.

— А меня Лера. У меня тоже одна вещь всё время ломается.

— Какая?

Она хотела ответить «голова», но успела прикусить язык.

— Телефон. Живёт своей жизнью.

Кирилл серьёзно кивнул: с телефонами так бывает. Женщина впервые посмотрела на Леру прямо. Её звали Ирина — это стало ясно, когда администраторша вызвала её к столу. Ирина встала, собрала пакет с документами, но мальчик вдруг вцепился в ножку стула.

— Не пойду туда.

— Кирилл, ну пожалуйста.

— Там тётя будет спрашивать.

Администраторша устало сказала:

— У нас детская комната занята, но он может посидеть тут.

— Он один не будет.

Лера сама не поняла, как произнесла:

— Пусть посидит рядом. Я всё равно жду.

Ирина насторожилась мгновенно. Правильно сделала. Лера тоже не оставила бы ребёнка с незнакомой женщиной в коридоре центра. Но Кирилл уже придвинулся к ней ближе, поставив взрослых перед фактом.

— Я быстро, — сказала Ирина. — Если что — стучите.

Она ушла за Димой в кабинет, а Лера осталась с чужим ребёнком, машинкой без колеса и пакетом гречки у ног. Кирилл молчал минуты две, потом спросил:

— Ты тоже от папы прячешься?

— Нет.

— А от кого?

Лера посмотрела на синюю дверь в конце коридора. Краска облупилась именно там, где чаще всего брались за ручку. На полу рядом лежал комочек грязной бумаги; кто-то наступил на него мокрым ботинком.

— От себя, наверное.

— Так нельзя, — сказал Кирилл. — Себя везде берёшь.

С этим было трудно спорить.

Когда Ирина вышла, лицо у неё стало ещё бледнее, зато в руках появился лист с адресом кризисного жилья. Она присела перед сыном, поправила ему шапку и неожиданно сказала Лере:

— Спасибо. Я сегодня первый раз смогла поговорить без того, чтобы он всё слышал.

— Ничего.

— Нет, не ничего. Иногда пять минут тишины — это уже роскошь.

Она ушла, ведя Кирилла за руку. Мальчик обернулся и помахал машинкой. Лера не успела ответить: Дима уже стоял рядом и смотрел не на неё, а на дверь, которая медленно закрывалась за Ириной.

Позже, уже на улице, Лера несла пакет к остановке. Ручки врезались в пальцы. В автобусе кто-то уступил ей место, но она не села — боялась, что пакет порвётся, если поставить его на пол.

— Кто-то да. Кто-то нет. Кто-то сначала исчезает, потом приходит с полицией, с мамой, с ребёнком, с пустыми руками. У каждого свой маршрут.

— Звучит безнадёжно.

— Звучит честно.

Позже, уже на улице, Лера поймала себя на странной мысли: пакет с продуктами был тяжелее, чем она ожидала, но тяжелее всего оказался не он. Тяжелее была короткая детская фраза: «Себя везде берёшь». Она несла её до самой остановки, как вещь, которую ей никто не давал и которую невозможно вернуть.

В тот же день Лера заметила ещё одного человека, которого сначала приняла за сотрудника. Мужчина лет тридцати пяти стоял у стенда с объявлениями и слишком долго делал вид, что читает расписание юриста. На нём была чистая офисная рубашка под дешёвой курткой, ботинки недавно начищены, но пальцы судорожно мяли шапку. Администраторша назвала его «Олег» и попросила подождать.

— Вы тоже за продуктами? — спросила Лера, сама удивившись, что заговорила.

— За справкой, — сказал он. — То есть нет. За консультацией. Чёрт его знает.

Он сел рядом, посмотрел на свои ботинки.

— Я инженер. Был. У нас цех закрыли, потом вахта, потом кредит. Жена сказала, что я стал чужой. Я сказал, что она предатель. Дальше классика: пиво, займы, ломбард. Вчера ночевал в машине. Сегодня машина у банка.

Лера не знала, что отвечать. Его беда была другой: чистая рубашка, ночёвка в машине, ботинки, которые он всё ещё пытался держать в порядке.

— Здесь хотя бы не спрашивают, почему сразу не пришёл, — сказал Олег. — Или спрашивают?

— Пока нет. Но я недавно.

— Я тоже недавно стал тем, кто сюда ходит.

Олег произнёс это почти ровно. Администраторша выкрикнула его фамилию. Он поднялся, одёрнул рубашку и пошёл к кабинету. На полпути вернулся за шапкой, забытой на стуле, и смущённо сказал: — Вот с этого обычно всё и начинается.