Zum Hörbuch
Почему-то я волновался за Вовку. Книга-то вернулась, а то, что Вовка её утырил, теперь не казалось вселенской катастрофой. Больше заботило, где он сейчас? Вдруг именно его тень я увидал рядом с уродцем, владеющем таинственной книгой? И что означает «проиграл всё своё время»? Как это возможно его проиграть? И что происходит с тобой, если кто-то забирает его «до самого последнего часа»? Ведь если говорят «минул его последний час», то человек умер.
Но Вовка… Вовка-то не мог умереть!
С какой стати!
А в голову всё лезло название толстой книги «УЧЁТЪ ВРѢМЄНИ».
И мне казалось, что на какой-то из её страниц теперь прописано Вовкино время.
Я не понимал, куда исчез Вовка, но отказывался верить, что с ним случилось что-то страшное.
Вспотевшие от волнения руки продолжали сжимать Книгу Головоломок, казавшуюся теперь тяжёлой, как три кирпича. Вот если Вовка бы сейчас появился. Просто появился, и больше ничего. Да я бы и слова ему не сказал за книгу.
Да я бы, наверное, тут же отдал бы её Вовке навсегда.
Но Вовка не появлялся.
И совершенно неясно, что теперь делать дальше.
Вернуться домой и тупо ждать, когда всё прояснится, я почему-то не мог.
Вот и топтался, чего-то надеясь сообразить. Чуть дырку в асфальте не провертел, но так ничего и не придумал.
В голове только повторялось и повторялось: «Где же Вовка? Где же Вовка?»
Мимо сновали прохожие. За прохожими бежали вечерние тени: синие, сизые, чернильные. То укорачиваясь, то удлиняясь. То обгоняя хозяев, то снова смиренно перебираясь назад. Где-то под ногами пряталась и моя тень. Но мне сейчас было не до неё.
Двое парней постарше остановились неподалёку. Разгорячённые. Весёлые. Будто вышли из кинотеатра, где смотрели лучшую комедию года.
– Глянь на вывеску, – рассмеялся первый. – Написано «Работаем 25 часов в сутки».
– Разве в сутках бывает двадцать пять часов? – удивился второй, но тоже с искоркой веселья.
– Конечно же! – ответил первый. – Один раз осенью. При переходе на зимнее время.
– И верно, – согласился второй, – я уже позабыл. Ведь переход давно отменили.
– Этот магазин не работал бы, наступи двадцать шестой час, – добавил первый.
И оба упрыгали в сумерки. Я ещё слышал издалека их бодрые голоса, но уже не разобрал ни слова.
«Когда же бывает двадцать шестой час?» – думалось мне. И мысль эта теперь зудела настойчивым комаром.
Знаете, бывает порой поймаешь чёткое ощущение, что всё сейчас происходит не зря! Что всё наполнено особым смыслом. И если не успеешь его понять, он ускользнёт безвозвратно.
Мне Люська рассказывала о подсказках Судьбы. Надо просто задать вопрос. Не вслух. Достаточно мысли. А после слушать. В этот момент ты мимоходом обязательно поймаешь случайную фразу, которая и будет ответом.
Я спрашивал, где может быть Вовка.
И услышал о двадцать шестом часе. Выходит, встретиться нам теперь невозможно. Даже если вернут перевод стрелок. Даже в тот единственный осенний час, который сверх положенного. Потому что нигде в мире не бывает двадцати шести часов. Я мотнул головой, прогоняя абсурдную мысль. Не мог поверить, что Вовка за пределами времени, куда не дотянуться. В конце концов, я и не обязан верить. Мало ли что наболтала Люська. Дайте мне нормальную подсказку! Ещё хоть одно слово, а уж я его разгадаю.
Переулок лишь шуршал листьями. Хлопая крыльями, мимо пролетела большая тёмная птица. Ни машин, ни самокатов. А прохожих будто ветром сдуло от наступающей темноты. За единственным исключением.
По другой стороне переулка шла, размахивая руками, девчонка в светлом платье. Впереди неё бежала синяя тень. За ней вытягивалась тень сизо-серая. И какой-то из дальних фонарей дарил незнакомке третью тень – почти прозрачную, цвет которой я бы назвать не рискнул.
Знаете, бывает иногда такое мощное понимание, что тебе сейчас известно всё. Только нет слов, чтобы выразить эти знания. Ответы на все вопросы вертятся с ужасающей скоростью. И не могут остановиться. Потому что кто-то один спрашивает, а кто-то другой отвечает. Ответ не бывает без вопроса. И этот вопрос я должен кому-то задать. Или должны спросить меня. Только тогда выстроится чёткая цепочка «вопрос-ответ».
Но кого спрашивать в пустом переулке? И от кого ждать вопроса?
В этот момент, невзирая на сумерки, мир выглядел чётко и ясно, словно ему поставили яркость и контрастность по максимуму. Я держусь за холодный столб фонаря. Сияет круглая вывеска магазина. Та самая, где про двадцать пять часов в сутки. Только сейчас глаза немного слезились, и последняя цифра расплывалась, казалась самой настоящей шестёркой. Словно магазин научился работать даже тогда, когда в сутках все двадцать шесть часов.
Я протёр глаза, и шестёрка снова стала пятёркой.
Девчонка в светлом, до колен, платье удалялась. А вместе с ней словно рушилась некая конструкция, смысл которой я не ухватывал. А должен. И очень быстро! Иначе всё окажется зря. Все подсказки Судьбы улетят впустую.
Я смотрел ей вслед. И не просто смотрел, а двигался, несмело семенил в том же направлении. Девчонка шагала шире.
Но ведь уйдёт! Уйдёт же! И ничего сделать нельзя.
Это ведь даже не Сидорова, к которой я робел подойти в классе. Не подбежишь же и не дёрнешь за руку абсолютно незнакомого человека. Тем более, в сумерках. Тут и взрослый напугается и тебя же обругает по полной программе. А девчонка, чуть что, и в обморок грохнется. Нет, догонять и хватать – не выход.
Внезапно я остановился, встряхнув головой и прогоняя суматошные мысли.
Что со мной? Зачем всё это? Напридумывал невесть что. Нафантазировал на полную катушку. А Вовка, быть может, давно вернулся. А меня, быть может, уже вся семья по городу разыскивает. И даже тётя Анжела, хотя вот в то, что и она сейчас бегает по улицам, я верил не особо. Пора домой. А завтра утром всё выяснится. Завтра всё образуется.
Деревянная Книга оттягивала руки. Зачем-то же Вовке она понадобилась. Почему-то он спрятал её в тайник, о котором знал только я. Какой тайный знак он мне этим подал?
На сиреневом асфальте в лиловом фонарном сиянии что-то ослепительно блеснуло. В двух шагах от моей правой кроссовки. Я подскочил, нагнулся и поднял пуговицу. Необычную пуговицу. Сторона с ушком была золотистой, и там значился таинственный код «JC15017». Вторую накрывал прозрачный купол. Сначала я подумал, что под ним на синем фоне золотом выдавлен российский орёл. Но нет, там затейливо переплелись тонкими стебельками невиданные цветы и травы.
В этот миг я понял, что надо сделать. Понял быстро и точно.
Час четвёртый,
когда я в тревожном свете фонарей знакомлюсь с девчонкой, знающей, где искать таинственные травы
– Эй! – мой голос эхом отразился от стен. – Не ты потеряла?!
Я бежал за уходившей девчонкой, выбросив вперёд раскрытую ладонь, на которой поблёскивала только что найденная пуговица. Локоть другой руки плотно прижимал Деревянную Книгу в недовольно шуршащих газетах.
Был час Лиловых Уличных Фонарей. Раньше мне казалось, что все фонари светят одинаково. Но позже я понял, что ошибался. На широких проспектах их свет становится серебристым. Оживлённые улицы освещены фиолетовым. Бульвары дарят прохожим сиреневые оттенки. Но на узких переулках, густо заросших деревьями, фонари излучают густое лиловое сияние. Этот час не пропустишь. Только что сумерки захватили планету. Мир утопал в почти полной тьме. И вдруг повсюду зажигаются фонари. Особенно хороши они, когда прячутся в листве деревьев. Секунду назад рядом с тобой высился тёмный и мрачный великан, и вот он исчезает. А над головой развёртывается удивительное пространство, наполненное сумеречным дрожащим сиянием. Дует ветер, качаются листья. И волны света кружатся в фигурах загадочного танца, который не понять. Им можно только любоваться. Лиловый свет не всегда достаёт до асфальта. Поэтому порой продолжаешь бежать во мраке, средь деревьев, задрав голову, перескакивая взглядом от одного волшебного дерева к другому. И кажется, что фонари, включившись, отныне никогда не погаснут.
Девочка обернулась. Лиловый свет падал на неё, причудливо высветив щёки, но скрыв в тени глаза. От этого она походила на пришелицу, сошедшую с летающей тарелки. В журналах часто изображают летающие тарелки: огромная стальная шляпа на тонких ножках, сгибающихся, как у паука. Из её нутра льётся мощный луч, а инопланетяне медленно-медленно, безо всяких хитрых летательных аппаратов, по этому лучу соскальзывают вниз, чтобы схватить какого-нибудь незадачливого землянина и увезти к себе на опыты.
А ведь мы с Вовкой долго готовились к встрече с инопланетянами. Вдруг они это оценили, и контакт только что произошёл?
Но девочка вышла из-под таинственно-лилового почти внеземного луча, тут же став обыкновенной. Она оказалась младше, чем я прикинул. Лет двенадцать.
– Твоё? – переспросил я, показывая пуговицу. И тут же бросил взгляд на платье. На девчачьих иногда пришивают ненужные пуговицы для красоты. Но нет, пуговок не обнаружилось. Зря кричал: сейчас скажет «не моё», и разговор закончен. Ведь говорить больше не о чем. Не напрашиваться же провожать её домой.
Маленькие бледные пальцы приняли пуговицу из моей руки.
– Не моё, – тихонько сказала девочка
И что-то в груди моей тоскливо оборвалось.
Однако незнакомка не спешила возвращать пуговицу, осторожно перекладывая круглую находку из одной ладошки в другую, так, что та поблескивала в свете фонарей. – Там, внутри, цветы живут, ты видишь? Настоящие. Наверное, на них и бабочки садятся.
– Нарисованные там цветы, – осторожно уточнил я, тоже вглядываясь в пуговицу. Конечно, внутри никаких бабочек.
– Нет, нет, живые они. И бабочки ещё не прилетели. Они прилетают днём.
Я уже начал жалеть, что остановил её. Бабочки прилетают… Про инопланетян ещё можно так сказать, но о выдуманных бабочках… Инопланетяне-то существуют, быть может, а картинки всегда остаются картинками.
– Пуговичка – прелесть, – продолжала девочка шёпотом. – Дай мне! Она ж всё равно не твоя. Ты её и так хотел отдать.
Да мне не жалко. Ну вот, нисколечко. Жил без этой пуговицы век и дальше проживу. А этой девочке, видать, она нужнее.
А на краю сознания ворочалось ожидание. Где же подсказки Судьбы, которые мне скажут понятным языком?
– Держи что ли, – сказал я донельзя сурово и сердито. Так, что испугался собственного тона.
– Такую диковинку нечасто подберёшь в этом времени, – счастливо засмеялась незнакомка, блеснула подаренной пуговицей и спрятала в кармашек платья.
Странные слова. А тут ещё сумерки. Лиловый цвет фонарей. Мысли о пришельцах. Неудивительно, что незнакомка снова показалась мне гостьей из иных миров. А слово «времени» тоненько и настойчиво сверлило мозг, заставляя вспоминать могучую книгу «УЧЁТЪ ВРѢМЄНИ».
– Ты ведь искал кого-то? На этой улице? Или неподалёку? – вдруг спросила незнакомка.
Она угадала. Пропавший Вовка. И странный уродец, выходящий из его подъезда. И не менее странные слова Степана Порфирьевича: «Я бы подумал, что кто-то недавно проиграл всё своё время».
И вместо ответа я спросил встречно:
– А где искать тех, кто проиграл время?
– Ты знаком и с такими? – внезапно заинтересовалась она.
– Как знать, – мрачно и загадочно ответил я, нагоняя тумана. Кто проведёт чёткую границу между моими придумками о двадцать шестом часе и тем, как всё на самом деле.
– Наверное, таких уносит туда, где время существует само по себе, – продолжила незнакомка. – Тогда тем, у кого его не осталось, есть за что держаться. Только такие места далеко от этой улицы. И даже от этого города…
Меня немного покоробила фраза «и даже от этого города». Я бы сказал: «От нашего города». И Вовка бы сказал так, стой он сейчас рядом.
– Вот странно, решила на миг срезать путь, а тут ты и потерявшие время… – продолжила незнакомка и вдруг замерла.
Я тоже словно окаменел. Чувствовал, что она сейчас что-то скажет. Что-то важное. Слова, которые из миллиона путей выберут правильное направление. Дорогу к Вовке.
Даже если он вовсе и не проигрывал время.
– Хочешь, найдём проход в места, где ИНОЕ время? – предложила девочка. – Только туда не ходят с пустыми руками.
– У меня есть деньги, – вытащил я кошелёк, но, видя, как отрицательно качнулась её голова, быстро добавил. – Или я тут живу неподалёку. Скажи, что принести. Я мигом!
Сейчас мне верилось во всё, что обещало вытащить Вовку из ниоткуда и поставить со мной рядом. Ноги готовы нести меня на край света. И даже за край. Но голова девчонки качнулась снова, и я остался на месте.
– Кто потерял время? – вдруг холодно спросила незнакомка.
– Думаю, мой друг. Вовка, – я чувствовал, будто сдаю Вовку с потрохами, поэтому мялся сверх меры. – Ещё надо проверить… Может, нет там Вовки… Может, не проигрывал он ничего.
А тревога Степана Порфирьевича не забывалась. И книга «УЧЁТЪ ВРѢМЄНИ».
– Обнаружу Вовку первой, заберу себе, – непонятно, но очень серьёзно предупредила девчонка.
– Это ещё с чего… – взвился я.
Бледная ладошка развернулась ко мне, предостерегая и от ненужных слов, и от ненужных жестов.
– Если мы нашли портрет вневременной травы, то отыщем и траву, – девочка вытащила пуговицу и разглядывала рисунок на ней. – А после найдём и тех, кто умеет открывать её секреты.
Сказать «ищи траву» легче лёгкого. А вот искать во тьме махонькие ростки… Фонари-то никуда не делись, но девчонка настойчиво тащила меня в тёмные дворы, бормоча под нос:
– Тут ей не место. Тут страшновато, и под лавками кто-то прячется. Сверкают глазами. Я побаивалась идти мимо, пока ты меня не позвал. Но сейчас ты со мной, и они не выползут.
И вновь я не нашёлся, что ответить. Действительно, под деревьями, в тающем свете тусклых ламп, едва пробивавшемся сквозь тени листвы, стояли лавочки, но никакие глаза под ними не сверкали. Только под одной развалилась небольшая посапывающая и с виду абсолютно безобидная собаченция.
Девчонка-то на ходу выдумывает сказки… Зачем ей это? А мне и вовсе не хочется знать о подлавочных чудищах.
Вовка, услышь он эти истории, тут же покрутил бы у виска пальцем. Но мне не хотелось возражать. Я подумал, оборвись разговор после «не моё», и я остался бы на сумеречной улице в одиночестве с мыслями о Вовке. И полным отсутствием планов. А теперь мы брели в неизвестность. В безвыходных ситуациях хватаешься за любую соломинку. Поэтому мне верилось, что я выбрался на дальний конец дороги, в конце которой обязательно встречу Вовку. Я просто представлял его. Что он меня ждёт. Похищенная им книга оттягивала руку, но сам Вовка почему-то всё меньше казался мне ворюгой.
– Она неподалёку, – ввинтилось в ухо. – Я чувствую её запах.
Мы стояли во дворе, у крыльца частного дома. На подоконнике за стеклом одного из окон растянулся серый полосатый кот. Он сладко зевал и потягивался, ежесекундно рискуя отправить на пол расписную вазу. Из прихожей в комнату лился свет, но что в ней, мешала рассмотреть занавеска, закрывавшая застекольное пространство, не считая подоконника, вазы и кота.
Над дверью висел фонарь, испуская белое с голубизной сияние. Под лучами фонаря девочка совсем не походила на инопланетянку. И это меня почему-то немного успокоило.
Совсем чуть-чуть.
Я прямо дрожал от нервов. От незнания того, что случится дальше.
– При свете не увидишь, – незнакомка резко щёлкнула выключателем на дощатой стене.
Бледно-голубоватый свет мигом погас. От неожиданности я почти ослеп. Лишь через минуту глаза ухватили неясное смутное мерцание, островками расплескавшееся вокруг. Двор заполняли огромные лужи, где мог потонуть и «Титаник». В них отражались дальние огни. А ветер гнал по лужам рябь, заставляя отблески света мерцать и переливаться.
И что-то, похожее на упавшую звезду, сверкало в отдалении за мерцающими островами.
– Туда! – девочка, превратившаяся в тень, указала в сторону колючего огонька.
Требовались обходные пути, ведь лужи не желали расступаться.
Хуже того. Толстые ветви, будто многоглавый змей, качались и не желали нас пропускать.
И снова мне чудилось, что, прячась в темноте за колючей звездой, меня ждёт Вовка.
На истории мы слушали, как Одиссей проскользнул между Сциллой и Харибдой. Харибда – чудовище с громадной пастью, хлеставшей воду так, что та закручивалась водоворотом, а шестиглавая Сцилла ловко высовывалась из пещер, хватая моряков, опасавшихся пройти близ Харибды. И безопасного пути нет. Уклонишься от одного чудища, тебя сожрёт другое.
Неподалёку я слышал журчание падающей воды: та срывалась в канализационный люк, словно водоворот Харибды, подстерегающей беспечных путников. По холодной тёмной воде протянулся мелкий, едва видимый пунктир. Свет колючей звезды отражался от водяной поверхности, становясь лунной дорожкой. Он словно прокладывал нам верный маршрут.
Я мигом представил себя отважным Одиссеем. Сциллой мне казалось могучее дерево, чью листву мощно трепал ветер. Ветви мелькали перед лицом, словно норовили ухватить и вознести в трепещущую мглу. Оставалось держать в уме чёрную дыру невидимого люка и смело нырнуть под пляшущие на ветру ветки, сжимая пальцы незнакомки. Я ступал по нарисованному пунктиру, чувствуя радость от тепла чужой руки. Но настоящее ликование меня охватило, когда лужи остались позади. Лавры великого героя немного коснулись и меня. Звезда сверкала всё ближе.
Огонёк в ночи.
Маяк, дарующий путь сквозь смертоносную бурю.
Повеяло тонким свежим запахом. Я даже не заметил его поначалу, только вот настроение неспешно поползло вверх.
– Чувствуешь запах весны? – счастливо выдохнула моя спутница, обгоняя меня. – Только она так пахнет.
Я повёл носом: вроде как обычная мята.
Или нет?
Сверкающая искра теперь вытянулась, обрела невысокий стебель, отростки, узкие листья, которые распрямлялись и начинали играть со светом. Их словно вырезали из лимонно-жёлтой глянцевой бумаги. На них чуть ярче светилась тонкая прожилка. И вдруг цвет таинственного растения стремительно поменялся. Чуть повернутся его листья в одну сторону – синие тона. Чуть повернутся в другую – уже фиолетовые. Растение подрагивало от ветерка, вившегося меж наших ног. Я перевёл взгляд с травы на девочку: она прижала руки к щекам и смотрела на цветок как на высочайшее чудо.
Сине-фиолетовые тона сменились мрачно-зелёными. За полминуты непонятная загогулина выросла в густую гриву зелёных маленьких листиков. А потом в гуще развернулся цветок с прозрачными, волнистыми по краю лепестками, набегающими друг на друга. Лепестки переливались радугой, что твой Цветик-Семицветик из старого мультфильма.
– Нас ждали, – девочка поманила траву пальцем.
Пара стебельков с маленькими округлыми листиками поднялись к ней. Медленно, словно бы ласково, обвили протянутый палец. Весенний запах стал ещё сильнее, к руке незнакомки потянулись другие ростки. Они теперь отливали цветом закатного неба.
Хотя, признаюсь, в ночной мгле багровые тона навевали тревогу.
Растение дрогнуло, что-то щёлкнуло нежно и немного печально. Один из стебельков лопнул и тут же обвился вокруг девчоночьей руки мерцающим браслетом. В тот же миг загадочное растение быстро воспарило, словно корабль пришельцев, выполнивший миссию. Свет лепестков, удаляясь, постепенно терял мощь но не пропадал, превратившись в одну из звёзд на тёмном небе. Или я ошибался? Или всегда сияла там звезда?
Я оторвал взгляд от небес, разглядывая росток:
– Как называется эта трава?
Ответ мысленно придумывался сам, складываясь в нечто между молнией и ракетой, но девочка неуверенно пожала плечами. Браслет продолжал сиять, но уже не тёмной зеленью, а сказочными малахитовыми тонами.
– Теперь нас пропустят куда угодно, – вместо ответа сказала девочка. – Только надо выбрать место, где время идёт не так, как здесь.
Она посмотрела на меня, ожидая решения.
Но я абсолютно не знал, что ответить. Только отступал небольшими шажками, не отрывая взгляд от браслета. Шагал спиной, пока не обнаружил, что мы стоим на перекрёстке, освещённом золотистыми фонарями и переливчатыми огнями светофора.
Я замер, словно испугался: вдруг незнакомка подумает, что я хочу от неё улизнуть. Но она, мелко вышагивая, не отставала. И сейчас остановилась неподалёку. Ждала моих слов. Испуг быстро прошёл: девчонка чует, что я не сбегу. Знает, что не отдам Вовку. И всё же зачем ей понадобился Вовка? А ему книга?
Тут пальцы совсем онемели от её тяжести, и я положил обёрнутое газетами сокровище на высокий бордюр, отделявший от нас пустынную проезжую часть. В блеске уличных фонарей сияние браслета поутихло, но я видел, что запястье незнакомки озарено странной зеленью.
– Куда теперь? – вопрос остался без ответа, потому что девочка склонилась над свёртком.
– Что это у тебя? – встречно спросила она.
– Сейчас упадёшь, – и пальцы отогнули уголок газеты, показав обложку.
Я и предпринять ничего не успел, как газета отлетела прочь, а девочка ухватила Деревянную Книгу. Аккуратно гладила шарниры, держащие элементы первой головоломки, где центром представала объёмная арка. Её окантовывали три ряда человечков, раскрашенных под камень, обросший мхом. В середине арки расположился лучистый многоугольник с изображением ловца снов: паутинка в обруче, к которому прикреплён хвостик. Ниже ловца снова фигурки людей. Ровно три. И ещё ниже вырезали другой многоугольник. Уже без ловца. Зато его лучи обвивали веточки с маленькими листиками.
Не надо думать, что такой картинка была изначально. Когда мы открыли книгу, страницу закрывал хаос из тонких дощечек и мелких деталей. Непросто было собрать из них арку. Перемещались фигурки по строгим правилам: толстых джентльменов на массивных квадратах разместить по внешнему слою, изящных дам в длинных платьях на вытянутых кирпичиках загнать на промежуточный, а на внутреннем оставались пластинки с тонюсенькими фигурками детей. Причём, трёх из них следовало перегнать в центр арки между лучистыми многоугольниками. Эти пластинки были чуть больше остальных. Две с фигурками мальчишек. А в центре – девочка.
Но теперь я, затаив дыхание, не смотрел на фигурки. Взгляд упёрся в нижний многоугольник.
– Дай-ка пуговицу, – хрипло попросил я.
Незнакомка вытянула находку и показала её на ладони. Теперь сомнений не оставалось. Загадочное растение на пуговице и трава, обвивающая лучи многоугольника, оказались на диво схожи! Более того, трава на руке – живое воплощение той, что на пуговице и в книге.
– Это точно твоя? – серьёзно спросила незнакомка, поглаживая угол страницы.
Я лишь кивнул, но потом торопливо добавил.
– Подарок. На мой день рождения. Сегодня.
– Такие книги не появляются просто так, – продолжила девочка. – Они оказываются в нужных РУКАХ в нужное ВРЕМЯ.
Я вздрогнул.
Почему Вовка так не хотел, чтобы книга оставалась в моих РУКАХ?
Но ответ мог дать лишь он сам.
– Как твоё имя? – спросила девочка, и я чуть с расстройства не хлопнул себя по лбу.
Полвечера шастаем по городу, нашли загадочное растение, собираемся в какие-то удивительные места. А имена друг другу не назвали.
– Руэн, – мигом отрапортовал я.
– Руен, – повторила девочка, легко смягчив звучание, где жёсткая «э» обернулась мягкой «е».
Но мне не понравилось уродование имени.
– Ру-Эн, – повторил я, напирая на гласную.
– В староболгарском календаре сентябрь звали «руен», – обрадовалась незнакомка. – Теперь я верю, что книга, действительно, твоя.
Её глаза таинственно блестели.
– И теперь понятно, куда надо идти. Руен – второе название растения сумах, цветущего осенью.
– Трава, которую мы нашли, сумах? – догадался я.
– Нет, – отрезала девочка. – Но сумах известен и в виде специи. А здесь неподалёку прячется магазин, торгующий специями.
Она быстро и решительно зашагала вперёд, ничего больше не объясняя. Подхватив книгу, я нёсся за девочкой, но всех сил хватало лишь на то, чтобы не отставать. «Своё-то имя она не назвала», – подозрительно ворочалось в голове.
Но не вопить же теперь в затылок: «А как зовут тебя?»
Час пятый,
когда мы бежим по закоулкам, а потом из обители ароматов переносимся в заповедник диковинных цветов, где нам варят пропуск в иномирье
Магазин и впрямь оказался неподалёку, что выглядело странным. Свой район я излазил вдоль и поперёк, шныряя по всем закоулкам. Почему же переулок, где находился «Аромат корицы», остался необследованным? Казалось, я ходил тут тысячу раз!
Соседние дома в тусклом свете редких фонарей выглядели угрюмо. Взять оживлённые проспекты центра: фасады подсвечены, витрины магазинов – будто гигантские экраны. Всюду реклама и вывески. Но главное – люди: они идут за тобой, обгоняя, или несутся навстречу. А ещё автомобили с фарами, автобусы с озарёнными салонами, трёхглазые светофоры. Рёв двигателей, шуршание колёс по асфальту, обрывки разговоров по телефону, многослойный шум большого города…
Но сверни в улочку – и шум резко глохнет, а свет тускнеет, словно прежний мир отскакивает на тысячу километров. Витрины исчезают. Из сумрака нехотя вылезают блёклые кирпичные дома прошлых веков или даже избушки, чьи слепые окна закрыты деревянными ставнями. За кучей гравия и песка молча страдает покосившийся забор. Дальше едва разглядишь пару стен, выступающую из мглы половину покатой крыши и гору досок, похожую на заснувшее чудище.
Был час Неприметных Закоулков. Тех самых, которые обычно не видишь, спешно проходя привычными путями. А если увидишь, то и заходить не захочется. Что ты там, спрашивается, забыл? Дома стоят так близко друг к другу, что ясный день мигом превращается в сумрачный вечер. Фасады стары и обшарпаны, словно тебя отбросило на пару столетий назад.
Но именно в этот Час проходы становятся приветливее. Они зовут зайти внутрь, как будто говорят: «Смотри, у нас по дороге раскинуты загадки! Да-да, юный Питер Пен тащил Мешочек Загадок, и они высыпались из дырки. А теперь их разгадаешь ты!» И Неприметные Закоулочки превращаются в Тайные Тропы. Становятся куда интереснее Привычных Путей.
Перед нами – вывеска, а на ней завитые палочки корицы: две лежат продольно, и третья – сверху, поперёк них. Название гласит: «Аромат корицы». А на двери надпись: «Открыто в любое ВРЕМЯ». И нарисованы небольшие часики. На какой-то миг мне показалось, что на циферблате не дюжина делений, а целых тринадцать. Для суток, в которых нашлось место и двадцать шестому часу. Вывеска старинная: на деревянной доске выцветшие буквы. И тени на палочках корицы лежат, будто те выпуклые, а не нарисованные. Подумалось, что такую вывеску мог вырезать даже Вовкин батяня.
– Пошли, – рука потянулась к деревянной двери в узких трещинах.
– Сначала я, – девочка внезапно оказалась впереди. – Ведь май всегда следует перед сентябрём. А я – Майя.
Я и не сразу понял, что она назвала имя. Подумалось, что слово вырвалось откуда-то из Южной Америки – а-я-ма-я. Или даже не слово, а индейское заклинание. Тем временем, её пальцы коснулись кольца, вставленного в пасть грустной потёртой бронзовой собаки. Я услышал, как кольцо легонько звякнуло. А потом дверь отворилась.
Сразу повеяло запахами. То накатывали сладковатые волны, то щипало ноздри нечто жгучее, а после щекотало что-то невообразимое с кислинкой. Ароматы сплетались невидимыми течениями. Иногда я чуял нечто знакомое, пойманное на кухне, когда готовила мама. Вот, например, запах корицы. Тот самый, что дал название магазину.
Сделав несколько шагов по скрипучим ступеням, я тоже оказался внутри и догнал Майю, остановившуюся за порогом.
– Запах гвоздики, – раздался её шёпот. – А вот паприка… – она сделала шаг в сторону. – И с ней смешивается розмарин.
Я привыкал к обстановке, схожей с купеческой лавкой из древних фильмов. Хотя нет… Всё вокруг больше напоминало музейную аптеку. Шкафы шоколадного цвета со стеклянными дверцами, а внутри банки и склянки с крышечками, увенчанными шариками. Рядом со мной на потемневших досках стены белел график-паутинка, подсказывающий соотношение ароматов: кислый, смолистый, свежий, жгучий и ещё какие-то. Сверху мелом значилось: «Чаат-масала. Анализ ароматов».
– Что за Чаат-масала такая? – мне это слово представлялось невысоким раскидистым деревцем с длинными узкими листами, среди которых ярко горели прозрачные красные ягоды с золотистыми семенами.
Оказывается, Майя не знала, что такое «чаат-масала» и где её используют.
Раньше я думал, что в таких магазинчиках повстречаешь разве что скучающих полусонных продавцов. Но тут оказалось на удивление многолюдно. Мужчина в длинном серебристом плаще, из-под которого выступали носки начищенных ботинок с латунными пряжками, рассматривал бутыльки и банки, закрытые маслянистой коричневой бумагой, перетянутой чёрной бечевой, на конце которой висели жёлтые этикетки с фиолетовыми чернильными надписями. За прозрачным голубовато-ледянистым стеклом виднелись сухие травы бледно-зелёного цвета, сморщенные, высохшие плоды, разноцветные порошки, обломки, схожие с лимонными и апельсиновыми корками, бурые палочки непонятного предназначения, диковинные звёздочки, покрытые блёстками.
В розовом платье под смешной зелёной шляпой с белым бантом замерла дама, которая в компании с высоким и тощим старичком, изредка подкручивавшим пальцем тощую бородку, рылись в коробе. В четыре руки они доставали похрустывающие бумажные пакеты с цветастыми наклейками. Рядом топтался светловолосый юноша. Его фирменный фартук с вышитыми палочками корицы намекал, что перед нами один из здешних работников.
– Кофе с запахом хвои, – комментировал он пакеты, вытащенные парой. – Очень свежий аромат. Хотите покрепче? – рекомендации сыпались одна за другой. – Тогда попробуйте вот этот.
Над соседней витриной склонилась конопатая девчонка, о чём-то спрашивая женщину по ту сторону прилавка. Женщину тоже опоясывал фартук с изображением корицы.
На ближайшей тумбочке лежали мешочки соли. Стёртой чуть ли не в пыль и крупной, словно камешки. В открытых горловинах виднелись белые соляные кристаллы. А рядом я углядел даже чёрные. Но удивительнее всего казались кристаллы, переливавшиеся радужными отблесками от неяркого света старинных люстр, висевших под высокими потолками.
– В этой смеси есть хлорид аммония, – услышал я разговор за массивной деревянной колонной, словно составленной из могучих кубов. – Обычный нашатырь. В Швеции его добавляют в лакричные конфеты. А в Индии, в небольших количествах, он входит в рецепты, помогающие уменьшить отёки.
На круглом бейджике светловолосого значилось «Медонос». У женщины за прилавком на таком же кругляше я прочитал «Амальгама». Это фамилии? Ведь не бывает же людей с такими диковинными именами?
Удивляться здесь есть чему. Но, скажите же мне, кто тут может разъяснить, где найти мне потерянного друга?!
И как поскорее его вернуть.
Когда я отходил от витрины, где продолжалась беседа Амальгамы с конопатой покупательницей, подумалось, что надо искать главного. Того, кто сразу поймёт, что мы здесь не просто так. Что бы сказал на эту мысль Шерлок Холмс? Наверное, предложил бы обозначить точку наблюдательного пункта, откуда виден почти весь магазин.