Buch lesen: "Реализм и утопизм. Случай Макиавелли"

Карта мира, на которой нет утопии, не заслуживает даже мельком брошенного взгляда, ведь на ней нет одной страны, к которой всегда причаливает человечество.

Оскар Уайльд. Душа человека при социализме

…Это и будет правильный путь в рай: изучить дорогу в ад, дабы избегать ее.

Никколо Макиавелли. Письмо Франческо Гвиччардини, 17 мая 1521 г. (пер. М. А. Юсима)

Кто бы ни написал имя Макиавелли на чистом листе бумаги, не может избежать ощущения трепета. Вслед за бесчисленными другими, писателями и властителями, историками и философами, политическими аналитиками и стратегами, моралистами и теологами, он также осмеливается вопрошать сфинкса… и автора, чья прозрачная и в то же время совершенно двусмысленная речь маскирует его намерения и чья череда вдохновенных прозрений в течение четырех веков противится искусности и изобретательности комментаторов.

Раймон Арон. Макиавелли и Маркс

Рецензенты:

О. В. Гаман-Голутвина, член-корреспондент РАН, доктор политических наук, зав. кафедрой МГИМО МИД России, профессор НИУ ВШЭ, президент РАПН.

М. М. Федорова, доктор политических наук, руководитель сектора истории политической философии Института философии РАН.

© Борис Капустин, 2026

© Издательство Института Гайдара, 2026

Введение

Данная книжка – попытка вытянуть одну ниточку из тугого клубка тем, наблюдений, прозрений, парадоксов или даже противоречий, иронических замечаний, исторических экскурсов, страстной риторики и многого другого, что образует интеллектуальное наследие Макиавелли, – ниточку утопизма. Однако само ее обнаружение в этом клубке кажется, по крайней мере, проблематичным. Разве не известно, что Макиавелли – жесткий реалист? Более того, он давно причислен к сонму «канонических» классиков политического реализма, наряду с Фукидидом, Августином Блаженным, Гоббсом, Юмом, Ницше, Максом Вебером…¹ Наконец, разве не пишет он сам со всей определенностью, что ему представляется «более верным искать настоящей, а не воображаемой правды вещей. Многие измыслили республики и княжества, никогда не виданные и о которых на деле ничего не было известно. Но так велико расстояние от того, как протекает жизнь в действительности, до того, как дóлжно жить, что человек, забывающий, что делается ради того, что дóлжно делать, скорее готовит свою гибель, чем спасенье»²? Реализм и утопизм не только «здравому смыслу», но и многим исследователям, в том числе – наследия Макиавелли, видятся антиподами. Между ними, пишет Э. Харрис Харбинсон, царит «извечное напряжение [как] между двумя полярно противоположными подходами к этим (политическим, социальным, экономическим. – Б. К.) проблемам – подходом «реалиста» и подходом «моралиста»»³. Следуя таким путем, можно прийти к уже совсем радикальному выводу о том, что «Макиавелли в своих произведениях впервые (sic!) в истории европейской политической мысли совершил переход от утопизма к реализму»⁴.

Разумеется, данная книга – не первая попытка обнаружить и описать утопическую составляющую политической мысли Макиавелли. Этим занимались теоретики калибра Антонио Грамши, Луи Альтюссера, Фредрика Джеймисона, Ганса Моргентау…⁵ Продолжается разработка этой темы и современными авторами – при всех различиях между ними, как, впрочем, и между упомянутыми выше «классиками», в понимании и реализма, и утопизма, и того, как они предстают в трудах Макиавелли⁶. Однако при всей значимости полученных этими исследователями результатов, которым мы, несомненно, отдадим должное, остаются не вполне понятными природа того, что получается благодаря скрещению реализма и утопизма, а также то, каким именно образом Макиавелли производит такое скрещение. Остается недоумение, которое ярко выразил Л. М. Баткин применительно к «загадочной» 26-й главе «Государя», не случайно оказывающейся в центре почти всех дискуссий об утопизме Макиавелли: «Несколько поколений исследователей стараются взять в толк, как мог этот беспощадно трезвый аналитик уверять, что итальянцы… все готовы объединиться вокруг „нового государя“, лишь бы он поднял знамя. Как мог этот автор, холодно говорящий дело, пренебрегая всякими там сантиментами и красотами, прибегнуть к пламенной риторике? …Политические иллюзии, неосуществимые прожекты – у Макьявелли?!»⁷.

В самом деле, если «Воззвание об овладении Италией и освобождении ее из рук варваров» (26-я глава «Государя») – «прожект», то это, бесспорно, провальный «прожект». Примечательно, конечно, то, что никто не понимал его провальность отчетливее и проницательнее самого Макиавелли (как реалиста). Накануне начала войны Коньякской лиги (в которой, кстати, «объединились» всего четыре итальянских государства, а главной военной силой выступала Франция), он в отчаянии пишет Гвиччардини: «Короче, мой вывод таков, что здешняя банда (речь о властях Флоренции. – Б. К.) никогда не совершит что-либо достойное и смелое, ради чего стоит жить или умереть. Я видел столько страха в гражданах Флоренции и нежелания сопротивляться кому-либо, кто готовится растерзать нас, и у этого вывода нет исключений»⁸. То есть ни малейших иллюзий насчет готовности Италии объединиться, как и ее политической и военной дееспособности, у Макиавелли нет. Не было их и в период написания «Государя»⁹.

Не вправе ли мы предположить на основе вышесказанного, сохраняя веру в жесткий реализм Макиавелли, что в «Воззвании» нет ни «иллюзий», ни «прожектов»? Что все содержащиеся в нем утверждения о готовности Италии «стать под чье-нибудь знамя, лишь бы нашелся человек, который его поднимет», о том, что никогда и никому «обстоятельства так не помогали, как сейчас нам», что в деле освобождения и объединения «не может быть больших трудностей», коль скоро в Италии «нет недостатка в (человеческом. – Б. К.) материале, которому можно придать любую форму», и т. д. и т. п.¹⁰, есть нечто совсем иное, чем «иллюзии» и «прожекты». Если так, то что же они такое?

Я назову такие продукты мысли перформативными утопиями. Они – собственные порождения того же жесткого реализма в момент перехода его как теории в практическое политическое действие. Они есть, так сказать, механизмы такого перехода. Понятно, что в одних ситуациях такие механизмы «срабатывают», а в других – нет. Они не «сработали», к примеру, в Италии периода Чинквеченто, но «сработали», скажем, в период Американской революции или – в иной инкарнации – в Рисорджименто. Рассмотрение перформативных утопий – центральная задача этой книги.

Но если перформативные утопии есть плоть от плоти (определенного типа) реализма, то нам придется уточнить и это понятие. Мы уже знаем от Макиавелли, что реализм имеет дело только с «настоящей правдой вещей», а не с «воображаемой правдой». Последняя и есть «иллюзии» или выдавание желаемого за действительное, когда первое и не предназначено для перехода в практику, не представляет даже потенциальных способов своей материализации и не интересуется ими. В этом смысле «воображаемая правда» действительно – противоположность перформативной утопии. Но что понимать под «настоящей правдой вещей»? Это – то, что только «есть» как наличное здесь и сейчас, что видится «невооруженному глазу» любого наблюдателя? Это, так сказать, «факты» – в их простом позитивистском понимании? Или это «есть» нужно брать вместе со становлением, с потенциями и тенденциями изменения, которые далеко не всегда «видимы» в наличном на «поверхности» действительности, но которые тоже «бытийствуют». А если становление, потенции и тенденции, – тоже часть реальности, причем очень важная ее часть, то не следует ли далее сказать, что действия людей и то, что их мотивирует, направляет, делает «понятными» и потому увязываемыми с действиями других людей, т. е. представления, устремления, картина мира с присущими ей разграничениями возможного и невозможного, мыслимого и немыслимого, желанного и нежеланного, должного и недолжного и т. д., – также есть составляющие реальности? И не является ли реализм, знающий только «факты» и упускающий их динамику и то, что ее обусловливает, воистину иллюзорным? И, напротив, не реалистичен ли только такой реализм, который способен видеть и признавать и то, чего (еще) нет на «поверхности» общественного бытия¹¹, но к чему «идет дело» или, точнее, то, что может быть? И уж коли нечто только может быть, то такому реализму должно быть ясно, что это произойдет, если произойдет, не в соответствии с некими (воображаемыми) «законами», провиденциальными, экономическими или «развития человеческого разума», а в силу меняющихся обстоятельств, ситуативно, в логике перестраивающихся соотношений и конфигураций общественных сил.

Я считаю, что макиавеллиевский реализм – реализм этого второго типа. Обоснование такого суждения – другая важная задача данной книги. Реализм этого типа я называю «утопическим реализмом»¹². У данного термина есть две основные коннотации. Первая и более общая дает понять, что речь идет о реализме, который способен «видеть» то, чему еще нет места (ou-topos) на поверхности политической действительности, но видеть это не в качестве «скрытой сущности» (такой реализм строго антиэссенциален), а как нереализованную в настоящем возможность. Вторая коннотация акцентирует способность данного вида реализма «вобрать» в себя утопию в специальном значении этого понятия, а именно – перформативную утопию, и показать то, как она «работает» в реальной политике в качестве одного из мотивов и ориентиров действий людей.

Однако рассмотреть характер макиавеллиевского реализма невозможно, не затрагивая другую тему – его понимание морали и ее отношения к политике. Чрезвычайно распространенное представление об этом отношении состоит в том, что реализм Макиавелли как таковой и образован путем разведения политики и морали. Как емко и точно выразили данное представление Карл Маркс и Фридрих Энгельс, у Макиавелли (а также у Гоббса, Бодена и др.) «теоретическое рассмотрение политики освобождено от морали, и, по сути дела, был выдвинут… постулат самостоятельной трактовки политики»¹³. Реализм, как считается, и заключается в «освобождении» политики от морали, вследствие чего первая предстает в качестве «самостоятельного» явления. Вместе с этим происходит и «освобождение» политического мышления от утопизма, который ведь, как полагают, и заключается в ожидании и требовании подчинения политики моральным принципам и правилам¹⁴.

Я категорически не согласен с такой трактовкой макиавеллиевского понимания связи морали и политики. И дело не только в том, что сочинения Макиавелли переполнены моральными суждениями и оценками¹⁵. Важнее то, что эти суждения, как и основополагающее для его реализма требование исходить из «настоящей правды вещей», продиктованы озабоченностью о нравственном состоянии современного ему мира, о том, что он предстает миром порока – в сравнении с античным миром добродетели, и этот контраст между ними представляется Макиавелли «яснее солнца»¹⁶. Вся политическая проблематика Макиавелли обусловлена этой «ясностью» и вытекает из нее. В центре ее вопрос: если, в самом деле, «без… честности не может быть ничего путного»¹⁷, то каким образом и при каких условиях в мире порока все же может возникать нечто «путное», скажем, может воцариться порядок в разорванной феодальными распрями Романье – и это благодаря действиям абсолютно порочного Цезаря Борджиа – или даже могут быть достигнуты объединение и освобождение Италии. Макиавелли, как представляется, не разделяет мораль и политику. Напротив, он, низводя мораль с потусторонних реальной жизни людей горних высей, встраивает ее в политику, показывает, что она делает или может делать в политике, как в ней могут возникать морально значимые результаты, даже если они – непреднамеренные следствия действий эгоистов и властолюбцев, почему мораль может обязывать и законченных циников, каким образом добро и зло переходят друг в друга¹⁸. Одна из центральных задач данной книги – привести доводы в пользу такого понимания связи морали и политики, не имеющего ничего общего с имморализмом, а, напротив, позволяющего прояснить онтологию присутствия морали в реальной политике.

Наконец, еще один момент, с прояснения которого начнется основная часть данной книги: кому адресованы тексты Макиавелли? Интерпретация адресата исходно сообщает то или иное направление исследованию каждого из приведенных выше основных для данной работы вопросов. К примеру, если мы согласимся с известной позицией Джудит Шкляр относительно того, что утопия по определению есть выражение ценностей и озабоченностей (concerns) интеллектуалов и что она поэтому адресована именно им, а не малообразованным господам или крестьянам¹⁹, то сама предложенная нами концепция перформативной утопии лишается всякого смысла и становится невозможной.

Адресат текстов Макиавелли, конечно, может интерпретироваться по-разному, если не сводить этот вопрос к теоретически малозначащим посвящениям соответствующих текстов сиятельным и вельможным персонам, и мы рассмотрим ниже некоторые из таких интерпретаций. Но среди них есть одна, весьма популярная как у исследователей, так и в кругах широкой публики, против которой нам приходится решительно возражать хотя бы потому, что она делает невозможным движение мысли по всем трем предложенным нами направлениям – к перформативной утопии, утопическому реализму и онтологии морали в политике. Речь идет о той интерпретации, согласно которой тексты Макиавелли – и его «Государь» в первую очередь – есть не что иное, как сборники советов или наставлений власть имущим, а самого его изображают в качестве политконсультанта, если пользоваться нашей современной терминологией.

С возражений против такой интерпретации адресата текстов Макиавелли мы и начнем.

Завершая же введение, нам остается сказать лишь то, что данную книгу не следует рассматривать в качестве очередной экзегезы сочинений Макиавелли. Конечная цель работы – не выяснение «истинного смысла» изречений Макиавелли, а введение в обиход и до некоторой степени апробация понятий «перформативная утопия», «утопический реализм» и «политическая онтология морали». Другое дело, что наследие Макиавелли – неисчерпаемый ресурс и мощный стимул размышлений над этими сюжетами.