Buch lesen: "Жизнь Будды. Согласно традиции Палийского канона", Seite 2

I. Рождение и ранние годы

Первый рассказчик. История Индии фактически начинается с истории жизни Будды Готамы – или, точнее говоря, это тот случай, когда летописная история заменяет археологические находки и легенды, потому что тексты о жизни Будды и о его учении являются самыми ранними индийскими документами, имеющими историческую ценность. Эти тексты открывают для нас устоявшуюся и высокоразвитую цивилизацию, которая могла стать таковой лишь после долгого периода развития. Будда достиг полного Пробуждения в роще Урувела, расположенной в долине Ганга, которая тогда называлась «Срединной страной». По индийским меркам это было не так уж далеко от древнего священного города Бенареса (ныне – Варанаси). Борьба Будды за достижение Пробуждения длилась шесть лет и завершилась успехом, когда ему было тридцать пять. После этого в течение сорока пяти лет он странствовал по Центральной Индии, подробно объясняя всем, кто желал его слушать, открытые им Четыре благородные истины. Окончательная Ниббана Будды произошла, согласно подсчётам современных европейских учёных, в майское полнолуние 483 года до н. э. Период, когда жил Будда, в политическом плане отличался, судя по всему, удивительным спокойствием и устойчивостью, и это резко контрастирует с тем, что происходило до и после него.

Второй рассказчик. Спустя три месяца после окончательной Ниббаны Будды его главные ученики, которые были живы на тот момент, решили провести собрание пятисот старших монахов, чтобы утвердить форму, в которой буддийское учение должно передаваться следующим поколениям. Все эти пятьсот монахов были арахантами (пробуждёнными), и среди них первенство в знании монашеской дисциплины принадлежало старейшине Упали. В мирской жизни он был цирюльником и ушёл в монашество вместе с двоюродным братом Будды Анандой. Ему выпала роль декламатора, по памяти озвучившего на этом собрании – Первом буддийском соборе – кодекс правил дисциплины вместе с описанием тех обстоятельств, которые вызвали их появление. На основе декламаций старейшины Упали и была создана основная часть Виная-питаки.

После этого монахи пригласили старейшину Ананду, чтобы он продекламировал Учение. В течение двадцати четырёх лет Ананда был личным помощником Будды, а одним из его выдающихся качеств была удивительная память. Почти все собрания бесед в «Корзине Учения» (Сутта-питаке) стали известны благодаря ему. Если старейшина Упали начинал каждый свой рассказ со слов Tena samayena («Был такой случай»), то старейшина Ананда предпочитал начинать со слов Evaṃ me sutaṃ («Так я слышал») и описания, где происходила беседа и кто в ней участвовал.

Первый рассказчик. Данное повествование о жизни Будды было взято из Сутта-питаки и Виная-питаки. Каким именно образом они сохранились до наших дней – это отдельная тема, а мы начнём повествование с истории о последнем рождении Будды Готамы, рассказанной им самим и позже пересказанной на Первом соборе старейшиной Анандой. Эта история изначально была рассказана на родном языке Будды, известном сейчас как пали.

Первый голос. Так я слышал. Однажды Благословенный¹ пребывал в Саваттхи в роще Джеты, в парке Анатхапиндики. Бхиккху², вернувшиеся со сбора подаяния, после принятия пищи встретились в зале для собраний, и такой разговор завязался между ними:

– Это удивительно, друзья, это невероятно, насколько Татхагата велик и могуществен. Он способен знать о буддах прошлого, достигших полного исчезновения загрязнения, распутавших все хитросплетения, оборвавших круговорот, покончивших с кружением и преодолевших все страдания, – что рождение этих благословенных было таким-то, их имена были такими-то, их происхождение было таким-то, их нравственность была такой-то, их созерцание было таким-то, их мудрость была такой-то, их уединённое пребывание было таким-то, их освобождение было таким-то.

Когда это было сказано, достопочтенный Ананда произнёс:

– Друзья, татхагаты превосходны и обладают превосходными качествами. Татхагаты чудесны и имеют чудесные качества.

Однако эта беседа вскоре была прервана; Благословенный, оставив созерцание, появился вечером в зале для собраний и сел на приготовленное для него сиденье. Он обратился к монахам с вопросом:

– Монахи, для какой беседы вы собрались здесь прямо сейчас? И о чём вы говорили, пока вас не прервали?

Тогда то, о чём говорили монахи и достопочтенный Ананда, было передано Будде, и монахи добавили:

– Господин, такой была наша беседа, которая осталась неоконченной из-за прибытия Благословенного.

Тогда Благословенный обратился к достопочтенному Ананде:

– Если так, Ананда, то поведай монахам о превосходных и чудесных качествах Татхагаты более подробно.

– Я услышал, господин, из уст самого Благословенного и выучил это так: «В совершенном памятовании и ясном постижении, Ананда, Бодхисатта возникает на небесах Тусита³». Совершенное памятование и ясное осознавание, с которым Бодхисатта возникает на небесах Тусита, я запомнил как превосходное и чудесное качество Благословенного.

Я услышал, господин, из уст самого Благословенного и выучил это так: «В совершенном памятовании и ясном осознавании Бодхисатта пребывает на небесах Тусита».

Бодхисатта пребывает на небесах Тусита на всём протяжении своей жизни.

В совершенном памятовании и ясном осознавании Бодхисатта покидает небеса Тусита и нисходит в материнское лоно.

Когда Бодхисатта покидает небеса Тусита и нисходит в материнское лоно, неизмеримое великое сияние, превосходящее божественное, озаряет весь этот мир с его дэвами, марами и божествами Брахмы, с ныне живущими монахами и брахманами, правителями и обычными людьми. Это ослепительное сияние, затмевающее божественное, проникает даже в отдалённые, лишённые света солнца и луны, мрачные, объятые тьмой пространства Вселенной. Существа, рождённые в них, получают возможность увидеть друг друга и восклицают: «Поистине, другие существа родились здесь!». Вся система десяти тысяч миров вдруг дрожит, трепещет, содрогается, и вновь неизмеримое великое сияние, превосходящее божественное, озаряет весь этот мир.

Когда Бодхисатта нисходит в материнское лоно, четыре дэвы появляются, чтобы охранять его во всех четырёх направлениях, дабы ни люди, ни нечеловеческие существа, ни кто-либо ещё не мог причинить вред Бодхисатте или его матери.

Когда Бодхисатта нисходит в лоно матери, она становится безупречно добродетельной, воздерживаясь от отнятия чужой жизни, от взятия того, что не дано, от нецеломудрия, от лживой речи, от вина и других опьяняющих напитков, являющихся основой беспечности.

Когда Бодхисатта нисходит в лоно матери, ни одна мысль о мужчине, связанная с пятью видами чувственных услад, не посещает её, и ни один мужчина не смотрит на неё с вожделением.

Когда Бодхисатта нисходит в лоно матери, она в то же время обретает пять нитей чувственных услад; будучи наделённой и снабжённой ими, она находит в них удовлетворение.

Когда Бодхисатта нисходит в лоно матери, в ней более не возникает никакой болезненности, она блаженствует в отсутствии телесной усталости. Как если бы голубая, жёлтая, красная, белая или коричневая нить была продета сквозь драгоценный берилл, чистой воды, восьмигранный и прекрасно обработанный, и человек с хорошим зрением, взяв его в руку, мог бы сказать: «Это прекрасный берилл, чистой воды, восьмигранный и прекрасно обработанный, и сквозь него продета голубая, жёлтая, красная, белая или коричневая нить», – так и мать Бодхисатты видит его в своём чреве со всеми частями тела и всеми способностями.

Через семь дней после рождения Бодхисатты его мать умирает и возрождается на небесах Тусита.

Другие женщины рождают детей, вынашивая их в утробе девять или десять месяцев, но не мать Бодхисатты. Она рождает его, выносив в утробе ровно десять месяцев.

Другие женщины рождают детей сидя или лёжа, но не мать Бодхисатты. Мать Бодхисатты рождает его стоя.

Когда Бодхисатта покидает лоно матери, первыми его принимают дэвы, а не люди.

Когда Бодхисатта покидает лоно матери, он не касается земли. Четыре дэвы принимают его и передают матери со словами: «Возрадуйся, о царица! Сын, обладающий великим могуществом, родился у тебя».

Когда Бодхисатта покидает лоно матери, он выходит на свет, не запятнанный ни водой, ни кровью, ни слизью, ни каким-либо другими нечистотами, чистый и незапятнанный. Если на изысканную ткань из Бенареса положить драгоценный камень, то ни камень не испачкает ткань, ни ткань – камень. Почему так? Потому что они оба чисты. Так и когда Бодхисатта покидает лоно матери… чистый и незапятнанный.

Когда Бодхисатта покидает лоно матери, с небес проливаются две струи воды для омовения Бодхисатты и его матери: одна тёплая и одна прохладная.

Когда Бодхисатта рождается, он твёрдо встаёт на ноги и делает семь шагов на север, держа над собой белый зонт от солнца. Он обозревает каждую из сторон света и произносит слова Вожака стаи: «Я есть высшее в этом мире; я есть лучшее в этом мире; я первый в этом мире. Это моё последнее рождение, и для меня больше не будет нового существования».

Когда Бодхисатта покидает лоно матери, неизмеримое великое сияние, превосходящее божественное, озаряет весь этот мир с его дэвами, марами и божествами Брахмы, с ныне живущими монахами и брахманами, правителями и обычными людьми. Это ослепительное сияние, затмевающее божественное, проникает даже в отдалённые, лишённые света солнца и луны, мрачные, объятые тьмой пространства Вселенной. Существа, рождённые в них, получают возможность увидеть друг друга и восклицают: «Поистине, другие существа родились здесь!». Вся система десяти тысяч миров вдруг дрожит, трепещет, содрогается, и вновь неизмеримое великое сияние, превосходящее божественное, озаряет весь этот мир.

Всё это я услышал из уст самого Благословенного. И я запомнил эти вещи как превосходные и чудесные качества Благословенного.

– Так это, Ананда, и запомни ещё одно превосходное и чудесное качество Татхагаты. Татхагата познаёт чувства удовольствия, боли и нейтральное чувство по мере того, как они возникают, длятся и исчезают. Татхагата познаёт восприятие по мере того, как оно возникает, длится и исчезает. Татхагата познаёт мысли по мере того, как они возникают, длятся и исчезают.

– И это тоже, господин, я запомню как превосходное и чудесное качество Благословенного.

Так сказал достопочтенный Ананда. Учитель одобрил. Монахи были довольны и обрадованы его словами.

МН 123: «Аччария-абхутта-сутта»

Первый рассказчик. Гимн о том, как брахман, обладающий даром провидения, – пророк из «божественной», или жреческой, касты – предсказывает грядущее Пробуждение Благословенного.

Декламатор:

 
Мудрец Асита, пребывая в созерцании дневном,
Божеств из собрания Тридцати узрел,
Восторженных, сияющих от счастья, в яркие одеянья облачённых,
Размахивающих флагами, во главе с ликующим Саккой.
 
 
Узрев их в столь лучезарном состоянии,
Мудрец выразил своё почтение и вопросил:
– По поводу какому так ликуют божества,
Отчего взяли флаги и размахивают ими?
Я не припомню такого празднества даже после победы над демонами,
Когда божества одолели их и обратили в бегство!
 
 
Что за чудо столь восхитило их,
Что заставляет их петь, танцевать, играть на гитарах и хлопать в ладоши?
О обитатели вершин воздушных Меру,
Я умоляю вас, не оставляйте меня в сомнениях, добрые господа!
 
 
– В граде сакьев на землях Лумбини
Тот, кому суждено достичь Пробуждения,
Наивысшая драгоценность,
Рождается в мире людей для благополучия и благоденствия;
Как же нам не петь, не танцевать, не светиться от радости?
Высший и лучший средь живых существ,
Владыка всех людей и Первейший среди человечества,
Тот, кто запустит Дхаммы колесо в роще древних провидцев,
Рыча львиным рыком царя зверей!
 
 
Услышав это, Мудрец поспешил
В обитель Суддходаны.
Там он сел и задал вопрос: «Где мальчик?».
Он попросил сакьев: «Покажите мне его».
 
 
И когда сакьи показали ребёнка Асите,
Цвет его лица был таким же,
Как сияние слитка золота, выплавленного в тигле,
Сверкающим и чистым.
 
 
Восторг наполнил сердце Аситы, когда увидел он мальчика,
Яркого, как пламя, и чистого, как Владыка звёздного стада, скачущий по небу,
Ослепительного, как солнце на безоблачном осеннем небе.
В то время множество божеств парили на небесном своде,
Свои над ним раскрыли зонты от солнца с множеством спиц и тысячами ободов
И обмахивали его веерами с золотыми вставками,
Невидимые взору.
 
 
Мудрец со спутанными волосами по имени Канхасири⁴,
Увидев мальчика, подобного драгоценному камню на парче,
С белым зонтом от солнца, поднятым над его головой,
Принял его, исполнившись восторга и счастья.
Взяв на руки его – отрока рода сакьев,
Толк ведая в знамениях и предсказаньях,
Провозгласил без тени колебанья в сердце:
– Он – высший средь расы двуногих!
 
 
Затем мудрец почувствовал печаль,
Вдруг вспомнив о своей кончине скорой;
Заметив слёзы на его лице, сакьи спросили:
– Не постигнет ли нашего принца какое-то несчастье?
Быть может, тот увидел предвестие дурное?
 
 
Но встревоженным сакьям он ответил:
– Причины для тревоги нет,
Ему не грозит никакая опасность.
Будьте уверены, ему не быть вторым,
Ибо достигнет он вершин истинного знания,
Провидец бесподобной чистоты,
Во благо многих повернёт ученья колесо.
Но жизнь моя к концу подходит, и буду мёртв я к времени тому.
Не суждено благую Дхамму мне услышать,
Что преподаст Герой наш бесподобный.
Вот в чём причина слёз моих и сокрушенья.
 
 
Оставив сакьев, что исполнены веселья были,
Покинул он дворец и наставлял из чувства состраданья
Племянника Налаку, рассказывая о будущем обретении Дхаммы
Бесподобным Героем:
– Когда услышишь ты о достижении Ниббаны
Потомком сакьев,
Припади к его стопам,
Жизнь чистую подле него веди,
Проси о вразумлении его.
 
 
И вот Налака, накопивший множество заслуг, —
Предупреждённый тем, кто желал ему добра,
Кто предвидел грядущее, – Того, кто достигнет абсолютной чистоты,
Ждал, сдерживая чувства, ожидая Победителя.
 
 
Услышав о том, что Благородный Победитель
Повернул Дхаммы колесо, отправился к нему он.
Увидев же Владыку всех провидцев, обрёл он веру
И просил Совершенного мудреца о Высшем безмолвии ему поведать,
Как то Асита завещал.
 

Снп 3:11

Первый рассказчик. В отличие от литературы более поздних периодов, в самой Типитаке содержится крайне мало материала о детстве и юности Будды. По сути, подробно рассказывается лишь о двух значимых случаях. Первый – это воспоминание о медитации под деревом Джамбу в то время, как отец Бодхисатты работал (как говорится в комментарии, осуществляя церемониальную вспашку при открытии посевного сезона). Мы ещё будем говорить об этом событии ниже. Второй случай – это встреча с так называемыми небесными посланниками: больным, стариком и мертвецом, описанная в ДН 14 (при этом описанная в сутте история на самом деле произошла с одним из будд прошлого по имени Випасси).

Первый голос. Я рос в роскоши, я был необычайно изнежен⁵, чрезвычайно изнежен. Мой отец поручил сделать пруды с лилиями – лишь ради моего удовольствия. В одном из них цвели голубые лилии, во втором – белые, а в третьем – красные. Я использовал сандаловое дерево только из Бенареса. Я носил тонкие одеяния из Бенареса: и тюрбан, и рубашку, и нижнее бельё. Надо мной день и ночь держали белый зонт, дабы ни зной, ни холод, ни пыль, ни песок, ни роса не причиняли мне неудобств.

У меня было три дворца: один летний, другой зимний, а третий – для сезона дождей. В течение четырёх месяцев сезона дождей я жил в третьем дворце, где мой слух услаждали музыканты, среди которых не было мужчин. И все эти месяцы я ни разу не спускался в нижние чертоги. В иных домах слуги и помощники довольствуются дроблёным рисом и чечевичной похлёбкой, но в доме моего отца у слуг всегда был белый рис с мясом.

Обладая столь великой властью и благоволением судьбы, я всё же стал раздумывать так: «Когда заурядный, необученный человек, сам будучи подвержен старению, не защищённый от старения, видит другого, кто постарел, то он потрясён и испытывает ужас и отвращение, забывая, что и сам находится в такой же ситуации. Однако я сам подвержен старению, я не избавлен от старения, и негоже мне быть потрясённым и испытывать ужас и отвращение, видя другого, кто постарел». Размышляя так, я избавился от своего упоения юностью.

Я подумал: «Когда заурядный, необученный человек, сам будучи подвержен болезни, не защищённый от болезни, видит другого, кто болен, то он потрясён и испытывает ужас и отвращение, забывая, что и сам находится в такой же ситуации. Однако я сам подвержен болезни, я не избавлен от болезни, и негоже мне быть потрясённым и испытывать ужас и отвращение, видя другого, кто заболел». Размышляя так, я избавился от своего упоения здоровьем.

Я подумал: «Когда заурядный, необученный человек, сам будучи подвержен смерти, не защищённый от смерти, видит другого, кто умер, то он потрясён и испытывает ужас и отвращение, забывая, что и сам находится в такой же ситуации. Однако я сам подвержен смерти, я не избавлен от смерти, и негоже мне быть потрясённым и испытывать ужас и отвращение, видя другого, кто умер». Размышляя так, я избавился от своего упоения жизнью».

АН 3:38

II. Борьба за пробуждение

Первый рассказчик. Рассказ об Отречении, приведённый в Питаках, поражает своей простотой. В канонических текстах полностью отсутствуют подробности этого события – они появляются уже в поздних работах о рождении и ранних годах жизни. Ниже приведены отрывки из нескольких бесед с разными людьми.

Первый голос. Перед моим Пробуждением, когда я был лишь непробуждённым Бодхисаттой, будучи подверженным рождению, старению, болезням, смерти, печали и загрязнению, я искал то, что также этому подвержено. Тогда я стал размышлять: «Отчего я, будучи подверженным рождению, старению, болезням, смерти, печали и загрязнению, я ищу то, что также этому подвержено? А что, если бы я, будучи подверженным этим вещам и видя в них опасность, стремился бы к нерождённому, нестареющему, неизменному, бессмертному, не знающему печали, незапятнанному высшему избавлению от рабства, Ниббане?».

МН 26

Перед моим Пробуждением, когда я был лишь непробуждённым Бодхисаттой, я подумал: «Жизнь домохозяина тесна и пыльна; отшельническая жизнь – словно вольные просторы. Будучи домохозяином, нелегко блюсти чистоту, вести безупречную жизнь, подобную отшлифованной раковине. Отчего бы мне не обрить свои волосы и бороду, не облачиться в жёлтое одеяние и не покинуть родной дом ради бездомного странствования?».

МН 36, 100

Позже, будучи ещё молодым, черноволосым юношей, наделённым благословением юности, в самом расцвете лет, несмотря на то что мои отец и мать желали мне иной участи и горько рыдали, утирая потоки слёз, я обрил свои волосы и бороду, облачился в жёлтое одеяние и покинул родной дом ради бездомного странствования.

МН 26, 36, 85, 100

Декламатор:

 
Теперь я поведаю вам, что было дальше —
Как могучий Провидец от мира отрёкся,
Объяснив своё решение тем,
Что жизнь домохозяина тесна и пыльна,
В то время как отшельническая – подобна вольным просторам.
Узрев это, он отрёкся от мирского,
Отринув все дурные поступки тела, неправильные виды речи
И, кроме этого, оставив лишь правильные средства к существованию,
Он путь держал в град Раджагаху,
Магадхов крепость,
Туда отправился он за подаянием,
Обладая всеми знаками великого человека.
 
 
Там царь Бимбисара из своего дворца увидел его, проходившего мимо;
Заметив этих знаков превосходство, сказал он:
– Посмотрите, господа!
Сколь красив и величественен этот человек,
Как чисто и безупречно его поведение;
Его очи опущены, он пребывает в памятовании,
Глядя лишь на длину плуга перед собой.
Он не из низкого сословия,
Пусть царские гонцы идут ему вослед,
Чтоб выяснить, куда идёт этот бхиккху.
 
 
Гонцы немедленно были отправлены и следовали за ним по пятам
– Теперь каким путём прошествует бхиккху?
Какое жилище изберёт он для себя?
Он странствует из дома в дом,
Охраняя двери чувств с истинной сдержанностью,
В памятовании и ясном постижении.
Вскоре он, наполнив чашу для подаяний,
Завершил сбор милостыни.
Теперь он покидает город и идёт к холму Пандава —
Должно быть, на его вершине он живёт.
 
 
Когда он прибыл в свою обитель,
Посланцы подошли к нему;
Один из них к царю вернулся, чтобы ответить на его вопрос:
– Владыка, тот монах подобен тигру,
Льву иль быку, что восседает в пещере на восточном склоне Пандавы.
 
 
Слова услышав те,
Царь прибыл к холму как можно скорее —
В прекрасной царской колеснице он проехал, сколько мог.
А затем, её оставив, пошёл пешком, пока не приблизился к мудрецу.
Сев неподалёку, любезными словами с ним обменялся,
Затем такую речь держал:
 
 
– О юноша, ты молод, чудно сложён,
Из рода воинского знатного.
Такой, как ты, любую армию украсит,
Слонов отряды может возглавлять.
Дарю тебе я целое состояние – возьми его.
Возрадуйся своей удаче,
Своё происхожденье мне открой.
 
 
– О царь, в предгорьях Гималаев
Раскинулась процветающая страна, населённая косалами,
Потомками солнца,
Из рода сакьев все они.
Я для себя услад и наслаждений больше не ищу,
Узрев опасность в них,
И вижу я надёжное убежище в отреченье от мирского.
Таково желанье сердца моего.
 

Снп 3:1

Первый голос. Отрёкшись от дома, бхиккху, в исканиях того, что является благотворным⁶, в исканиях непревзойдённого состояния возвышенного покоя я приблизился к Алара Каламе и произнёс:

– Друг Калама, я бы хотел вести духовную жизнь в этой Дхамме и Дисциплине.

Алара Калама ответил:

– Достопочтенный волен остаться здесь. Эта Дхамма такова, что мудрый вскоре постигнет её и будет пребывать, открыв для себя прямым знанием учение своего наставника.

Я быстро постиг эту Дхамму. Как только декламации и повторы его учения закончились, я смог заявить: «Я знаю и вижу», – и были другие, кто делал то же самое.

Тогда я стал размышлять: «Ведь не только же при помощи одной веры Алара Калама провозглашает своё учение; это потому, что он вошёл в него и пребывал в нём, сам осознав его через прямое знание. Нет сомнений, что он живёт, зная и видя Дхамму».

Тогда я приблизился к Алара Каламе и спросил его:

– Друг Калама, каким образом ты провозглашаешь, что, постигнув Дхамму прямым знанием, ты пребываешь в ней?

В ответ он заявил о сфере отсутствия всего.

Я стал размышлять далее: «Не только Алара Калама обладает верой, энергией, памятованием, сосредоточением и пониманием. Я тоже обладаю верой, энергией, памятованием, сосредоточением и пониманием. Полагаю, мне стоит приложить усилия, чтобы постичь эту Дхамму, которую провозглашает Алара Калама, в которую он входит и пребывает, познав её для себя прямым знанием.

Вскоре мне это удалось. Тогда я приблизился к Алара Каламе и задал ему вопрос:

– Друг Калама, ты постиг Дхамму прямым знанием и пребываешь в ней таким способом?

И он ответил мне, что это так.

– В таком случае, друг, и я тоже постиг эту Дхамму прямым знанием и пребываю в ней.

– Это удача, друг, это огромная удача для всех нас, что среди наших последователей появился такой достопочтенный, как ты. Та Дхамма, о которой я утверждаю, что постиг её прямым знанием и пребываю в ней, есть та Дхамма, которую постиг и ты прямым знанием и в которой пребываешь. А та Дхамма, которую ты постиг прямым знанием и в которой пребываешь, есть та Дхамма, о которой я утверждаю, что постиг её прямым знанием и пребываю в ней. Таким образом, ты знаешь Дхамму, которую знаю я, а я знаю Дхамму, которую знаешь ты. То есть я – как ты, а ты – как я. Давай, друг, поведём общину вместе.

И Алара Калама, мой учитель, поставил меня, своего ученика, на одно место с собой и одарил высшим почтением.

Но мысль возникла во мне: «Эта Дхамма не ведёт к разочарованию, к бесстрастию, к прекращению, к покою, к прямому знанию, к Пробуждению, к Ниббане, но только к рождению в сфере отсутствия всего». Не будучи удовлетворённым этим учением, разочаровавшись в нём, я ушёл, чтобы продолжить свои поиски.

По-прежнему ища то, что является благотворным, стремясь к непревзойдённому состоянию высшего покоя, я приблизился к Уддака Рамапутте и произнёс:

– Друг, я бы хотел вести духовную жизнь в этой Дхамме и Дисциплине.

МН 26, 36, 85, 100

Первый рассказчик. Его опыт получения учения от Уддака Рамапутты описывается совершенно теми же словами, что и ранее, и отличается лишь тем, что Бодхисатта под его руководством достиг сферы ни-восприятия-ни-невосприятия, после чего тот предложил ему возглавить общину единолично. Но конец истории был таким же.

Первый голос. Мысль возникла во мне: «Эта Дхамма не ведёт к разочарованию, к бесстрастию, к прекращению, к покою, к прямому знанию, к Пробуждению, к Ниббане, но только к рождению в сфере ни-восприятия-ни-невосприятия». Не будучи удовлетворённым этим учением, разочаровавшись в нём, я ушёл, чтобы продолжить свои поиски.

По-прежнему ища то, что является благотворным, стремясь к непревзойдённому состоянию высшего покоя, я скитался по стране Магадха. Я прибыл в Сенанигаму, расположенную вблизи Урувелы. Там я увидел подходящий участок земли с дивной рощей, рядом с журчащей рекой с кристально чистой водой и прелестными берегами, вблизи деревни, где можно было просить подаяние.

Я подумал: «Всё это поможет старанию члена клана, который настроился на старание».

МН 26, 36, 85, 100

– Перед моим Пробуждением, когда я был лишь непробуждённым Бодхисаттой, мне пришла в голову мысль: «Трудно жить в диких джунглях, трудно пребывать в уединении, в отдалении и наслаждаться затворничеством. Дикие джунгли способны лишить рассудка отшельника, не обретшего сосредоточения».

Я подумал: «Предположим, что какой-то отшельник или брахман нечист в деяниях, словах и мыслях, или нечист в своих средствах к существованию, исполнен алчности и вожделения, или пылает ненавистью и злонамеренностью, или склонен к лености и сонливости, или к беспокойству и неугомонности, или охвачен сомнениями и неуверенностью, настроен очернять других и восхвалять себя, подвержен страху и трепету, жаждет наживы, почестей и славы, праздный, не энергичный, забывчивый, обделённый памятованием и ясным постижением, со спутанным и блуждающим умом, лишённый мудрости, – когда такой отшельник или брахман отправляется в уединённое пребывание в дикие джунгли, то из-за этих неблаготворных качеств⁷ он подвержен страху и трепету. Однако я пребываю в уединении в диких джунглях как один из благородных, свободных от этих недостатков. Видя в себе свободу от них, я нахожу великую отраду в пребывании в диком лесу».

Я подумал: «Но есть же особенно священные ночи: восьмая, четырнадцатая и пятнадцатая по лунному календарю; и что, если в эти ночи я стану пребывать в таких внушающих благоговейный трепет и заставляющих вставать дыбом волосы обителях, как святилища духов в садах, лесах и у подножий деревьев? Там, возможно, мне удастся столкнуться с этим страхом и трепетом».

Позже, в такие особо священные ночи – восьмую, четырнадцатую и пятнадцатую по лунному календарю – я пребывал в таких внушающих благоговейный трепет и заставляющих вставать волосы дыбом обителях, как святилища духов в садах, лесах и у подножий деревьев. Когда я пребывал там, олень мог проскочить мимо меня, или павлин срывался с ветки, или ветер шелестел листьями. Тогда я думал: «Наверняка это и есть страх и трепет, надвигающиеся на меня».

Я подумал: «Почему я просто продолжаю ожидать этот страх и трепет? Что, если я буду усмирять страх и трепет, сохраняя ту позу⁸, в которой я нахожусь, когда они овладеют мной?».

И когда я шёл, страх и трепет овладели мной, но я не останавливался, не садился и не ложился, пока не усмирил этот страх и трепет. Когда я стоял, страх и трепет овладели мной, но я не шёл, не садился и не ложился, пока не усмирил этот страх и трепет. Когда я сидел, страх и трепет овладели мной, но я не шёл, не стоял и не ложился, пока не усмирил этот страх и трепет. Когда я лежал, страх и трепет овладели мной, но я не шёл, не стоял и не садился, пока не усмирил этот страх и трепет.

МН 4

– И тут мне на ум пришли три сравнения, которые я никогда раньше не слышал.

Вообрази, что в воде лежало бы мокрое, напитанное влагой полено и пришёл бы человек с палочкой для розжига, думая: «Я разожгу огонь, я получу тепло». Как ты думаешь, смог бы этот человек разжечь огонь и получить тепло посредством трения палочки для розжига о мокрое, напитанное влагой полено, лежащее в воде?

– Нет, господин. И почему нет? Потому что это мокрое, напитанное влагой полено, и, помимо этого, оно лежит в воде. Таким образом, этот человек обрёл бы лишь усталость и разочарование.

– Точно так же, пока монах или брахман живёт, ещё не отрешившись телом и мыслями от чувственных желаний, пока его вожделение, привязанность, страсть, жажда и лихорадочная тяга к чувственным желаниям внутри него всё ещё не полностью оставлены и успокоены, то даже если этот почтенный монах или брахман испытывает болезненные, мучительные, пронзающие чувства, вызванные стремлением, он в любом случае не способен к знанию, видению и высшему Пробуждению. Это было первое никогда раньше не слышанное сравнение, которое пришло мне на ум.

Далее, вообрази, что на сухой земле, вдали от воды, лежало бы мокрое, напитанное водой полено и пришёл бы человек с палочкой для розжига, думая: «Я разожгу огонь, я получу тепло». Как ты думаешь, смог бы этот человек разжечь огонь и получить тепло посредством трения палочки для розжига о мокрое, напитанное влагой полено, лежащее на сухой земле, далеко от воды?

– Нет, господин. И почему нет? Потому что это мокрое, напитанное влагой полено, хотя оно и лежит на сухой земле, вдали от воды. Таким образом, этот человек обрёл бы лишь усталость и разочарование.

– Точно так же, пока монах или брахман живёт, лишь телесно отрешившись от чувственных желаний, пока его вожделение, привязанность, страсть, жажда и лихорадочная тяга к чувственным желаниям внутри него всё ещё не полностью оставлены и успокоены, то, даже если этот почтенный монах или брахман испытывает болезненные, мучительные, пронзающие чувства, вызванные стремлением, он в любом случае не способен к знанию, видению и высшему Пробуждению. Это было второе никогда раньше не слышанное сравнение, которое пришло мне на ум.

Далее, вообрази, что на сухой земле, вдали от воды, лежало бы сухое полено и пришёл бы человек с палочкой для розжига, думая: «Я разожгу огонь, я получу тепло». Как ты думаешь, смог бы этот человек разжечь огонь и получить тепло посредством трения палочки для розжига о сухое полено, лежащее на сухой земле, далеко от воды?

– Да, господин. И почему да? Потому что это полено сухое и лежит на сухой земле, вдали от воды.

– Точно так же, пока монах или брахман живёт, отрешившись телом и мыслями от чувственных желаний, пока его вожделение, привязанность, страсть, жажда и лихорадочная тяга к чувственным желаниям внутри него полностью оставлены и успокоены, то, независимо от того, испытывает ли этот почтенный монах или брахман болезненные, мучительные, пронзающие чувства, вызванные стремлением, он в любом случае способен к знанию, видению и высшему Пробуждению. Это было третье никогда раньше не слышанное сравнение, которое пришло мне на ум.