Buch lesen: "Сетарае Сиё"
Глава 1. шахерзад
Вы когда-нибудь вели дневник? Не просто «10:00 – подъём, 10:30 – зарядка…». А так, чтобы мысли, чувства, диалоги?
Я начала вести дневник в шестом классе. Всегда любила читать, а тут мне попалась книжка «Королёк – птичка певчая», где героиня свою жизнь описывает в дневнике. И я загорелась. Первые симпатии, неудачи и победы, отношения с друзьями, мысли, споры, первый поцелуй, окончание школы, планы, смех и слёзы… Такая большая толстая амбарная тетрадь была исписана мелким почерком именно в диалогах и лицах в стиле той самой птички певчей…
Я выкинула этот дневник в мусорный контейнер, когда уходила из дома насовсем во взрослую жизнь в общагу к будущему мужу, поссорившись с родными и собрав все свои вещи. Интуитивно не хотела, чтобы он читал. Он бы не понял. Он был из Афганистана, и его понятия о чести и чистоте мыслей кардинально отличались от наших. Я была молода, даже, я бы сказала, зелена. Семнадцать лет, полна оптимизма, не испытавшая ещё ни потерь, ни предательств, верившая людям безоглядно. Этакая Джульетта-переросток, девочка-ромашка. Уходила ко взрослому мужчине, старше меня на восемь лет. Честно сказать, я тогда имела весьма смутное представление не только о семейной жизни, но и о том, как устроен мужчина чисто анатомически. Но чувство протеста против родителей, которые запретили мне общаться с иностранцем, когда я, как гром среди ясного неба, ошарашила их объявлением, что выхожу замуж, проучившись в университете всего‑то половину первого курса, гнало меня навстречу неизвестности…
Так началась моя история. Впоследствии папа не раз просил записать воспоминания о жизни меня и моих детей в Афганистане, пока я не забыла, но я отмахивалась. Я мало рассказывала об этом времени. Сейчас я как будто нашла тот свой дневник и продолжаю в нём писать… И так же, как тогда, в семнадцать лет, не хочу, чтобы его читали уже мои родители. Они бы не поняли.
Сейчас я еду на своём автомобиле по трассе из Казани в Пермь и воспоминания наслаиваются одно на другое под шуршание колёс и панорамные виды леса совсем как из детства. Я даже музыку выключила – какая‑то она неуместная для моих мыслей. Папы уже нет. Еду к моей мамочке, которая меня почти не помнит (последствия этого долбаного коронавируса), но всегда мне при встрече трогательно мило улыбается, говорит, как в детстве: «Асенька? Миленькая моя! Какая ты у меня красивая!» И всё. Дальше она теряет нить разговора, не помнит, кто я, зачем я, и нервничает, что какая‑то тётка всё пытается её накормить или помыть… Она живёт в своём счастливом мире и, конечно, уже не помнит, как приходила ночью в комнату к своей строптивой, взбалмошной дочери больше тридцати пяти лет назад, садилась у изголовья и тихо плакала, гладя её по волосам. Она не знала уже, как меня остановить, как защитить. Все слова были сказаны, все доводы приведены. Я не хотела слышать, что в Афганистане война, что я молода ещё для семьи, что у мамы были свои планы на меня, свои чаяния. У меня забрали паспорт и сказали, что не пустят меня в Казань, организуют перевод в университет в Перми… Я была зла, полна желания сделать по-своему и делала вид, что сплю и не слышу этих слёз. Эх, эгоистичная молодость… Это были материнские слёзы отчаяния и бессилия. Но меня они раздражали. Это сейчас при воспоминании у меня разрывается сердце. А тогда я хотела, чтобы она ушла. Я твёрдо решила сбежать и уже нашла свой паспорт в маминой сумке (ведь на войне все средства хороши, поэтому копание в чужой сумке было мною оправдано; а в том, что семья объявила мне войну, я была уверена). Наутро за мной зайдут мои друзья, отпросят меня погулять, вещи им уже переданы. И вечером моим родителям придёт телеграмма: «Не волнуйтесь, со мной всё хорошо, я в Казани», отправленная по прилёте из аэропорта города Казани… После этого моя семья замолчала на долгие два года. Мне приходили письма из Перми – конверты с вырезками из газет, где печатали новости из Афганистана. Страсти из Афганистана…
Я не могу сейчас объяснить, почему я так поступила. Любовь, скажете вы? Ах, если бы. Надо вернуться в самое начало. Шум колёс рисует в памяти картину…
***
Я только что окончила школу. С медалью, надо сказать, окончила математическую пермскую школу. Мы – три подруги в белых школьных праздничных фартуках, вся жизнь впереди. Мы уже знаем, куда пойдём поступать, мы готовились к этому в старших классах. Одна – в юридический, вторая – в Пермский университет, а я – в Казанский университет. В Казани у бабушки я бывала каждое лето. Моя мама из Казани. Поэтому я, так сказать, бабушке опорой ехала в Казань.
Как любой юной девчонке мне хотелось фееричных безумств, чистой любви, трава была ярко-зелёной, и в душе – песня. Кстати, именно тогда я начала играть на гитаре. Но червячок сомнения всё же грыз мою уверенность в себе. Дело в том, что я до сих пор никогда не была одна. В школе у меня был мальчик, которому я очень нравилась. Мы дружили, даже целовались, но как‑то это всё было несерьёзно, по крайней мере с моей стороны. Хотя вроде как и строили планы на будущее. Он, будучи из семьи потомственных военных, должен был поступать в военное училище – будущее определено и неизменно. А я еду к бабушке – тоже вроде как давно решённый факт. Наверное, на каком‑то этапе жизни мы по плану должны были пересечься. Но всё как‑то было по умолчанию, как само собой разумеющееся, и вслух не произносилось. Родители познакомились и очень понравились друг другу. Мама мне прожужжала все уши про то, ну какой хороший мальчик для будущего… А мне было пресно. Где страсти? Скучно. Какой‑то он был нерешительный. Мне хотелось романтики, хотелось не тихой нежности, а безумств, чтоб говорили, что любят…
Вот еду сейчас и понимаю, что всю жизнь мои уши так меня и подводят. Что называется, я – благодатные уши для навешивания лапши. Что первый муж мне сказки рассказывал, что второй – я была счастлива верить и слушать, слушать и верить. Я долго была уверена, что мой первый муж, который афганец, был киноактёром, снимался в боевике, знаменитость. Но, к сожалению, вся плёнка сгорела – война же. И архив не сохранился, увы. А как красочно он описывал съёмки! Я точно побывала там! И преклонялась перед его талантом, восхищалась… Когда уже там, в Афганистане, я при случае спросила у его брата про этот фильм, он долго не понимал, о чём говорю, а потом засмеялся. Наивная дурочка…
***
…Наша первая встреча с моим будущим мужем-афганцем произошла эксцентрично. Он мне гадал по руке…
Я поступила в университет легко, используя медаль (тогда за это начисляли баллы) и сдав на отлично профильную математику. Оставшееся время я прозагорала на даче. Кстати, на даче я с удивлением узнала, что в Казани не всё так благополучно для молодёжи. И даже невольно стала участником разборок группировок. Практически все молодые люди Казани входили в определённую группировку в зависимости от места проживания и время от времени дрались друг с другом. А вопрос «С кем дружишь?» означал совсем не интерес к твоим друзьям, а желание узнать, в какой группировке ты состоишь. Мне ещё предстояло столкнуться с этой проблемой в будущем, когда я жила в общаге. Но пока я, открыв рот, выслушивала ЦУ, как себя вести:
– Сейчас видишь тех парней? Проходим мимо, и, когда они спросят тебя, с кем дружишь, скажи, что с «холминскими». Тогда они никого не тронут. Они парней с девочками не трогают, – вещал мальчик рядом со мной, с которым я только что познакомилась, пока шла на пляж.
Началась учёба. Как уже говорила, я никогда не была одна до того, как уехала в Казань. Всегда рядом были или мальчик, или подруги. Нужен был круг общения. Я проштудировала все стенды на предмет кружков, секций и сборищ. Всё, что зацепило из предложенного, – это хор и студенческий поисковый отряд «Снежный десант». Решила я податься в отряд. И кто знает, как бы повернулась моя судьба, если бы я таки дошла на встречу отряда. Но именно в это время «Десант» уехал в поход. А новоиспечённая подруга по группе предложила:
– Пошли в КИДиС? Мы ещё со школы там тусим, наша школьная учительница по русскому там руководитель.
– Что такое КИДиС? – заинтересовалась я.
– Это Клуб интернациональной дружбы и солидарности, – пояснила подруга. – Там много секций есть по странам. Есть Венгерская секция – туда приходят венгры, рассказывают о стране, так интересно, устраивают чаепития, вечера дружбы. Монгольская секция есть, Германская, Кубинская…
О, это было очень интересно! Конечно, я пошла. Кстати, в университете училось в то время много иностранцев. На факультете ВМК (вычислительной математики и кибернетики), куда поступила я, учились кубинцы, на историческом – афганцы, на филологическом – немцы…
…Поднимаемся мы на второй этаж, где находился кабинет КИДиСа, и наблюдаем такую картину: толпа девчонок окружила невысокого мужчину. Он был невероятно худой, но не щуплый, а как раз мускулистый, как бывают мускулисты люди, занимающиеся йогой или восточными единоборствами. Тонкокостный, смуглый подтянутый бородатый мужчина, на правой руке которого не было трёх пальцев. Были только мизинец и безымянный. Однако он нисколько не переживал и не комплексовал из‑за этого дефекта внешности, смеялся и чувствовал себя среди моря дев весьма уверенно. Держа за руку одну из девиц, он показывал на что-то, тыча в её ладонь оставшимся пальцем дефект-
ной руки.
Раздавались голоса:
– А посмотри мне, пожалуйста!
– Мне посмотри тоже, мне!
– А у меня что будет, посмотри!
Когда мы подошли, мне показалось, что время остановилось, потому что он посмотрел мне прямо в глаза и сказал:
– А вот ты – сетарае сиё. Чёрная звезда. Единственная из всех вас…
Что это значит? Сказать, что я была заинтригована – ничего не сказать. Он не смотрел мне пока на руку. Первый раз меня видит, не знает. И что вообще происходит?
Впоследствии он не мог мне сказать ничего вразумительного об этом моменте. Он его не помнил. Был ли он в трансе или просто это было очередное враньё, которое он мог придумывать на ходу всю жизнь и не помнить, – я не знаю. Но всё, что сказал мне он, посмотрев потом и мою ладонь, оказалось пророческим. Потом, когда мы были уже вместе, он никогда не гадал по руке и не признавался, что умеет это делать…
– Что такое чёрная звезда? – спросила я.
– Понимаешь, есть четыре типа звёзд: белая, синяя, красная и чёрная. Вот я – белая звезда. Белая – она ранимая, очень много переживает, её легко сломать другим звёздам. А чёрная – самая жестокая. Её никто никогда не сломает. Ну и, соответственно, синяя – более твёрдая по отношению к белой, а сломать её могут красная и чёрная. Красную – только чёрная… И ни одна звезда не отклоняется от своего пути…
Эту цитату из фильма «Безымянная звезда», сказанную Игорем Костолевским, он пронесёт через всю нашу совместную жизнь. Через те восемь лет, что мы прожили вместе. Он так и не смог меня сломать, как ни пытался. А очень старался, уж поверьте. Когда я стояла, избитая, посреди разгромленной комнаты, ушедшая в себя, но так и не взмолившаяся о пощаде, не проронившая ни слезинки, он сидел на перевёрнутом сломанном им шкафу, закрыв лицо руками, и причитал: «Ни одна звезда не отклоняется от своего пути…»
А пока мы даже не знакомы.
– Покажи свою руку… Ты скоро выйдешь замуж. Вот очень скоро. И знаешь… Когда ты будешь выходить замуж, поздравь меня, я тоже буду жениться в этот день. У тебя будет четверо детей. Два мальчика и две девочки. Хотя один мальчик умрёт. Первым родится мальчик…
Почему я не спросила, сколько детей будет у него? Было бы интересно сравнить сейчас. У меня трое детей: две девочки и мальчик. И да, я делала аборт. Возможно, это тот, третий мальчик? Интересное совпадение. Хотя первой у меня родилась девочка…
В тот день, сказав мне моё будущее, он больше со мной не общался. Его сразу же оттеснили от меня другие девчонки, которым жуть как было интересно узнать своё будущее.
– Кто это такой? – спросила я у завсегдатаев.
– Это Шахерзад, из афганского землячества. Он учится на истфаке на третьем курсе.
– Это имя такое?
– Нет, фамилия. Но у них принято звать по фамилии.
– Боже, какая несуразная фамилия. Ни одного приличного слога, – сказала я, не подозревая, что эту фамилию мне (а потом и моим дочерям) придётся носить восемь лет.
Нет, я не влюбилась. Но я была поражена и заинтригована. Он был очень ярким, в центре внимания всегда. Он пел индийские песни на хинди, которые были очень популярны в то время, играл на табла (ударный инструмент) и умел прекрасно говорить, чего мне всегда не хватало. Я как раз совершенно не умею говорить на публике, зато прекрасно могу выразить свою мысль на бумаге. Он хорошо говорил по-русски, хотя с небольшим акцентом. Но падежи применял правильно.
Впоследствии он скажет мне, что приметил меня сразу, что понравилась я ему сразу. Что он сказал своим друзьям, чтобы обратили внимание на меня:
– Куда вы смотрите? Зачем тебе эта Наташа. Вот на кого смотри: Нааастенка…
Именно так. Без мягкого знака. Никогда потом он не называл меня ни Асей, ни Настей. Он выбрал мне какое-то имя – никак не могу вспомнить какое. А я звала его Аджай. Сочетание «дж» произносится мягко одной буквой. Такой буквы просто нет в нашем алфавите. Скорее всего, это имя я выбрала после того, как он спел очень известную тогда индийскую песню из фильма «Танцор диско».
Что примечательно, до того рокового похода в КИДиС у меня состоялся разговор в группе, смыслом которого было: «Я никогда не выйду замуж за иностранца! Я патриот своей родины!» Судьба посмеялась надо мной! «Посмотрим!» – сказала она. Я вышла замуж 16 мая. «Вышла замуж в мае – будешь маяться всю жизнь…» – говорят в народе. И это правда.
А пока я не вылазила из КИДиСа, посещала все мероприятия. Этот клуб отмечал все праздники всех народов и национальностей. Особенно я любила ходить на праздники кубинцев. Боже, как они пели!!! Испанские песни под гитары, с маракасами, плакаты с изображениями Че Гевары и обожаемого всеми кубинцами Фиделя Кастро доставляли мне необычайное удовольствие.
У меня потом появилась подруга-кубинка. Её звали Лили. Яркая испанская внешность, копна густых по-африкански кучерявых длинных волос, узкие плечики и огромная попа, которую она носила с таким шармом, чуть косолапя ноги при ходьбе, что все видели в этом достоинство; белая кожа и русская речь на испанский манер с воздушным произношением: казалось, язык вообще не касается нёба при разговоре. Она жила с афганцем и любила его без памяти. Лили обожала нянчиться с моей новорождённой дочерью, надевать ей носочки, наряжать в платьица и мечтать, что у неё родится своя дочь.
– У меня будет одна дочь. Не люблю мальчиков. Их нельзя наряжать так, как девочек. И больше детей тоже не хочу. Одна девочка. И всё! Ася! Как я хочу девочку!!!
Судьбу нельзя дразнить. Ей суждено будет проводить любимого в Афганистан насовсем, без надежды на встречу, прожить год в ностальгии, пережить эйфорию его внезапного возвращения, выйти за него замуж, уехать в Москву за мужем, которого послали туда учиться в аспирантуре, и родить подряд двух мальчиков. Мы встретились потом только один раз в Москве, когда я оформляла визу в Афганистан на выезд.
– Ася, ты можешь себе представить? Я стала хозяйкой! Я научилась варить варенье! Я и варенье! Ты представляешь? – вдохновлённо с придыханием говорила мне она…
В общем, я практически перестала учиться, жила в КИДиСе, смотрела в рот Шахерзаду, когда он рассказывал очередную сказку из его жизни (про кино и съёмки). Про своё увечье он говорил с гордостью, рассказывал, что подорвался на мине. Правда ли это, я так и не узнала. Этими двумя пальцами он управлялся очень уверенно, держал ручку мизинцем и безымянным и писал каллиграфическим почерком арабскую вязь. А сигарету держал этими же пальцами фильтром наружу, а тлеющей стороной внутрь ладони. Всё это мне казалось очень очаровательным. Я узнала, что он любил девушку, которая училась с ним на одном курсе, в одной группе. У них была сумасшедшая любовь, они должны были пожениться, но она его бросила… Мне бы задуматься, с чего вдруг она его бросила. Но в моей голове гулял ветер восхищения, выметавший все сомнительные мыслишки и доводы рассудка и жаждавший новых историй и рассказов. Кааак он рассказывал! Когда она его бросила, Шахерзад загремел в психушку. С тех пор в землячестве друзья называли его «девона» с ударением на последний слог. В переводе – дурачок. И он вынужден был пойти учиться на курс ниже, поскольку его группа ушла вперёд.
Мне было так его жалко! Я настолько сильно впечатлилась его судьбой, что у меня родилось желание исправить эту несправедливость. «Я докажу, что наши девушки умеют любить и бывают верными. Я никогда тебя не брошу!» – простодушно решила я. И, конечно, когда он спросил: «Ты выйдешь за меня замуж?», я сразу ответила: «Да!» Без раздумий. В голове только одна мысль: «Я докажу».
Я была кроликом. Он – удавом.
Я не смогла тогда уйти домой из общаги. Впервые осталась у него ночевать. Он поставил меня даже не перед выбором – перед фактом: сегодня ты станешь моей. Говорят, что первый раз очень важен для женщины. Мой первый раз был ужасен. Я ничего не знала об этой стороне жизни и жутко боялась, говоря образно, что уже от более глубокого поцелуя родятся дети. Я стеснялась своего тела, меня напрягала обстановка, настойчивость и сам вид впервые мной увиденного взрослого мужчины без одежды. Я не чувствовала кроме страха ничего… Страх был так велик, что я не чувствовала даже боли… Когда всё закончилось, он расплакался. Он был уверен, что я вру, говоря, что у меня никого не было. И для него это было откровением. А меня затопила нежность, представляете? Желание что‑то там доказать и исправить, сделать его жизнь счастливой затопило меня снова. Нет, я не любила. Я его жалела. Я не видела в его поведении ничего ненормального, о чём мне все говорили. Мне не с кем было сравнить. «Вы просто не понимаете!» – думала я.
Меня пыталась предупредить его бывшая. Она позвала меня на разговор. Но я бесхитростно всё выложила будущему мужу. Он очень вдохновился и подготовил меня к встрече основательно. В итоге, когда я пришла к ней в комнату, я была настолько враждебно настроена и уверена в её желании снова сделать ему больно, что не слышала ничего из сказанного ею. «Он тебя бил? Так за дело ж! Он мне рассказал, ты не думай, что я не знаю!» Я не притронулась к чаю, что она мне налила. Она была моим врагом.
Моя свадьба была скромной – в комбинате студенческого питания. Трезвая свадьба. Тогда как раз ввели сухой закон. Достаточно скучная свадьба, поскольку никто не подумал о том, что гостей надо не только собрать – их ещё надо развлекать. Свадьба и не по нашим традициям, потому что присутствовали одни иностранцы практически и некому было эти традиции озвучить. И не по их традициям, поскольку КАК у них проводятся свадьбы, я узнала, живя в Афганистане. Это многослойное торжественное масштабное действо не имело ничего общего с моей свадьбой. Помню платье, на подол которого я всё время наступала, едва не падая каждый раз. Помню страстное желание, чтобы всё закончилось поскорее. Помню, что из «взрослых» на моей свадьбе была только одна преподавательница, не помню, как она затесалась к нам, студентам… Помню, что приехали две мои школьные подруги из Перми. Я первая из класса выходила замуж, и они привезли мне поздравления от одноклассников. Первая брачная ночь прошла в общаге за мытьём посуды, а потом все спали вповалку в одной нашей комнате. Не могу сказать, что меня что‑то напрягало. Я смотрела вперёд с оптимизмом.
Вот так началась моя семейная жизнь.
Глава 2.
ЯЧЕЙКА СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА
Я росла любимым и оберегаемым ребёнком в семье. У меня был старший брат, который всегда был для меня авторитетом. Но в моей семье каждый был сам по себе. Родители работали на секретных оборонных заводах, ничего о своей работе не рассказывали. Брат не рассказывал о проблемах своих, а я – о своих. Каждый как бы жил своей жизнью. Папа пытался расспрашивать: «Ну как у тебя день прошёл? Расскажи». Но я отмахивалась: «Всё отлично». Разговаривать по душам мы сможем намного позже, когда мне будет уже лет тридцать, а брату – тридцать пять. Уже и мама начнёт рассказывать о своей молодости, и папа, и брат вдруг откроется с беззащитной стороны, спрашивая советы у мамы, и я нет‑нет да и начну рассказывать о том, каково мне было жить там, в Афганистане. Наверное, когда я «дала стране угля», у родителей произошла такая встряска, что была пересмотрена вся жизнь и отношение к ней. Помимо созданных им мной моральных переживаний, надо сказать, я всем им сильно подгадила, эгоистично уехав в Афганистан. В то смутное время не только родителей могли уволить с секретных работ, но ведь и у брата могло накрыться всё будущее! Он тоже учился в Политехе на факультете достаточно секретном, связанном с двигателями… Но никогда мне никто не сказал ни слова в упрёк. Милые вы мои!
Вернёмся же к моей новосозданной ячейке общества. Когда я жила с родителями, моя задача была – учиться. Готовить и убираться меня не заставляли, и, соответственно, я этого делать не умела.
Первой проблемой, с которой я столкнулась в своей новой семейной жизни, была необходимость готовить! Поскольку в общаге невозможно было что‑то готовить впрок, так как было очень много голодающих гостей, готовить надо было три раза каждый день!!! Опять же готовить надо было что‑то отличное от предыдущего… Первый раз я чистила лук пять минут. Пока мне не показали, что можно отрезать верх и низ и тогда он почистится быстро.
Помню, пошла в отчаянии к девчонкам-соседкам на этаже:
– Слушайте, что можно приготовить из картошки? Жареную картошку я уже делала. Пюре было тоже.
Никто надо мной не посмеялся. На полном серьёзе организовалось рождение нового блюда в обсуждении трёх дев.
– Что ещё у тебя есть?
– Аджика, сухие травки.
– Лук есть?
– Есть. Ещё морковь есть.
– Попробуй всё порезать, смешать, пожарить и добавить воды немного. И потушить. Будет картошка, но уже не жареная! С бульоном!
Так родилось блюдо, которое мы готовили очень часто, потому что оно оказалось очень вкусным… Ну и, конечно, скороварка была главным агрегатом на кухне. Она была у всех афганцев. В ней готовили всё.
А ещё на кухне надо было караулить свою еду. Потому что, уйдя в комнату на пять минут, вернувшись, ты мог не найти свою еду на плите… Ох уж эти студенческие общаги!) ) )
Освоение азов кулинарии сопровождалось появлением блокнотика с рецептами, который используется мной и детьми до сих пор. Я вносила туда и рецепты афганской кухни, когда жила в Афганистане, и смотрела, как готовят национальные блюда восемь сестёр моего мужа и терпеливая милая свекровь. В Афганистане не принято готовить матерям, если уже есть взрослые незамужние дочери (а взрослые они уже в 13 лет), и тем более не принято готовить свекрови, если в дом приходят невестки. Но ради меня она готовила и показывала мне нехитрые блюда, вводя в курс дела.
Кстати, свёкор и свекровь приехали в СССР познакомиться со мной где‑то через полгода после нашей свадьбы. Было уже холодно, даже морозно. Но снега вроде не было. При такой погоде показ города сильно осложнялся, потому что в Афганистане нет морозов, всегда плюс и одежды подходящей у них не было. Мы искали, что им надеть, по общаге. Купить как‑то не пришло нам в голову, поскольку эта тёплая одежда нужна была временно. Тема денег не сказать, что стояла остро, поскольку мы оба получали стипендию. Я – 70 рублей (на ВМК стипендии были больше, чем на остальных факультетах), а муж как иностранец тоже получал деньги такого порядка.
Я ждала отца мужа с трепетом, потому что была наслышана о его суровом характере. Однако мне он показался милым и улыбчивым (как я ошибалась!). Родители не говорили по-русски вообще, и мы общались через мужа. Когда же я пошла за продуктами, а отец захотел пойти со мной посмотреть наш магазин, мы общались жестами. Помню, его очень впечатлил обычный наш гастроном, его ассортимент. Когда приехала в Афганистан, я поняла почему. Я также была впечатлена их магазином и невозможностью там что‑то купить. Во-первых, дорого, во-вторых, там нет товаров первой необходимости. За такими товарами – на рынок. Но зато там было всё, что нам и не снилось тогда. И памперсы, которых у нас не было, и упаковки печенья, которых мы не видели, и конфеты, которых у нас было не достать. Когда я купила в нашем магазине килограмм муки, свёкор с интересом и вопросом в глазах показал на пакетик пальцем:
– Ин чист? (Что это?)
– Мука. (Я показала руками, как мешу тесто.)
– Аааа, пудар! (Он подумал, что это какая‑то пудра, поскольку в Афганистане никто не покупает муку килограммами – только мешками.)
– Да-да! Пудар. (Я подумала, что пудар – это по-афгански мука.)
Вот и поговорили) ) ).
Следует сказать, что разговаривали мы с ним жестами очень много и много смеялись. Уж не знаю, понимали ли мы верно наши жесты, но было весело. Так мы разговаривали только в их единственный приезд к нам в СССР. Следующая наша встреча состоялась только в Кабуле, где он не вышел даже встретить меня и никогда больше не удостаивал своего внимания, поскольку там он был и царь, и Бог, и ему не положено было снисходить до какой‑то невестки-женщины, пусть даже она и жена старшего сына, а следовательно, главная невестка.
Помню, к их приезду я приготовила пельмени и, когда собралась их варить, подошла к ним и спросила:
– Сколько вы будете пельменей? (У меня дома было принято так спрашивать. Откуда ж мне, зелёной и неопытной, было знать о законах гостеприимства чужого государства?)
– Что она спросила? Сколько я буду? Сто, может, двести. Откуда я знаю? (Вольный перевод моего мужа.)
А ещё как‑то я сварила им борщ. У нас любят борщ. Я не знала, что в Афганистане совсем не понимают свёклу. Не едят её вообще. По крайней мере в тех семьях, с кем мне приходилось там пересекаться.
– Спасибо за свёклу! – сказал мне отец после обеда с иронией.
К чести родителей мужа следует сказать, они не высказали никакого недовольства ни тем, чем я их кормила, ни количеством еды. А порции я им давала как себе. И только приехав в Афганистан и увидев, СКОЛЬКО они едят, я поняла, что они были голодными всё время своего пребывания у нас. Не знаю, почему мой муж мне не помог советом…
Первый курс я окончила с грехом пополам. На сессии занималась в комнате, где всегда было полно гостей, все смеялись и громко разговаривали. С тех пор я научилась сосредотачиваться при любом шуме и отключаться, что мне очень помогает в жизни. И дети у меня впоследствии тоже научились спать при любых условиях за шторкой, несмотря на то что никто не понижал голос, а порой и играл на гитаре. Это уже было после нашего возвращения из Афганистана, когда мы жили в семейном общежитии, но любовь к гостям у афганцев была неистребима. А гостям замечания делать было нельзя!
А пока сессия закончилась, мы женаты всего пару месяцев, детей у нас ещё нет, муж мой собирается на лето домой в Афганистан, родители его ещё к нам не приезжали, они ещё даже не знают о моём существовании. А я собираюсь в стройотряд, организованный клубом КИДиС, в совхоз «Масловский», собирать фрукты-ягоды.
Кто ж мог знать, какие меня там ждут приключения, которые поставят наш брак под угрозу развода, и какой скандал разразится! Но мы пока были в неведении…
Глава 3. СТРОЙОТРЯД
Стройотряд – это круто! Стройотряд – это весело! Там можно заработать деньги!!!
Всё это крутилось в моей голове, когда собирала манатки в поездку. Мой брат рассказывал о стройотряде очень интересно. Он ездил туда в своё время, строил что-то. Разнорабочим, конечно, но привёз достаточно денег, чтобы купить первую в нашей жизни магнитолу «Аэлита». Это была роскошь!!! Поскольку в то время иностранную музыку можно было слушать только после двенадцати ночи в радиопрограмме «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады», мы
с нетерпением ждали ночи, чтобы ровно в двенадцать включить магнитолу на запись. И у нас стали копиться кассеты с музыкой! Уже потом он купит себе большой катушечный магнитофон, а эту магнитолу отдаст мне. Я была крутая! Я носила её в школу на дискотеки, и свои кассеты тоже…
В Масловку ехало много народа из КИДиСа. Точнее сказать, крайне мало было левого народа. Почти все друг друга знали. А кто не знал – перезнакомился. У студентов это быстро и просто.
Руководила отрядом очень заводная девчонка – Рамзия. У неё всегда были организаторские способности, она была заводилой во всех мероприятиях клуба, именно она спасла мою свадьбу от скуки, организовав какие‑то конкурсы, когда поняла, что ещё немного и все уснут за столами. Она очень ценила и уважала моего мужа как артиста, как яркого и броского мужчину, я подозреваю, она была даже в него влюблена. И если бы он сделал предложение не мне, а ей, уверена, она бы не отказалась. Она знала моего мужа задолго до меня, она знала его бывшую, она знала его историю… Но произошло то, что произошло, а Рамзия не была завистливой или злобной. Она была классной!!! Она переключилась на дружбу, раз ей предлагали только дружбу, и была нам хорошим другом.
Была там моя близкая на тот момент подруга Регина (имена я изменяю, поскольку моя избирательная память повадилась стирать всю информацию, которая несёт в себе негатив. Вот я до сих пор не могу вспомнить, каким же именем звал меня мой муж. Память блокирует эту информацию). Была отличная девчонка Даша, с которой я и Шахерзад дружили в КИДиСе.
Почему я отмечаю именно этих людей? Потому что они были непосредственными участниками последующих событий.
Нас поселили то ли в школе, то ли ещё в каком заведении, там был коридор с большими кабинетами, в каждом из которых было полно голых панцирных кроватей. Наши кровати были застелены. Все девочки жили в одном большом кабинете, все мальчики – в другом.
Кормили нас на убой первым, вторым и компотом. Правда, платно. Заподозрив неладное, когда нам даже на завтрак принесли мясные котлеты, Рамзия пошла считать деньги, и выяснилось, что если мы так продолжим кушать, то доплачивать после окончания работы придётся уже нам совхозу, а не наоборот. Поэтому в меню, к огромному огорчению руководителей совхоза, были внесены сильные корректировки. Однако в итоге нам всё равно заплатили не особо много – магнитофон не купишь. Но не в деньгах счастье, были уверены мы все.
А ещё нам на поруки был отдан какой‑то трудный подросток. Так сказать, на перевоспитание. Уж не знаю, кто кого воспитывал, но, забегая вперёд, скажу, что именно он учил нас правильно прятать банки с вареньем в рукавах курток, когда в конце срока стройотряда мы работали на заводе, производившем варенье, где клеили этикетки на банки. Когда всё вскрылось, нас вызвали на ковёр, где отчитали: «Вы бы спросили, мы бы вам так отдали варенье! Зачем вы крали???» Нам было очень стыдно.
