Buch lesen: "Танец для зверя"

Пролог

Я никогда не верила в «восточную сказку». В детстве меня не вдохновляли ковры-самолёты, волшебные лампы и джинны. К слову, за всю свою жизнь я не посмотрела ни одного турецкого сериала. Единственное, от чего мой пульс начинает биться чаще - боль. Когда в восемь лет я впервые села на шпагат — не потому что хотела, а потому что тренер сказала «сядешь или уйдёшь», — я поняла, что тело можно гнуть и подчинять. Тогда я и почувствовала, что такого рода власть над собственным телом поистине упоительна. Сейчас мне двадцать семь и я работаю в «Невском бризе» — фитнес-центре, где аренда каждого грёбаного квадратного метра стоит как чья-то месячная зарплата. Мои клиентки — жёны банкиров, любовницы чиновников и девочки с папиными кредитками. Они приходят ко мне с одним запросом: «Сделай меня гибкой». И я делаю, конечно же. Тело — это мышцы с сухожилиями, красивое мясо. Но сейчас не об этом.

Четыре с половиной часа полёта в эконом-классе были самой лёгкой частью пути, как оказалось позднее. Сухой воздух кондиционера в видавшем виды микроавтобусе до Мардина ярко контрастировал с пыльной удушающей жарой снаружи.

Никогда не планируйте отпуск в Турции в июле, если не хотите почувствовать себя запекающейся курочкой в аэрогриле.

Бесконечность по серпантину в купе с периодически накатывающей тошнотой и вот я здесь, потная и обессиленная. В Мардине я по одной причине: Лейла. Подруга из прошлой жизни, когда у меня ещё были иллюзии о беспечности бытия и большой и яркой любви, единственной и на всю жизнь.

Дурочка, конечно.

Три года назад она неожиданно укатила в Турцию, оставив мне короткую записку, спешно нацарапанную на обратной стороне квитанции за электричество на кухонном столе в нашей убогой однокомнатной квартирке на окраине Питера, которую мы снимали вскладчину. Ей пообещали золотые горы и престижную работу, а потом она пропала.

Но кто я такая, чтобы её осуждать?

После окончания местного колледжа мы с Лейлой почти два года скитались по низкооплачиваемым подработкам в различных второсортных клубах, она танцуя на устаревшей сцене под убогое музло в свете неоновых ламп, а я, разнося дешёвое пойло и протирая столы. Когда наши пути разошлись, признаюсь, мне было не сладко, периодами даже голодно, но это подстегнуло меня из кожи вон вылезти и найти хорошо оплачиваемую работу. Соискателей на мою должность было много, но видимо я поразила работодателя своей искренней пямолинейностью и идеальной гибкостью. Так я и оказалась в «Несвком Бризе», и это лучшее, что со мной могло случиться за всю мою никчёмную жизнь. Год назад Лейла объявилась, и мы постепенно наладили наше общение. А месяц назад она предложила приехать к ней во время отпуска. «Отдохни, Крис. Смени картинку. У нас здесь весело». Я согласилась, потому что не хотелось проторчать в свой единственный в году отпуск в Питере со своей подругой «депрессией» за пересмотром фильмов и ведром сливочного пломбира.

Мардин встретил меня не открыткой, а пощечиной. Едва я вышла из кондиционированного нутра машины, как воздух, нагретый каменной пустыней, ударил в лицо сухой и плотной волной. Ветер здесь не пахнет жасминовыми садами и пряным кофе — он пахнет напалмом и доисторической эпохой. В нем смешались сушёный навоз, оседающий пылью на губах, жирный дым от уличных мангалов, где мясо шипит на углях, и терпкая горечь старой извёстки. Этот запах въедается в одежду, в кожу, в память, перебивая все романтичные ожидания. Пока подъезжали к месту назначения, я «любовалась» грязными холмами. Они были грязными, облезлыми, словно старая шкура гигантского зверя, которую долго палило солнце. Ни травинки, ни кустика, только рыжая, спёкшаяся земля, растрескавшаяся от жары. Казалось, сама почва здесь умерла еще до того, как родился этот город.

Лейла, блять, и куда ты меня затащила?

И тут он возник — не вырос, не открылся, а именно *повис*. Мардин не стоит на скале, он прилеплен к ней, как осиное гнездо, как нарост из золотистого известняка. Дома громоздятся друг на друга, цепляются карнизами и террасами, готовые в любой момент соскользнуть в пропасть. Город — это вертикальный лабиринт. Узкие проходы между каменными стенами настолько тесны, что я могла коснуться локтями обеих сторон. Здесь нет зелени, нет спасительной тени деревьев; только колючая проволока на крышах да чахлый инжир, ютящийся в расщелине, как выживший после бомбежки. Камень правит балом: он дышит, хранит эхо шагов и отражает солнце так беспощадно, что даже закрыв глаза, видишь оранжевые круги.

Днём Мардин — это раскаленная сковорода. Воздух дрожит, плавится, стирает горизонт. Кажется, что время здесь остановилось, застыв в зное. Но с закатом солнце уходит резко, как выключают свет, и город накрывает промозглая, липкая сырость. Холод просачивается сквозь кладку, поднимается из подвалов и цистерн, заставляя зябко кутаться в плед, который еще час назад казался лишним. Это не вечерняя прохлада — это дыхание подземных рек и древних склепов.

С обрыва, с самой высокой точки города, внизу расстилается Месопотамская равнина. Она лежит передо мной, серая и плоская, без единого намёка на жизнь. Равнина напоминает экран мёртвого телевизора — такая же безжизненная, мутно-пепельная, с едва заметными рябью линий и пятнами высохших русел. Она бесконечна в своей тоске, и, глядя на неё, начинаешь верить, что мир действительно плоский и обрывается где-то там, за горизонтом.

Где-то в этом мареве, говорят местные, проходит граница с Сирией. Я вглядываюсь в дымку, пытаясь представить там танки, вспышки, гул самолётов. Мое воображение услужливо рисует картины войны, но единственное, что нарушает тишину, — это далёкий, надрывный лай собак. Они перекликаются между холмами, их голоса разносятся над пустотой, заполняя её собой. Город висит между безмолвием равнины и этим звериным лаем, который звучит здесь более реально, чем все новости с передовой.

Мардин не красив, он монументален в своей суровости. Он не приглашает, он ставит условия. И впервые за долгое время я чувствую себя песчинкой, зажатой между раскаленным камнем и серой бесконечностью, откуда уже веет вечностью...