Buch lesen: "Возрождение"

Глава

Я родился и вырос в городе. Кажется, раньше у него было название, но сейчас за ненадобностью его имя упоминается редко — да и от города уже толком ничего не осталось, кроме бетонных коробок зданий. Раньше они защищали нас своими стенами, а теперь грозят обвалами. Поначалу выжившие спешно покидали поселения, забывая их, словно страшный сон. Опасность там подстерегала на каждом шагу: если ты, замотав лицо всем чем можно, не заразишься чумой или другими болезнями, распространяемыми от тысяч разложившихся трупов, то можешь попасть в ловушку или будешь убит другим человеком. Просто так, за твои красивые ботинки, рюкзак, или из-за его страха за собственную жизнь.

Существовало несколько основных правил, которые следовало соблюдать, чтобы выжить. Первое из них гласило: «Если хочешь жить — ни с кем не разговаривай». Второе — «Увидел людей — беги». Третье правило предостерегало от посещения мест, где могли находиться выжившие. Конечно, это был далеко не полный список, но остальные правила так или иначе вытекали из этих. Благодаря их соблюдению я и выжил.

Помнится, я бежал из города и в каком-то переулке столкнулся с парнем. Он был напуган не меньше моего, но в руках держал ружьё. Отчего-то он не выстрелил. Я сжимал в руке кухонный нож. Я замер от страха тут же нарушив все свои правила, ноги будто налились свинцом. Приблизиться для удара я бы не успел, не получив дуплетом в живот. Я уже почти ощутил дырку от выстрела в своем животе и представил как оттуда вываливаются кишки, а я окровавленными руками пытаюсь запихнуть их обратно. Мы смотрели друг на друга, и никто не решался сделать первый шаг. А потом раздался выстрел, и парень упал замертво. Я лишь заметил, как из его шеи фонтаном брызнула кровь. Мне повезло: стрелявший выбрал из двух зол большее. С бездыханного тела я схватил торбу и, пытаясь выдернуть из мертвой хватки ружьё, едва тоже не словил пулю, пролетевшую в сантиметре от головы. Я упал. Взгляд мой остановился на нескольких деревьях, росших на краю переулка. Что было сил я рванул туда. Откуда-то сзади раздался выстрел. Стрелок вновь промахнулся. Я бежал до тех пор, пока не упал без сил. Лишь тогда я огляделся по сторонам и спрятался в разросшемся кустарнике. Вокруг не было слышно ничего, кроме моего дыхания, и впервые за долгое время я заплакал. Это было больше похоже на вой отчаянья; в немом вопле была и тяжесть пути, и разочарование последних дней, и даже неудавшаяся попытка прихватить ружьё, патроны от которого я высыпал из торбы на землю. Благо в ней, помимо боезапаса, оказались рыбные консервы — не бог весть что, но голодную смерть можно было отсрочить ещё на несколько дней. К тому же рыбный день вполне мог разгрузить организм от надоевшей тушёной говядины.

Роковая встреча породила для меня ещё одно правило — никогда без надобности не появляться на открытых участках.

Жизнь в городе, пусть и разрушенном, имела множество преимуществ. Хотя бы только потому, что там было проще найти еду. И если поначалу провизии хватало всем и выжившие даже делились ею, сообща выходили на раскопки руин или сбивались в группы для разведки уцелевших зданий, то спустя год разговоры стали короткими, и еду больше никто не спрашивал. Многие предпочитали забирать её силой, делая это с бездыханного тела.

Никакого кодекса чести не существовало, и зачастую выживших нельзя было сравнить даже с хищными зверями.

Не знаю, везде ли было одинаково и чем была вызвана такая неоправданная жестокость: то ли это последствия катастрофы сказались, то ли причина крылась в чем-то ином, но убивали и женщины, и дети. Угроза в городе могла прийти из любого угла, закоулка, подвала. Многие попросту где-то прятались и выжидали, пока жертва сама не попадёт им в руки. Кто-то делал ловушки, а некоторые просто раскидывали в открытом месте еду и ждали, пока голод и людская жадность сделают своё дело.

Чудом выбравшись из этого кошмара, я ещё долгое время не мог спать больше нескольких беспокойных минут и постоянно просыпался в холодном поту. Пока было светло, я мог себя контролировать, но с наступлением темноты, когда на охоту выходили все мои страхи, отходя ко сну, я вставлял себе в рот кляп, опасаясь, что закричу и тем самым выдам своё местоположение. А просыпаясь я с трудом разжимал онемевшие пальцы, сжимавшие рукоять ножа. И присушивался к звукам.

В один из полных кошмаров дней я принял решение покинуть городские окраины и двинулся прочь — навстречу дикому зверю, в коем осталось больше людского, чем в людях, которых я покинул. Так я и шагнул в неизвестность леса.

Человеческая жизнь теперь имела крайне низкую цену. Вероятно, оттого, что люди почувствовали свободу, и из-за своих страхов посчитали, что лучше уж лишить жизни другого, чем иметь малейшую вероятность самим стать жертвой. Даже передвигаясь по лесу, я нашел несколько трупов, и вряд ли они хоть один из них оказался самоубийцей. В доказательство последнего я обнаружил, что из припасов этих несчастных странным образом исчезало всё съестное и необходимое для выживания в дикой природе и оставались только разбросанные по округе ничего не стоящие тряпки.

Самым страшным временем суток для меня по-прежнему оставалась ночь. Катастрофа хоть и была глобальной, но сказалась она лишь на людской жизни. Если что-то и изменилось в природе, то это было незаметно — по крайней мере здесь. В лесу всё так же пели птицы, встречались грызуны и насекомые. Днём он был полон жизни и звуков, которые прогоняли одинокое отчаяние даже из головы такого безумца, как я. Но стоило солнцу зайти, как и в этом месте жизнь замирала, рождая почти полную тишину ночи. Я двигался до тех пор, пока шумы и шорохи не становились наваждением, и хруст ветки под ногой, усиленный воображением, не казался выстрелом, а далёкий вой зверя — людскими голосами. Когда уже было трудно хоть что-то разглядеть и когда паранойя окончательно спутывала тени, я останавливался на ночлег, предпочитая засыпать в наскоро подвешенном к высокой ветке гамаке, нежели в разобранной палатке, в которой можно было никогда больше не проснуться, пополнив число обречённых лежать в дремучем лесу.

На худой конец, заночевать можно было и в спальном мешке: предварительно углубившись в какую-нибудь яму, присыпав себя листьями, накрывшись ветками, а то и вовсе сделав нору и спрятаться в ней, как животное, вдыхая запахи прелой листвы, ощущая тепло и влажность, исходящие от чёрной, почти маслянистой почвы.

Слово «сон» было сильным преувеличением. Скорее всего, сном я называл состояние бреда, когда организм обессилел, а мозг ещё довольно ясно соображал, посылая сигналы о возможной опасности вымотанному телу. Каждые несколько минут открываешь глаза, поворот головы, темнота, тишина — и снова проваливаешься в беспамятство. И опять так же по кругу: глаза, голова, темнота... И так до тех пор, пока усталость полностью не возьмёт над тобой верх. А потом светает. Вылезаешь, стряхивая с себя листья, гусениц, муравьёв, и идёшь дальше.

Может быть, все эти меры безопасности были излишними, но я склонен думать, что благодаря их выполнению я всё ещё жив, а многие другие — нет. Отойдя на достаточное расстояние от поселения, я достал измятую бумажную карту местности, найденную в одном из рюкзаков менее удачливых товарищей, и со взглядом знатока принялся её рассматривать обращая внимание на непонятные пометки карандашом, сделанные предыдущим владельцем. Я двигался в направлении, которое раньше знал, но никогда не ходил здесь пешком, а лишь проезжал по шоссе на автомобиле. Как человеку, всю жизнь прожившему в городе, идея жизни в сельской местности всегда меня пугала и казалась спуском в первобытность. Но сейчас, когда всё так поменялось, я готов был уцепиться и за эту соломинку. Я нашёл на карте населённый пункт, мысленно прикинул, насколько далеко смог зайти за эти дни, и в итоге не нашёл ничего лучшего, чем выйти на шоссе и двинуть вдоль него в качестве ориентира, боясь попросту заблудиться в лесу и сгинуть в буреломе — что, возможно, в сложившейся обстановке было бы не самым худшим исходом. Идти пришлось долго, несколько раз преодолевая желание повернуть обратно. Уже затемно какая-то невидимая рука вывела меня к небольшому холму. Я прошёлся вдоль растущего молодняка и упёрся в остов автомобиля.

Осмотрев находку, я прикинул, что это не самое плохое место для ночлега, к тому же окружённое со всех сторон деревьями и мелкой порослью, скрывающей машину от посторонних глаз. Разложив переднее сиденье, я скинул с него рваный подсумок и стряхнул пыль, как можно удобнее расположился и провалился в сон.

Открыв глаза, я потёр затёкшую шею — утреннее солнце нещадно светило в глаза. Сон на мягком кресле был в радость, но тело за время странствий, видимо, привыкло к мучениям: выбравшись из машины, я опёрся на раскалённый капот, пытаясь разогнуться до хруста в суставах. Потерев заспанные глаза, я прислушался к странному шуму, доносившемуся с шоссе.

Судя по всему, по дороге что-то двигалось, но это не было похоже на гул двигателя автомобиля, а больше походило на лязг и скрежет, будто кто-то тащил за собой по асфальту железяку, а та издавала раздражающий звук.

Я взобрался по насыпи, стараясь не вызвать обвал щебня, так тихо, насколько это было возможно. То, что предстало моим глазам, вызвало инстинктивное желание вжаться в землю. В пятидесяти метрах по дороге катилась процессия металлолома. От маленького мотоцикла до здоровенного грузовика, казалось, все это собрали из ржавого хлама.

Впереди двигалась машина на гусеницах — вернее, гусеницы были лишь в её основании. На них держалась проржавевшая цистерна. Над ней были наварены металлические конструкции, площадки и несколько самодельных солнечных панелей. А сверху этого нагромождения металлолома крепилась кабина от подъёмного крана, украшенная яркими фонариками и огоньками. Как я ни старался, но водителя этого странного транспортного средства разглядеть так и не смог. К этой штуковине была прицеплена автоцистерна с надписью «Собственность компании "Заслон"». За ней двигалась целая вереница разнообразных диковинных механизмов: на одни были установлены колёса разного размера, другие и вовсе на первый взгляд никаких колёс и гусениц не имели, в некоторых кабины были заварены снаружи стальными листами, а в одной из штуковин вместо колеса тащился ствол вековой сосны, служившее, судя по всему, точкой опоры. Что-то мерцало, мигало, гремело. Всё это походило на какой-то парад самодельной техники из разряда «сделано из того, что было». Проводив взглядом эти чудные самоделки, я задумался, почему не видно ни одного управлявшего ими человека. Казалось, будто они движутся сами по себе.

Пропустив этот парад, я вдохнул сильный запах резины и мазута, исходящий от этой стальной процессии, едва не оглохнув от грохота и лязга металла. Инстинктивно нащупав рукоятку ножа на поясе, я попытался успокоить свой учащённый пульс. Я прятался в придорожных кустах, пока машины не проехали мимо, и лишь пропустив их на безопасное расстояние, решил двинуться за ними в надежде поживиться чем ни будь из их запасов.

Колонна ползла медленнее пешехода. Спустя два часа такого преследования в голову закралась мысль, что людей в этой колонне нет или они прячутся внутри всей этой нелепой брони. Передвигаться с черепашьей скоростью по опасной дороге, где каждый куст служит укрытием для стрелка, не имело ни малейшего смысла. К тому же человеческое терпение не безгранично, и если бы эти машины управлялись людьми, думаю, такая скорость движения вызывала бы массу гнева и ругани. За все время я не увидел ни тени в мутных окнах, ни выброшенного на дорогу окурка.