Buch lesen: "Четыре угла моей клетки"

ДИСКЛЕЙМЕР

Внимание: вход только для взрослых.

Эта книга – не развлечение для слабонервных. Она не для тех, кто ищет сладкие сказки о любви. Она для тех, кто готов заглянуть в тёмную комнату собственных желаний и не отвернуться.

Здесь нет места ханжеству. Здесь кровь путается с потом, стоны – с мольбами, а боль становится синонимом удовольствия. То, что вы держите в руках, – исповедь женщины, которая потеряла себя в жизни четверых мужчин. И не захотела возвращаться.

На этих страницах вы найдёте психологическое напряжение, нецензурную лексику и острые ситуации. Это художественное исследование грани, за которой кончается «нормальность» и начинается честная правда о желании быть любимой.

Если вы младше 18 лет – закройте книгу. Если ваша психика не готова встретиться с тенью – отложите.

Если же вы чувствуете, как внутри отзывается запретный ток, – входите.

Но помните: обратной дороги нет.

С уважением и без капли сожаления,

Анита Вихрева

ПРОЛОГ: ШРАМЫ, КОТОРЫЕ ПОМНЯТ ТЕПЛО ЧУЖИХ РУК

Я никогда не думала, что буду скучать по запаху чужого пота.

По тяжести чужого тела, прижимающего меня к матрасу так, что трещат ребра. По грубым пальцам, которые сжимают мои запястья. По этой странной, животной тишине, которая наступает в комнате, когда четверо мужчин просто смотрят на тебя – и ты понимаешь, что ты не человек. Ты – вещь. Ты – центр их вселенной. Ты – то, ради чего они здесь.

Я скучаю.

Это самое страшное признание в моей жизни. Я сижу сейчас в своей стерильно-белой квартире, где пахнет дорогим кофе и одиночеством, и мне физически не хватает запаха их кожи. Того особого, терпкого аромата, который остается после часа ожидания. Когда они просто сидят вокруг, пьют виски, перебрасываются фразами, а я – на полу, на коленях, и жду.

Жду, когда один из них соизволит вспомнить, что я здесь.

Это хуже, чем наркотик. Это хуже, чем голод. Потому что голод можно утолить. А эту пустоту между ног – нельзя. Она растёт, она давит, она возвращается снова и снова.

Я закрываю глаза и вижу их руки.

Четыре пары рук. Я научилась различать их вслепую. По температуре кожи. По силе нажатия. По запаху.

Первые руки – горячие, сухие, с мозолями на костяшках. Руки человека, который убивал. Я узнала это позже, когда увидела его без маски. Но тогда, в темноте, я просто чувствовала, как эти руки сжимают мое горло ровно настолько, чтобы перекрыть кислород, но оставить сознание. Чтобы каждый мой вдох был заслугой. Чтобы я понимала: ты дышишь, потому что я разрешаю.

Вторые руки – прохладные, с длинными пальцами пианиста. Они не торопились. Они изучали. Эти руки могли час гладить мою щеку, пока другие брали мое тело грубо и жадно. И от этой нежности было больнее всего. Потому что, когда пианист касался меня, мне хотелось плакать. Мне хотелось рассказать ему, как мне страшно. Как мне стыдно. Как мне нравится то, что они со мной делают. Но я молчала. Потому что слова были запрещены.

Третьи руки – тяжелые, влажные, нетерпеливые. Они всегда приходили первыми. Они никогда не ждали. Эти руки срывали с меня одежду, не заботясь о пуговицах. Разрывали кружево, потому что процесс расстегивания казался им слишком долгим. От этих рук пахло табаком и потом, и этот запах въелся в мои волосы так глубоко, что я отмывала его неделями. Но он возвращался. Во снах.

Четвертые руки… О, четвертые руки были самыми страшными. Потому что они редко ко мне прикасались. Они просто лежали на подлокотниках кресла, расслабленные, спокойные, пока остальные трое делали со мной все, что хотели. И только когда я уже была на грани – на том тонком волоске, за которым начинается безумие, – эти руки поднимались. И один жест. Один короткий жест решал все.

Продолжить. Остановиться. Сделать больно. Сделать сладко.

Они называли меня по-разному.

Грубый звал меня грубыми словами. Это звучало презрением и страстью одновременно. Когда он шептал мне это на ухо, я ненавидела его. И захлёбывалась этой ненавистью.

Нежный звал меня «Алиса». Только по имени. Никаких ласковых прозвищ.

Просто имя. Но в его устах мое имя звучало как молитва. Как будто я была не пленницей, не игрушкой, а… чем-то большим. И это ломало меня сильнее, чем кулаки Грубого.

Провокатор звал меня «девочка-шампанское». Потому что, когда он касался меня языком «там», я начинала дрожать и пузыриться, как открытая бутылка. Он любил это слово. Он любил смотреть, как я «выдыхаюсь» в его руках.

Холодный… Холодный не звал меня никак. Он просто смотрел. И в этом взгляде было все.

Я пыталась убежать. Дважды.

Первый раз я добежала до конца коридора. Меня поймали за волосы, прижали к холодному полу, и Грубый не дал мне уйти. Чтобы знала. Чтобы помнила. Я помню, как царапала ногтями плитку, а он смеялся.

Второй раз я не добежала даже до двери. Просто села у стены и заплакала.

Потому что поняла: бежать некуда. Даже если я вырвусь, я всю жизнь буду искать их руки. Их запах. Их голоса.

Самое страшное случилось на двадцать третий день.

Я проснулась ночью одна. Впервые за все время комната была пуста. Я села на кровати, накрываясь простыней, и вдруг поняла, что мне… холодно.

Не от воздуха. От пустоты. От того, что рядом никого нет.

Я ждала. Считала удары сердца.

Они пришли под утро. Все четверо. Мокрые от дождя, злые, напряженные. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается горячее облегчение. Они вернулись. Они не бросили меня.

Холодный подошел первый. Опустился передо мной на корточки. Взял мое лицо в ладони. Посмотрел в глаза так, что у меня остановилось дыхание.

– Ты плакала, – сказал он. Это не был вопрос.

Я молчала.

– Почему?

Я не знала, как объяснить. Что я плакала не от страха. Не от боли. Я плакала оттого, что проснулась одна. Что мне не хватало их рук. Их запаха. Их жестокости.

– Потому что… – мой голос сорвался. – Потому что я думала, вы ушли.

В комнате повисла тишина. Такая густая, что ее можно было резать ножом.

А потом Грубый рассмеялся. Коротко, зло.

– Слышали? – сказал он, обращаясь к остальным. – Она боялась, что мы ее бросили. Не сбежать – бросили.

Нежный опустил глаза. Провокатор улыбнулся своей кривой улыбкой. А

Холодный все смотрел на меня. Долго. Изучающе.

– Знаешь, что это значит, Алиса? – спросил он тихо.

Я знала. Но не могла сказать вслух.

– Это значит, – он провел большим пальцем по моей нижней губе, —

что клетка закрылась не снаружи. А здесь.

Он коснулся пальцем моей груди. Там, где бешено колотилось сердце.

Я закрыла глаза. И впервые в жизни не захотела, чтобы этот кошмар заканчивался.

* * *

Сейчас я пишу эти строки спустя полгода. Я свободна. Я на свободе.

Я сижу в кафе, пью латте, смотрю на прохожих. Нормальная жизнь.

Нормальные люди. Нормальные мужчины, которые спрашивают разрешения, прежде чем прикоснуться.

Меня тошнит от их вежливости.

Потому что каждую ночь я возвращаюсь туда. В ту комнату. На тот пол. Под их руки.

И самое страшное – я не хочу просыпаться.

Это не роман. Это не исповедь. Это попытка понять: я жертва или соучастница собственного падения? Они сломали меня или достали ту, настоящую, которую я сама боялась в себе увидеть?

Меня зовут Алиса. Мне двадцать семь лет. Я архитектор. Я строю дома, в которых люди будут жить счастливо.

А сама живу в клетке из воспоминаний.

И ключ – у них.

Четверо.

Четыре угла моей клетки.

Четыре мужчины, которые знают мое тело лучше, чем я сама.

Четыре бога, которым я молилась, лежа на холодном полу.

Если ты читаешь это, девочка, – лучше закрой книгу.

Но если ты хочешь узнать, как пахнет страх, смешанный с желанием, —

читай дальше.

Но помни: обратной дороги нет.

Я предупредила.

ГЛАВА 1: ОШИБКА В НАВИГАТОРЕ, ИЛИ ДОРОГА В АД

Я ненавижу субботние вечера.

Нет, неправильно. Я их обожаю. Потому что именно в субботу вечером я могу наконец остаться одна. Без клиентов, без подчинённых, без вечного «Алиса Владимировна, посмотрите проект». Без мужчин, которые смотрят на меня с вожделением, но боятся подойти – слишком дорогой костюм, слишком холодный взгляд, слишком длинные ноги в слишком короткой юбке, которая кричит «трахни меня», но лицо за стеклянной стеной говорит «даже не пытайся».

Я знаю этот эффект. Сама его создавала годами. Идеальная внешность —

идеальный щит.

Сегодня я выключила телефон ровно в семь. Приняла ванну с пеной, пахнущей лавандой и ложью. Надела шёлковый халат цвета слоновой кости, который стоит половину моей зарплаты, и теперь сижу в кресле у панорамного окна с бокалом совиньона.

За стеклом – Москва. Огни, пробки, чужие жизни. А здесь – тишина.

Такая плотная, что звенит в ушах.

Я делаю глоток вина и чувствую, как кисловатое послевкусие разливается по языку. Вино дорогое, правильное, как всё в этой квартире. Семьдесят квадратных метров идеально выверенного минимализма. Белые стены, чёрная кожа дивана, ни одной пылинки. Дизайнерский свет. Картина, которую я купила на аукционе, потому что надо было купить хоть что-то, чтобы заполнить пустоту.

Пустота не заполняется.

Я ставлю бокал на стеклянный столик и провожу пальцами по своему запястью. Там, под тонкой кожей, бьётся синяя жилка. Я считаю удары.

Шестьдесят два в минуту. Идеальный покой.

Если бы он знал, что творится внутри.

Внутри – субботний вечер длится уже тридцать лет. Внутри – дикая, голодная женщина, которая хочет быть нужной. По-настоящему. Чтобы грубо. Чтобы до слёз. Чтобы утром не могла ходить.

Но эту часть себя я держу на коротком поводке. Она живёт в самой дальней комнате моего подсознания, и я кормлю её только раз в месяц – когда позволяю себе принять душ с дорогой вибрационной игрушкой, закусив губу, чтобы не закричать.

Стыдно? Конечно, стыдно. Мне, успешной женщине, архитектору с именем, в тридцать лет удовлетворять себя – одной. Это же пик женского счастья, правда?

Я усмехаюсь своим мыслям и беру телефон. Машинально открываю сайтзнакомств. Пролистываю анкеты. Красивые лица, накачанные торсы, умные слова о «поиске второй половинки». Врут. Все врут. Они хотят одного, а пишут другое. Как и я.

Знакомый айтишник с работы, Дима, уже месяц шлёт мне сердечки. Он милый.

У него чистые кроссовки и ироничные очки. Он наверняка будет сперва долго целовать, спрашивать «тебе приятно?», а потом кончит за три минуты и извиняться. И я должна буду гладить его по голове и говорить «ничего страшного, милый, всё хорошо».

Тошнит.

Я закрываю приложение. Смотрю на часы. Двадцать два сорок семь.

В голову лезет дурацкая мысль: «А что, если бы я могла сейчас оказаться где-то далеко? В лесу? В доме без связи? Чтобы кто-то сильный просто взял меня за шкирку и…»

Я обрываю себя. Хватит. Это всё вино и овуляция.

Иду в спальню. Ложусь на свежие простыни, пахнущие кондиционером.

Закрываю глаза.

В голове – белый шум.

* * *

Утро воскресенья началось с того, что мой навигатор сошёл с ума.

Я собиралась на встречу с заказчиком за город. Элитный посёлок в сорока километрах от МКАД, новый проект – дом в стиле хай-тек. Дорого, богато, безвкусно, но кто я такая, чтобы спорить, если платят нолями.

Я выехала в одиннадцать. Солнце слепило, навигатор спокойным голосом вёл меня по трассе. Потом вдруг перестроил маршрут: «Объезд, движение затруднено». Я послушно свернула на второстепенную дорогу, потом ещё на одну, потом в лес.

Асфальт кончился. Потянулась грунтовка с глубокими колеями. Я чертыхнулась, но поехала дальше – не разворачиваться же. Связь начала пропадать. Сначала прерывалась музыка, потом замолк навигатор. Телефон показывал «нет сети».

Я остановилась. Вокруг – сосны, тишина, ни души.

– Чёрт, – сказала я вслух.

Голос прозвучал глупо и одиноко.

Я развернула карту на телефоне – она не грузилась. Попыталась вспомнить дорогу назад, но лес вокруг выглядел одинаково со всех сторон.

Паника подступила к горлу липким комком. Я не из тех, кто паникует, но здесь, в этой зелёной глуши, без связи, без ориентиров, я вдруг почувствовала себя маленькой и беспомощной.

– Ладно, – сказала я себе. – Просто поеду прямо. Где-то же должна быть трасса.

Я поехала.

Через двадцать минут лес расступился. Я выехала к высокому каменному забору с коваными воротами. За забором угадывался дом – большой, старый, дореволюционной постройки. Ворота были приоткрыты.

Я остановилась. Сердце забилось чаще. С одной стороны – хотелось развернуться и уехать подальше от этого места. С другой – внутри шевельнулось странное любопытство, почти детское.

Я вышла из машины. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громом.

Пахло хвоей, прелой листвой и чем-то ещё – сладковатым, дымным.

Я толкнула ворота. Они со скрипом подались.

За ними оказалась длинная аллея, ведущая к дому. Дом был красив —

благородная архитектура начала прошлого века, колонны, лепнина, но краска облупилась, кое-где торчали доски. Место казалось мёртвым.

Я сделала несколько шагов. Потом ещё.

И вдруг услышала голоса.

Мужские. Низкие, спокойные. Они доносились из-за поворота.

Я замерла. Разум кричал «уходи», но ноги словно приросли к земле. Голоса приближались.

Первый, что я увидела, – это глаза. Серые, холодные, как зимнее море.

Они смотрели на меня из-под густых бровей без удивления, без злости, без ничего. Просто смотрели, словно знали, что я приду.

Потом я увидела остальных.

Четверо мужчин стояли полукругом в двадцати шагах от меня. Разные. Один

– крупный, широкоплечий, с руками, которые, казалось, способны гнуть арматуру. Другой – худощавый, бледный, с длинными пальцами, нервно теребящими край куртки. Третий – с хитрой, почти мальчишеской улыбкой, рыжий, веснушчатый, совсем не страшный. И тот, первый, – с серыми глазами, седой висок, властное лицо.

Они молчали. Я молчала.

Тишина длилась вечность.

Потом рыжий шагнул вперёд и улыбнулся шире.

– Заблудилась, красавица? – спросил он.

Голос у него был мягкий, почти ласковый. Но от этого ласкового тона по спине побежали мурашки.

Я должна была ответить. Сказать что-то вежливое, извиниться, развернуться и уйти. Но язык прилип к нёбу.

Сероглазый подошёл ближе. Остановился в шаге от меня. Он был высоким, выше меня на голову, и от него пахло дорогим одеколоном, табаком и ещё чем-то диким – лесом, свободой, опасностью.

– Ты дрожишь, – сказал он.

Это не был вопрос. Это был констатация факта.

– Холодно, – выдавила я.

Он усмехнулся. Одним уголком губ.

– Нет, не холодно.

Он поднял руку и медленно, не спрашивая разрешения, провёл пальцем по моей щеке. Палец был горячим, шершавым, и от этого прикосновения у меня подкосились колени.

– Интересно, – проговорил он, словно размышляя вслух. – Ты вся дрожишь, но не отводишь взгляд. Не убегаешь. Не кричишь.

Он обернулся к остальным.

– Смотрите. Она пришла сама.

Крупный мужчина хмыкнул. Худощавый опустил глаза. А рыжий всё улыбался, и от этой улыбки у меня внутри всё сжималось в тугой узел.

– Я… я просто искала дорогу, – наконец выговорила я. Голос прозвучал жалко, по-детски. – У меня навигатор сломался. Можно я позвоню?

– Можно, – легко ответил сероглазый. – Проходи в дом.

Я должна была отказаться. Должна была развернуться и бежать со всех ног.

Но тело не слушалось. Ноги сами сделали шаг вперёд.

Рыжий взял меня под руку, словно мы были старыми знакомыми.

– Пойдём, пойдём, – заворковал он. – Чайку попьёшь, согреешься.

Тут недалеко. Машину потом заберёшь.

Я оглянулась на свою «ауди», оставшуюся у ворот. Солнце отражалось от капота. Последний кусочек нормального мира.

Сероглазый перехватил мой взгляд.

– Не бойся, – сказал он. – Машина никуда не денется. Как и ты.

Последние слова он произнёс так тихо, что я могла бы ослышаться. Но я не ослышалась.

Мы пошли к дому.

Внутри пахло сыростью, деревом и чем-то ещё – может быть, временем.

Интерьер был странной смесью запустения и дорогой старины: резные буфеты, тяжёлые портьеры, и рядом – современный диван, ноутбук на столе, бутылка виски.

Меня усадили в кресло. Рыжий исчез на кухне, звякнул посудой. Крупный встал у двери, скрестив руки на груди. Худощавый сел в углу и уставился в пол.

А сероглазый опустился напротив меня, в такое же кресло, и стал рассматривать. Долго, внимательно, словно я была экспонатом в музее.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Алиса.

– Алиса, – повторил он, пробуя имя на вкус. – Красиво. Алиса в

Стране чудес. Только чудеса здесь будут другие.

Он достал пачку сигарет, закурил, не спрашивая, не курю ли я. Выдохнул дым в сторону.

– Ты знаешь, где находишься?

– Нет.

– Это частное владение. Очень частное. Сюда не ездят просто так.

– Я случайно. Я уеду сейчас.

– Уедешь, – кивнул он. – Обязательно уедешь. Но не сразу.

В комнату вошёл рыжий. Поставил передо мной чашку чая – обычного, в обычной керамической кружке. Я вцепилась в неё пальцами, ища тепло.

– Пей, – сказал сероглазый. – Пей, не бойся. Чай не отравлен.

Пока.

Рыжий хихикнул. Крупный у двери даже не шелохнулся.

Я поднесла кружку к губам. Чай был горячий, сладкий, с мятой. Я глотнула, и тепло разлилось по животу.

– Зачем я здесь? – спросила я, чувствуя, как паника отступает, сменяясь странным спокойствием. – Чего вы хотите?

Сероглазый затянулся, медленно выпустил дым.

– Хороший вопрос. Чего мы хотим?

Он посмотрел на остальных. Крупный пожал плечами. Худощавый поднял глаза и встретился с ним взглядом. Рыжий облизнул губы.

– Мы хотим, – сказал сероглазый, – поиграть.

– Во что?

– В прятки. В догонялки. В правду или желание. – Он усмехнулся. – Ты же любишь игры, Алиса? Такие красивые девочки, как ты, всегда любят игры.

– Я не играю, – отрезала я.

– Ошибаешься. Ты только и делаешь, что играешь. В успешную женщину. В холодную стерву. В ту, которой никто не нужен. А внутри, – он ткнул сигаретой в мою сторону, – внутри у тебя пожар. Я вижу.

Я поперхнулась чаем.

– Ты ничего не видишь.

– Вижу. Твои глаза горят. Ты боишься, но не уходишь. Ты хочешь чего-то, чего сама себе боишься признать.

Каждое слово вбивалось в меня, как гвоздь. Я хотела встать, уйти, но тело отказывалось повиноваться.

– Заткнись, – прошептала я.

– Не хочешь слышать правду? – он подался вперёд. – Тогда зачем ты здесь? Ты могла уехать, как только увидела ворота. Могла развернуться и забыть дорогу. Но ты вошла. Ты пришла к нам. Потому что устала врать.

Я молчала.

Рыжий подошёл сзади и положил руки мне на плечи. Я дёрнулась, но его пальцы сжались, удерживая.

– Нежная, – прошептал он мне на ухо. – Какая же ты нежная. Хочешь, я покажу тебе, каково это – быть настоящей?

Я зажмурилась. Внутри боролись страх и что-то другое, тёмное, жаркое, что просыпалось только ночью, в одиночестве.

– Открой глаза, – приказал сероглазый.

Я открыла.

– Оставайся здесь, – сказал он. – А мы решим, что с тобой делать.

Я сглотнула.

– А если я откажусь?

– Тогда мы поможем тебе. Но помощь будет грубой. Выбирай.

Я посмотрела на дверь. Крупный мужчина стоял там, как скала. На окнах – решётки, я только сейчас заметила. Телефон остался в машине.

Я была одна. Четверо против одной.

Но самое страшное – где-то в самой глубине что-то молчало. Не протестовало. Просто молчало.

Сероглазый смотрел на меня долго, потом кивнул.

– Тогда добро пожаловать домой, Алиса.

Он провёл рукой по моему плечу. Кожа горела под его пальцами.

А когда он открыл глаза, в них было выражение, от которого у меня остановилось сердце.

– Просыпаемся пацаны, – бросил он через плечо. – У нас же гостья.

Рыжий метнулся к двери. Крупный отошёл от проёма.

А я сидела и с ужасом понимала: я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу, чтобы они пришли. Все.

И они пришли.